Только спустя время нашла в его интервью разгадку этого «аскетизма»: «Вот все говорят, что театр — это дом. Так вот Армен Карапетович Гулакян, мой ереванский педагог, мне объяснил: «Театр — это театр, а дом — это дом. И боже упаси тебя после спектакля лишнюю минуту задержаться в театре! Особенно в буфете». Армен Борисович так и жил. Никогда не приходил задолго до начала, чтобы настроиться, подготовиться, «войти в образ». Он и так был готов. Ему хватало времени, чтобы одеться и выкурить сигарету перед выходом на сцену.
Он играл на уровне ядерного реактора. Не тужился, не искал в себе «зерно роли». Настоящий Джига! Заканчивался спектакль, реактор тут же выключался. Он умел укротить эту бешеную энергию. Ему не надо было долго отдыхать в гримерке, отходить от сложной роли. После представления он тут же исчезал. «Где Джига?» — а он уже летит на съемки фильма. Режиссер был в панике:
— Как же вы появитесь перед камерой без репетиции?
Армен в ответ обаятельно улыбался:
— Все будет хорошо!
Восточный Лис умел со всеми договариваться. Он снимался два дня, а потом исчезал бесследно. И уже мчался на съемки другой картины.
После окончания ГИТИСа я пришла в Маяковку уже в штат. Начались репетиции спектакля «Завтра была война». В начале сезона в фойе театра повесили портрет молодой актрисы Елены Мольченко. И вдруг ко мне подходит Армен Борисович. «Здравствуйте, — слышу знакомый голос за спиной. Поворачиваюсь. — Я проходил мимо твоего портрета в фойе... — Пауза. — Простоял у него пять минут». Я была начинающей актрисой, он был уже знаменитым актером. От волнения я сморозила какую-то глупость типа «теперь можно цветочки положить». Он улыбнулся и пошел дальше. Долго потом гадала: что же он имел в виду?
Прошло время. В какой-то передаче о Джигарханяне зашла речь о его матери, показали ее портрет. Меня как кипятком ошпарило. Мы не то чтобы с ней очень похожи, но сходство, безусловно, было: прямой строгий пробор, черные волосы, овал лица. А еще мы обе Елены Васильевны...
