В апреле 1917 года знаменитый авиаконструктор Игорь Сикорский вел под венец невесту — ему скоро исполнится 28 лет, и он был по уши влюблен. 17-летняя Ольга была очаровательна: стройная, ясноглазая, тоненькая как тростинка, и жених держал ее руку бережно, словно птичку: сильно не сожмешь, но и разжать пальцы боязно — вдруг вспорхнет...
Над их головами несут венцы, Игорь искоса поглядывает на свою нареченную: боже, как же хороша… Вдруг ее фата вспыхивает, как брошенная в камин газета: Ольга Синькевич неосторожно повернула голову, и свадебный убор задел церковную свечку.
Жених срывает фату, бросает ее на пол и топчет ногами. Родня тревожно перешептывается: «Дурной знак…» Осекшийся было священник продолжает венчание, молодые обмениваются кольцами, и их объявляют мужем и женой. Вышедшая из церкви Ольга бледна как снег, испуган и Сикорский. Никто не знает, что он верит в приметы и записывает сны, которые считает вещими, — сейчас Игорь старается не подать виду, что сцена в церкви потрясла его до глубины души.
Свадьба рассаживается в пролетки, лошади мотают гривами, хлопают кнуты извозчиков — им велено ехать в киевский дом Сикорских на Большую Подвальную, там уже накрыты столы. Игорь Сикорский приехал в Киев из Петербурга совсем недавно: столица голодает, люди с вечера занимают очереди у булочных и мясных лавок, а Киев пока живет спокойно и сыто. На столах расставлены бутылки с шампанским и жареные поросята, вареный осетр, рагу из рябчиков: отец Игоря, известный профессор-психиатр Иван Алексеевич Сикорский, вполне состоятелен, свадьбы единственного сына он ждал долго и денег не пожалел. Приглашенные из соседнего ресторана официанты дожидаются гостей с переброшенными через согнутые в локтях руки салфетками — это особый киевский шик. Гости поднимаются по лестнице, входят в гостиную, рассаживаются. Друг и патрон Сикорского, председатель правления концерна Русско-Балтийский вагонный завод Михаил Шидловский, произносит первый тост:
— …Хочу выпить за гения русской авиации! Счастья ему и его прелестной жене! Ура! Многая лета!
Отец невесты, священник Федор Синькевич, подхватывает густым басом, словно поет в церковном хоре:
— Многая лета!
Игорь и Ольга Сикорские приходились друг другу сродни, их отцы были большими друзьями, к тому же известными на всю Россию монархистами. Иван Сикорский — крупный ученый, но он был правительственным экспертом в скандальном деле Бейлиса, а Федор Синькевич — одним из идеологов «черной сотни»: в 1917 году с такими убеждениями можно безопасно жить разве что в далеком от политических страстей Киеве. После Февральской революции фамилия отца стоила Игорю Сикорскому карьеры, он бежал из Петрограда, опасаясь больших неприятностей, и пересиживал смутные времена в родном Киеве... Здесь все так же, как было в детстве: по вечерам в гостиной разжигают камин, кухарка по-прежнему печет пироги с вишней, отец до полуночи корпит над своими рукописями. Так было и в ту пору, когда он еще не уехал из дома и ходил на занятия в Политехнический институт: прилежно учился, готовился стать инженером, втайне мечтая о другом. Первые сделанные из реек и полотна самолеты осваивали воздух, это было модно, «люди-птицы» вызывали всеобщий восторг, и он тоже хотел подняться в небо на собственном самолете.
Игорь часами сидел в городской библиотеке, конспектируя труды теоретиков авиации, дома мастерил модели летающих машин — сперва совсем маленькие, потом побольше. Отец не возражал, когда он оставил институт и отправился на стажировку в Париж, — знаменитый авиатор Фердинанд Фербер взял его в ученики. В Политехнический институт Сикорский так и не вернулся; из Франции он привез авиационный мотор и начал строить самолет.
— …Горько! — это крикнула сестра Елена, он обнял свою жену и поцеловал в губы, холодные и неподатливые. В этот момент Игорь подумал, что взял в жены ребенка, — как-то они уживутся? До сих пор женщины занимали его мало, о женитьбе он и не думал.
Игорь Сикорский сделал стремительную карьеру в авиации, его пленяли высота, плывущая внизу земля, бьющий в лицо ветер, на женщин попросту не было времени. После того как взлетели его первые самолеты, Сикорский открыл собственную авиационную мастерскую и начал строить аппараты для богатых пилотов-любителей, сам принимал участие в гонке за рекордами. Самолет Сикорского С-6 установил 2 мировых рекорда скорости, и молодого авиатора заметили в столице. Михаил Шидловский позвал Сикорского в главные конструкторы воздухоплавательного отделения Русско-Балтийского вагонного завода, поддержал и выделил деньги на строительство грандиозного четырехмоторного самолета. «Русский витязь» был так велик, что многие считали его конструкторской ошибкой: гигант с пассажирской каютой, спальными местами, невиданным на аэропланах 1913 года туалетом никогда не оторвется от земли. Но самолет оказался очень хорош в воздухе, вслед за ним появился еще больший «Илья Муромец». Таких машин до этого никто не строил. Аэродром посетил сам царь, осмотрел диковинного «Русского витязя», сфотографировался с Сикорским и пожаловал ему выложенный бриллиантами золотой портсигар с императорским вензелем.
Удача несла его на своих крыльях, и казалось, так будет всегда: когда началась мировая война, «Муромцев» заказывали десятками. Ни один из них немцы так и не сбили, самолет был сверхнадежен и неуязвим…
...Тут отец невесты, Федор Синькевич, встал и произнес длинную речь: он расхваливал старого друга, Ивана Алексеевича, поднявшегося из низов духовного сословия и ставшего знаменитым психиатром, затем перешел на зятя, назвав его «славой России». Игорь Сикорский от неловкости побагровел и начал вертеть в пальцах вилку: он не любил лесть, к тому же теперь это просто нелепо.
Прежней России больше нет, и он стал изгоем — перед отъездом из Петрограда ему пришлось прятаться на аэродроме, в старом самолетном ящике.
Несколько лет до этого все газеты писали о перелете Сикорского на «Илье Муромце» — он побил несколько рекордов сразу, преодолел грозовой фронт и ликвидировал аварию. У самолета едва не отвалился один из моторов, и механик прямо в полете вылез на крыло и закрепил двигатель. В то время Сикорский был любимцем репортеров, но потом все изменилось...
...За окнами стемнело, блюда опустели, у официантов сбились на бок галстуки-бабочки, усталые гости начали расходиться. Михаил Шидловский, друг и патрон, за которым в Петрограде шла настоящая охота — он был крупным капиталистом, в войну стал еще и генералом, — вышел с Сикорским на балкон. Они ослабили галстуки, расстегнули фраки, каждый держал в руке по рюмке с коньяком. Захмелевший Шидловский уверял молодого друга, что скоро все наладится...
— …Вот вы говорите, вам не простят того, что ваш отец свидетельствовал против левых на политических процессах, — все это вздор, батенька. Кадеты ли будут у власти, или даже большевики — все равно без вас не обойдутся…
— Но рабочие выгнали меня с завода, сказав: «Иди, куда хочешь…» Мне еще повезло: директора завода они выкатили за ворота на тачке и скинули в грязь!
— Это неизбежные издержки революции, они пройдут. Помните: главное в жизни — это семья. Берегите свою прелестную жену…
Позже Сикорский часто вспоминал об этом разговоре.
...В 1921 году, полуголодный, усталый, отчаявшийся, он шел на случайную работу — лекция в русской эмигрантской школе принесет немного денег, их хватит на несколько дней. Он уже начал привыкать к Нью-Йорку, но толчея на улицах, потоки машин, вечно спешащие, не обращающие друг на друга внимания люди по-прежнему угнетали. В кармане потертого пиджака лежало чудом пришедшее в Америку письмо из Киева: сестра Елена писала, что отец умер за день до того, как взявшие город красные пришли его арестовывать. Узнав, что профессора Сикорского больше нет в живых, комиссар взглянул на тело и плюнул покойнику в лицо.
Сестра писала и о бывшей жене — у Ольги все хорошо, она работает в политуправлении, недавно ее видели на Крещатике в кожанке и с маузером на боку. Говорят, ее теперешний муж какой-то важный комиссар...
Вскоре после свадьбы они разбежались, номинально, правда, оставаясь супругами, — в хаосе тех лет было не до развода... Что поделаешь, Ольга и впрямь была чересчур молода. В их кругу Игорь считался знаменитостью, легендой, его внимание льстило Ольге, и она приняла это за любовь.
Потом морок рассеялся, и юная жена увидела, что рядом с ней растерянный человек, не принимающий происходящего. А Ольга — живая, увлекающаяся, доверчивая... Сперва ее увлекла революция, а потом и какой-то революционер…
Когда они расставались, Сикорского мучило то, что ему никогда больше не удастся увидеть дочь, — Тане было меньше года. Но остаться в Киеве Игорь не мог, у большевиков имелись к нему счеты, выбраться из России можно было лишь длинным, окольным путем — через занятый бывшими союзниками Архангельск. Дорога была долгой и опасной, поезда брались с боем, в вагонах свирепствовал тиф. Подвергнуть такому риску ребенка он не мог, как дочку будет воспитывать Ольга, не представлял — за ней и самой-то нужен присмотр… Но сестра писала, что сейчас девочка у нее, — Ольга занята революцией, и ей не до детей. Что ж, в таком случае за Таню он может быть спокоен. Елена — верный друг и всегда ему помогала: когда Игорь только начинал делать свои первые самолеты, она отдала ему деньги из своего наследства… Так, думая о своем, сутулясь, то и дело прикасаясь к карману, в котором лежало письмо сестры, он добрел до улицы, где размещалась русская школа «Наука». Поднялся на второй этаж, постучал в дверь учительской, вошел… И замер на пороге: дожидавшаяся его классная дама была так хороша, что у него перехватило дыхание.
Правильные черты лица, большие ясные глаза… Нет, дело, наверное, в другом: он сразу почувствовал, что она добра и заботлива, что это человек, предназначенный ему судьбой, — и остановился перед ее столом словно вкопанный, не зная, как заговорить.
Лекция прошла замечательно, дети русских эмигрантов слушали Сикорского разинув рты, а когда он закочил свой рассказ, учительница угостила его чаем. Девушку звали Елизавета Семенова, в Америке русские имя и фамилия превратились в Элизабет Симеон. Барышня Семенова бежала в США с Дальнего Востока, из Благовещенска: ее семья погибла, и она эвакуировалась вместе с полевым американским госпиталем, где работала медсестрой. Прощаясь, Игорь предложил ей встретиться в выходные, погулять по Центральному парку. Так начался их роман...
В Америку Сикорский приехал, потому что все другие двери оказались закрыты. Кончилась война, и во всем мире перестали строить огромные самолеты. Его повсюду знали, репутация Сикорского была блестящей: в Англии и Франции проектировали супербомбардировщик по чертежам «Муромца», французы собирались заказать русскому конструктору самолет под уже пущенную в производство огромную бомбу. Он приехал в Париж, проект вскоре был готов, но, после того как подписали перемирие, лег под сукно. Время пассажирских лайнеров еще не пришло, позже напишут, что в двадцатые годы Сикорский опережал свое время. Но заказов не было не только на большие машины, но и на легкие авиетки. Во время войны выпустили десятки тысяч самолетов, рынок мирного времени не мог их переварить.
Так обстояли дела в Европе, но у Игоря оставалась надежда на США, страну огромных капиталов и больших возможностей. В Нью-Йорк Сикорский приехал с деньгами, полученными за французский проект, сейчас они подходили к концу. Заказов не было, американцев не интересовали самолеты. Он перебивался уроками математики, читал лекции, из гостиницы переехал в маленькую квартирку и на еду тратил не больше 80 центов в день. Русских эмигрантов в США было немного, и все они выживали, как могли: бывшие офицеры работали шоферами, ученые преподавали в школах, пытались заниматься сельским хозяйством. Большинство знало Игоря Сикорского: он был местной знаменитостью, гордостью маленькой русской общины. За день до того, как Игорь познакомился с Елизаветой, в его квартирку на 24-й улице пришли трое знакомых со странным предложением: эмигранты решили построить самолет.
Сидя в его кухоньке, где с трудом поворачивался один человек, визитеры уверяли, что соберут деньги. По десять, двадцать пять, тридцать долларов — те, кто их сдадут, станут акционерами фирмы и в случае успеха вернут их с лихвой. А пока что они будут строить самолет. Ему не придется нанимать рабочих, они все сделают сами… Сикорский попытался объяснить, что людям, никогда не державшим в руках отвертки и гаечные ключи, это не удастся, но гости были настойчивы:
— …Это наш единственный шанс, вместе мы победим!
Он так и не согласился, и сейчас, когда понравившаяся ему женщина расспрашивала о том, что он собирается делать в Америке, Сикорскому показалось, что он совершил глупость. Той ночью ему приснился сон, запомнившийся навсегда: у необычного, обшитого дюралюминием самолета со стремительными обводами стоял Шидловский, на груди которого расплывалось кровавое пятно. Большевики расстреляли его в 1919 году, лицо Шидловского было смертельно бледным, губы еле шевелились. Бывший патрон говорил, что нельзя опускать руки: надо бороться, свою Россию Игорь сможет построить и здесь… Потом Сикорский увидел собственную свадьбу: все было как тогда, в 1917-м, только вместо Ольги Синькевич под венец с ним шла Елизавета. Проснувшись, он долго лежал, представляя новый самолет: тот будет не слишком большим, двигатели они поставят подержанные, со списанных военных машин — так выйдет дешевле… Тем же утром Игорь позвонил одному из вчерашних гостей и сказал, что принимает предложение.
Компанию Sikorsky Aero Engineering Corporation зарегистрировали только через 2 года, в 1923-м. Название компании было громким, зато на банковском счету у акционеров лежало всего лишь 800 долларов. Строить самолет начали, надеясь на русское «авось» и удачу конструктора. Аппарат, который Сикорский проектировал, получался таким, каким он увидел его во сне, — машина вышла красивой. Строить ее пришлось на принадлежавшей одному из эмигрантов куриной ферме в Лонг-Айленде, в сарае. Детали собирали на автомобильных свалках, покупали на распродажах. Когда банковский счет компании совсем опустел, выручил композитор Сергей Рахманинов. Самый знаменитый из русских эмигрантов в США купил акций на пять тысяч долларов и вошел в правление, став вице-президентом, — так они спаслись от финансовой катастрофы и получили отличную рекламу.
3 мая 1924 года самолет выкатили на взлетную полосу, 20 чумазых и счастливых русских рабочих набились в пассажирский салон, рассчитанный на 15 человек.
Позже Сикорский признался, что у него просто не хватило духу прогнать их оттуда: люди отдали этой машине все, и у них есть право на первый полет… Он сам сел за штурвал S 29A, поднял перегруженную машину в воздух — аэроплан пролетел несколько метров и рухнул на землю. К счастью, никто не погиб, но машина сильно пострадала: был погнут пропеллер, помяты крылья, отвалился двигатель. К середине лета они все восстановили, и аппарат поднялся в воздух. Самолет получился отличным, ему была суждена долгая жизнь. Сикорский сам перевозил на нем грузы, сделав около 200 коммерческих полетов. Потом машину продали известному летчику Роско Тернеру, а свой век она закончила в кино. В фильме «Ангелы ада» самолет Сикорского сыграл роль супербомбовоза немецкого кайзера, был сбит и взорвался.
Все эти годы он пытался развестись с Ольгой, но у него ничего не получалось. Сикорский был верующим человеком и признавал лишь церковный развод, но как церковь может развести человека, живущего в США, с коммунисткой из Советской России? Позже будут говорить, что он искал подходящих священников в СССР, но их все время арестовывали. В конце концов Сикорского и Ольгу развел американский епископ — к этому времени у жены уже была другая фамилия, ее новый муж служил на советско-румынской границе. Вот только имя того епископа так и осталось неизвестным, и многие сомневались в том, был ли этот развод на самом деле. В 1924 году Игорь женился на Елизавете, чуть позже в Нью-Йорк приехали его сестры, с собой они привезли его маленькую дочь Татьяну.
Мать отдала девочку сестре Сикорского: у нее была совсем другая жизнь, к тому же второй муж не принял ребенка от белогвардейца. Визы сестрам Игоря не дали, и Ольга сама провела их через границу — шли вброд через днепровские плавни, в обход красноармейских караулов. Когда впереди показался румынский берег, Ольга в последний раз поцеловала девочку и простилась с ней навсегда. Больше Сикорский ничего о первой жене не слышал, не знал, жива ли, или ее погубили репрессии 30-х и война. Время от времени он видел сон — 1917 год, Киев, церковь, их венчание, Ольгу охватывает пламя — вслед за фатой загорается платье, и она превращается в столб огня… Утром ему казалось, что Ольги скорее всего уже нет в живых.
Елизавета оказалась идеальной женой, она заботилась о нем как нянька, родила ему четверых прекрасных сыновей, но дочь его так и не приняла. Ее воспитывала сестра, и, встречаясь с Таней во время семейных праздников, на Рождество и дни рождения, Игорь поражался ее сходству с матерью. У них были прекрасные отношения, при встречах дочь целовала его в щеку и называла «папочкой», и все же она оставалась чужой. Вторая жена окутала его любовью, как ватой, не подпуская к нему других людей: во время обедов стояла за его спиной, чтобы вовремя поменять тарелку, но при этом их дом стал ее королевством и последнее слово всегда оставалось за Лизой.
Первый самолет не принес Sikorsky Aero Engineering Corporation больших денег, зато он сделал фирме рекламу. Потом Сикорский проектировал и строил авиетки, и его машины неплохо расходились. Настоящий успех пришел после того, как они начали строить гидросамолеты — «летающие лодки», авиаяхты для богатых путешественников — машин такого класса в мире еще не было. Они могли садиться на бурную воду, могли выползать на берег, для них не был нужен причал. Вслед за пилотами-любителями к ним начали обращаться авиакомпании, но те заказывали совсем другие машины. К концу 30-х годов компания Игоря Сикорского производила огромные многомоторные «летающие лодки», предназначенные для полетов через Атлантику.
Все происходило быстро: еще в 1924-м они с Елизаветой снимали дощатый домик в Лонг-Айленде, возле фермы, где строился его первый американский самолет, а в 1928-м у него были уже собственный завод в Стратфорде, штат Коннектикут, и особняк на окраине. В Стратфорд перебралась вся русская команда Сикорского, американским инженерам, которых он брал на работу, приходилось учить русский язык. Жителей Стратфорда поражали странности русских: поначалу они были бедны, как церковные мыши, но раз в год обязательно устраивали большой бал. Фраки, вечерние платья, шампанское, вальс и мазурка: электрики и слесари, в иной жизни гвардейские офицеры, юристы и университетские ученые, целовали ручки конторщицам, у которых тоже было иное прошлое. Аборигены, никогда не вылезавшие из джинсов и ковбоек, сплетничали: эти сумасшедшие бросают деньги на ветер, неудивительно, что они прошляпили революцию!.. Но дела у компании Sikorsky Aero Engineering Corporation шли все лучше и лучше, вскоре у сотрудников появились хорошие дома и дорогие автомобили, Стратфорд украсил православный храм — Святого Николая, за городом строился дачный поселок Чураевка. Потом компанию Сикорского приобрела огромная United Aircraft and Transport Corporation, и он построил для нее несколько легендарных самолетов. Огромные «летающие лодки» пользовались такой же репутацией, как и роскошные океанские лайнеры: комфорт, безопасность, великолепная отделка — слово «Сикорский» стало синонимом качества и надежности,
А сам он превратился в символ городка: всегда аккуратно одетый, подтянутый джентльмен с усами, подстриженными щеточкой, приходил на работу засветло, уходил поздно вечером — по нему можно было сверять часы. Он шел на завод, держа под мышкой тяжелую трость, вежливо приподнимал шляпу, раскланиваясь с горожанами. А между тем этот человек, согласно донесениям агента, внедренного в фирму к Сикорскому, мало того, что был видной фигурой в нескольких белогвардейских организациях — Государевом Совещании, Русском национальном союзе в Америке, Союзе русских государевых людей имени великой княжны Киры Кирилловны, — ему принадлежал детально разработанный план свержения советской власти. Сикорский якобы предлагал построить эскадру из нескольких десятков тяжелых самолетов и выбросить десант на Кремль — он верил, что после этого в стране начнется восстание…
Экипажи могли составить рабочие его завода, бывшие офицеры белой армии. Они-де по-прежнему рвались в бой. До захвата Кремля дело, конечно, не дошло, но когда в 30-е годы завод в Стратфорде посетила советская делегация во главе с Туполевым, инцидента избежать не удалось. Пока Сикорский принимал Туполева в своем кабинете, его рабочие заспорили с советскими инженерами о жизни в СССР и в конце концов схватились с ними врукопашную, дерущихся еле удалось разнять. На прощание Сикорский попросил Туполева разузнать о судьбе Ольги. Тот обещал, но так ему и не ответил. Вернуться на Родину было нельзя, вести из прошлого не приходили — порой ему казалось, что он всю жизнь провел в Америке… Что ж, здесь к нему пришли настоящая всемирная слава, богатство и почет.
Трансатлантические летающие лодки строились небольшими сериями: билеты на них стоили дорого, дорого обходилось и штучное производство, после войны их начали вытеснять турбовинтовые лайнеры. К этому времени у Сикорского была готова новинка, продолжение его давних, юношеских разработок: первый вертолет был спроектирован и построен им еще в Киеве, но так и не поднялся в воздух. И все же он продолжал работать над необычной машиной, в которую не верил никто из серьезных авиаконструкторов. Вертолеты Сикорского успели повоевать во Вторую мировую, в 50-е он спроектировал несколько машин, пригодных и для перевозок грузов, и для армии. Его любимым детищем был проект крошечного вертолета — летающего автомобиля. Но тот так и не пошел в серию: топливо и обслуживание оказались слишком дорогими.
Сикорский продолжал работать и в старости. Один из самых удачных своих вертолетов, огромный летающий кран, Сикорский спроектировал после выхода на пенсию. С годами он все чаще жаловался на преследующий его сон, события которого произошли давным-давно.
...1912 год, дальний перелет, огромный четырехмоторный «Илья Муромец» пытается вынырнуть из облаков, но его настигает грозовой фронт, уйти от бури самолет не может. Блещет молния, «Муромец» ведет влево. Он берет управление на себя, но машина не хочет слушаться. Штурман трогает его за рукав: «крайний левый двигатель… Крепления… Сорвало болты…» Он глядит в левый иллюминатор: двигатель почти съехал с крыла. Будь погода нормальной, они дотянули бы до аэродрома, но в такую бурю это означает верную смерть.
Механик выбрался на крыло и начал пробираться к двигателю: в те годы скорость самолетов была невелика, а он сконструировал «Муромца» так, чтобы его можно было ремонтировать в полете. В его сне через секунду механик сорвался с крыла и полетел вниз, туда, где извивалась река и синели верхушки сосен. Но этого не должно было случиться, Игорь отлично помнил, как все было на самом деле: механик добрался до мотора, прикрепил его к крылу отобранными у экипажа поясными ремнями, благополучно вернулся в кабину, и они дотянули до аэродрома. Но во сне двигатель полетел вниз, оторвав добрую половину полотняного крыла. «Муромец» накренился и круто пошел вниз, деревья стремительно приближались, у них оставалось несколько секунд — потом в окрестных селах услышат грохот, к небу поднимется высокий столб пламени — и все… Тут он начинал кричать, и его будила перепуганная жена, приносила воду, гладила его по голове, и он успокаивался. 26 октября 1972 года крик внезапно оборвался, врач, которому Лиза позвонила, приехал слишком поздно и сказал, что у мистера Сикорского остановилось сердце...
В его бюро жена нашла несколько фотографий Ольги Синькевич и неотправленные письма, которые он писал ей всю жизнь.
