Он играл для меня на синтезаторе песни Лары Фабиан и Элтона Джона. Уверял, что влюбился с первого взгляда еще в Таиланде и хочет сына: «Не сомневаюсь, ты наконец родишь мне мальчика!»
И я решила, что этот мужчина — моя судьба. После отъезда подруги осталась во Франции еще на три недели. Мы потрясающе провели время. Жили на яхте Уильяма, спали на матрасе прямо на палубе, под звездами. Когда вернулась в Питер, начались бесконечные разговоры по скайпу. Приходилось, конечно, трудновато — я не выпускала из рук словарь, но казалось, хорошо понимаю душу Уильяма, читаю по глазам. Наняла репетитора для занятий французским — общаться стало легче. Хотелось, чтобы и любимый учил русский, но он говорил, что наш язык чересчур сложный.
На католическое Рождество я снова отправилась во Францию: Уильям купил мне билет, жаждал познакомить с семьей. Все говорило о серьезности намерений. Его родные живут в Лионе, а по крови они итальянцы. Маме Луане, наверное, около восьмидесяти, она передвигается в инвалидном кресле, но остается стопроцентной женщиной: всегда при макияже, в роскошных серьгах, благоухает духами.
Встретили меня очень тепло. Приехали брат Уильяма с семьей, две сестры с детьми. В рождественскую ночь все обменялись подарками и довольные разошлись по спальням.
Утром просыпаюсь от того, что Уильям мечется по комнате как лев в клетке, лицо напряженное. Бросает нервно: «Доминикана! Тебе нравятся черные!» Поскольку французский я знала еще неважно, сначала решила, что перевела неправильно. Но нет: он вспомнил, как однажды я ему говорила о своем путешествии в Доминикану пару лет назад. Вот из этого самого рассказа Уильям вдруг сделал очень странный вывод.
Так я узнала, что он патологически ревнив. Решили съездить в Альпы покататься на лыжах. Зашли там в ресторанчик. Вдруг замечаю, что Уильям разозлился. Спрашиваю, что случилось. А он кивком головы показывает на мужчин за соседним столом:
— Ты мечтаешь с ними познакомиться!
— Да я их вообще не заметила!
— Не ври!
От такого Отелло, конечно, следовало бежать, и чем быстрее, тем лучше. Но дело в том, что вспышки гнева проходили у него быстро. Уильям становился нежен, смотрел на меня виноватыми глазами, просил прощения: «Ты такая красивая, все оборачиваются. Я боюсь тебя потерять». Бывало, даже плакал от раскаяния. И я думала: никто и никогда меня так сильно не любил, надо потерпеть, Уильям убедится, что никто кроме него мне не нужен, и успокоится.
