Коллекция. Караван историй
Порой задаю себе вопросы: что было бы, не сделай мне Пырьев предложение во время моего мучительного романа со Стриженовым? Как сложились бы в дальнейшем отношения с Олегом, если б не разорвала их тогда? Вдруг мы дошли бы до точки, после которой стали бы невозможны ни наша с ним встреча спустя годы, ни вновь вспыхнувшая любовь?
В одну из последних ночей января 1968 года мне приснился сон. Будто выхожу из какого-то помещения, а следом вырывается огромный клуб пара.
И вот уже плотное облако поднимает меня, обнаженную, вверх, я парю, но на сердце вместо радости полета — тяжесть и боль. Внизу собралось множество людей, и все твердят: «Ах, бедный Иван Александрович... Бедный...»
Спустя неделю, вечером шестого февраля, вернувшись со съемочной площадки «Братьев Карамазовых», мы с мужем, Иваном Александровичем Пырьевым, долго сидим в его кабинете: до самых мелких деталей, интонаций и жестов разбираем последние эпизоды с моим участием — огромная работа над картиной по роману Достоевского близится к концу. Слушаю мужа и с тревогой наблюдаю за тем, как ежеминутно меняется его лицо: то разглаживается, молодеет на глазах, то вдруг скукоживается и темнеет. Отношу это на пережитый днем стресс: во время съемок над Пырьевым взорвался осветительный прибор.
Он долго не мог прийти в себя: сидел, опустив голову и свесив меж колен пораненные осколками руки. А когда я, пулей прилетев из гримерной, начала пытать:
— Ты как?! — скользнул невидящим взглядом и процедил:
— Уйди.
Эта единственная за все время нашего общения грубость меня не обидела, а только еще больше напугала. Иван Александрович, казалось, не понимал, кто перед ним...
Время близилось к полуночи. «Все, пора спать, — сказала я. — Завтра утром снова на площадку, тебе нужно успеть отдохнуть». Проходя мимо висевшего на стене зеркала, Пырьев вдруг приостановился и, пристально вглядевшись в свое отражение, обронил: «Да, плохой Иван Александрович...»
Меня будто током ударило, в ушах зазвучали голоса из сна: «Бедный Иван Александрович... Бедный...»
Муж вскоре уснул, а я не смогла сомкнуть глаз от страшных мыслей, для которых вроде и повода не было...
В четыре утра он собрался вставать.
— Ты куда?
— Да я, кажется, выспался.
— Нет-нет, впереди трудный день, поспи еще.
Муж послушался — лег и уснул. А в двадцать минут седьмого я услышала страшный хрип. Это была агония.
Через несколько часов дом наполнился людьми. Отовсюду слышались голоса: «Бедный Иван Александрович... Так внезапно... Не успел...» Громче всех сокрушался Михаил Ульянов, горячо меня успокаивал. Спустя несколько месяцев я узнала цену его потрясению и его состраданию...
Впервые знаменитого режиссера Ивана Пырьева я увидела студенткой. Он руководил кинообъединением, в котором снимался фильм «Вольный ветер», где у меня была главная роль Стеллы. Накануне съемка закончилась поздно ночью, и я проспала. Примчалась на студию к полудню и тут же была вызвана «на ковер». Приготовилась к разносу, однако услышала:
— Ну разве так можно, деточка?! Вот мы возьмем и вычтем с вас за простой группы и оборудования.
Ответила как можно спокойнее:
— Что ж, если вы так решили — можете вычесть.
Пырьев поднял на меня усталые глаза.
— Больше так делать не надо. Идите, вы свободны.
И все. Никаких поползновений, попыток соблазнить и прочей ерунды, о которых я постоянно читаю в газетах и слышу с экрана телевизора. Пырьева нет на этом свете больше сорока лет, а армия его «жертв» все продолжает прирастать новыми персонажами: та актриса не откликнулась на чувства Ивана Александровича и он закрыл ей дверь в кино, эта не стала потворствовать его желаниям — и была выброшена на обочину...
Больше всего меня потрясли «откровения» Евгения Ташкова — мужа Екатерины Савиновой, сыгравшей Фросю Бурлакову в фильме «Приходите завтра...»
Оказывается, Иван Александрович домогался молоденькой Кати во время съемок «Кубанских казаков». Прямо на площадке сделал недвусмысленное предложение — и получил пощечину. То есть Пырьев пытался соблазнить девушку на глазах у своей супруги Марины Ладыниной, которую в ту пору обожал и как женщину, и как актрису?! И Марина Алексеевна все это покорно снесла? Вот уж нелепость! Как, впрочем, и то, что после отказа Савиновой Пырьев наложил вето на ее съемки у других режиссеров. Екатерину действительно долго не снимали, но причиной тому была ее болезнь. Психическое расстройство прогрессировало год от года, и решиться взять Савинову на главную роль мог только очень близкий человек, готовый перенести любые трудности.
Таковым оказался ее муж. Он написал сценарий, включив туда факты из жизни супруги, и создал картину «Приходите завтра...», вошедшую в золотой фонд отечественного кино. За это Евгению Ивановичу огромное спасибо, но зачем же взваливать вину за долгую профессиональную невостребованность жены на Пырьева? Уверена, самой Екатерине это тоже не понравилось бы. Помню, как в начале шестидесятых мы с Иваном Александровичем приехали в Дом творчества «Болшево» и Савинова радостно бросилась ему навстречу. Называла учителем, едва ли не руки целовала. Ее порыв привел Пырьева в смущение — когда Екатерина отошла в сторону, муж мне шепнул: «Не обращай внимания. Она больной человек».
Савиновой не стало через два года после ухода Пырьева. Она трагически погибла, бросившись под поезд.
Причиной самоубийства стал замутненный болезнью рассудок, но Евгений Ташков и в смерти жены винил Пырьева. Бог ему судья...
Другие слухи и домыслы об Иване Александровиче я опровергать не буду, а лучше расскажу нашу с ним историю, из которой станет ясно, каким он был на самом деле.
В 1962 году мне дали комнату в общежитии Театра имени Станиславского, куда я поступила после окончания ГИТИСа. Это была обычная квартира в доме на Смоленской улице, в котором жили известные актеры, режиссеры. Однажды иду домой после репетиции, а с балкона Пырьева меня окликают. Поднимаю голову и вижу актрису, с которой пару раз сталкивалась на съемках. Кажется, ее звали Алиса. Помню, еще удивилась: вся Москва судачит о романе Ивана Александровича с Людмилой Марченко, а у него, оказывается, уже совершенно иной объект вдохновения...
«Лина, поднимайся! — машет рукой знакомая. — У нас весело!»
Алиса встречает меня словами «А я теперь жена Пырьева!» и проводит в комнату, где полным ходом идет веселье. Гремит музыка, под нее энергично скачут гости, среди которых и сын Пырьева с женой. Алиса тут же присоединяется к ним, а Иван Александрович один сидит в уголке — весь какой-то потерянный, поникший. Именно в этот момент я увидела в нем не классика, а живого человека — одинокого, душевно неустроенного. Присела рядом... и неожиданно для себя стала рассказывать ему о своих сложных отношениях с Олегом Стриженовым, которые, кажется, зашли в тупик: «Мы любим друг друга, но я не могу больше смотреть, как он рвется между мной и маленькой дочкой.
Надо что-то делать, прекратить эту муку, а у меня не хватает сил».
В тот вечер мы проговорили с Иваном Александровичем несколько часов. Прощаясь, он сказал: «Говорите, завтра на гастроли? Ну, звоните, если что...»
В Куйбышеве сидим с коллегой по театру Лидой Боровиковой в гостиничном номере, и я говорю:
— Позвонить, что ли, Ивану Александровичу?
Наш недавний разговор не выходил у меня из головы. Та с энтузиазмом:
— Конечно позвони!
Трубку берет Пырьев и сразу, по одному только «Добрый вечер!» меня узнает. Поспрашивали друг друга о самочувствии, о погоде, потом я поинтересовалась, как дела у Алисы.
И услышала:
— Ее здесь нет и больше никогда не будет, — повисла неловкая пауза, которую нарочито бодрым голосом прервал Пырьев: — Наверное, вы не прочь прилететь с гастролей на пару деньков в Москву? Олега своего хотите увидеть? Соскучились?
И я, будто верной подружке, призналась:
— Хочу. Очень соскучилась.
— Ладно, сделаю вызов на пробу. Саша Столпер как раз актеров на картину «Живые и мертвые» отсматривает. Сообщите, когда вылетаете, пришлю за вами машину.
И вдруг в аэропорту встречает меня сам!
Я от неожиданности теряюсь и почти всю дорогу молчу. В голове крутится: «Наверное, он так проникся моей историей с Олегом... Захотел поддержать, проявить заботу...» Машина тормозит возле пырьевского подъезда. Иван Александрович забирает из багажника мою сумку: «Поживете у меня. Что в пустом общежитии делать? Все ваши соседи на гастролях».
Домработница тут же показывает мою комнату, спрашивает, что я буду есть на ужин... Проснувшись наутро, неожиданно для самой себя решаю, что звонить Стриженову не стану. При одной мысли о нашей встрече на меня вдруг навалилась какая-то безысходная усталость.
Два вечера после возвращения Пырьева со службы мы садились за красиво накрытый стол и вели долгие разговоры о кино, литературе.
В основном говорил, конечно, он, а я слушала и поражалась его эрудиции, творческому чутью. Иногда Иван Александрович замолкал, будто теряя нить повествования, и смотрел на меня долгим взглядом. Смущаясь, я отводила глаза.
На третий день мне надо было возвращаться в Куйбышев. Через четверть часа выезжать в аэропорт, и тут на пороге квартиры появляется Пырьев. Вернулся с работы раньше, чем обычно. Весь какой-то напряженный, молчаливый. Я к домработнице:
— Женя, вы хозяина лучше знаете... Что с ним? Мне самой неловко спрашивать.
— Да мало ли... Может, на службе неприятности.
Иван Александрович просит меня зайти в кабинет. Достает из стола палехскую шкатулку:
— Это мой вам подарок.
Открываю: внутри фотография, на которой Пырьев запечатлен с любимым псом. На обратной стороне снимка — надпись: «Ей, которая для меня все и вся». Уставившись на эту строчку, не нахожу в себе сил поднять глаза. А Иван Александрович тихо произносит:
— Я хочу, чтобы вы остались здесь навсегда.
Кровь прилила к щекам, пальцы до боли сжимают шкатулку.
— Я сейчас не могу ответить ни «да», ни «нет». Давайте отложим этот разговор до моего возвращения. Я подумаю.
— Надеюсь, вы подумаете в правильном направлении, — Пырьев пытается придать голосу веселую бодрость, но глаза смотрят умоляюще.
Театр, гастролируя, перебирается в Горький, и там я заболеваю тяжелейшей ангиной. Подруга Лида носится по городу в бесплодных поисках лекарств и лимонов с медом. Потеряв надежду хоть что-то найти, она звонит Пырьеву и сообщает, что Лина заболела, в аптеках и магазинах ничего нет, что делать — не знаем. Потом докладывает мне: «Иван Александрович сказал, что сегодня же все купит и найдет, с кем передать».
Утром раздается стук в дверь. На пороге — Пырьев с кучей свертков. Вскоре возле моей кровати уже толпятся врачи из обкомовской больницы. Пырьев уезжает из Горького, только убедившись, что я пошла на поправку.
Возвращаясь после гастролей в Москву, уже знала, что отвечу Ивану Александровичу.
Это будет «да». Прекрасно понимала: мое чувство к Пырьеву отличается от того, что испытывала к Стриженову. Там была любовь-страсть, здесь любовь-благодарность. И понимание, что мы очень нужны, просто необходимы друг другу.
Олег в это время был где-то то ли на съемках, то ли на гастролях. Звонить ему, объясняться не стала. Решив начать новую жизнь, не хотела этим тяжелым разговором причинять боль ни ему, ни себе.
Коллеги, конечно, судачили о «мезальянсе»: тогда разница между мужем и женой в тридцать семь лет была в диковинку. Про Пырьева говорили, что связался с девчонкой, которая ему во внучки годится, про меня — что решила обеспечить себя главными ролями.
Но мы на эти разговоры не обращали внимания, потому что так хорошо, так просто, как друг с другом, нам не было ни с кем.
Что же касается разницы в возрасте, то я порой ощущала себя гораздо старше мужа. В бытовых вещах, в понимании истинной сущности людей он был ребенком. Сколько раз предупреждала:
— Не подпускай к себе близко этого человека! У него камень за пазухой!
И слышала:
— Ты не права. Он искренне ко мне относится и очень благодарен за помощь, которую оказываю.
Так было и с режиссером фильма «Председатель» Салтыковым, за которого Пырьев практически смонтировал всю картину, потому что у Алексея Александровича случился запой, а сроки сдачи поджимали.
И с Траубергом: тому запретили работать в кино, обвинив в космополитизме, а Иван Александрович на свой страх и риск дал Леониду сделать «Мертвые души» и «Вольный ветер». Пырьев мне говорил, что и Салтыков, и Трауберг ответили черной неблагодарностью — выступали против него на всевозможных собраниях, подписывали «антипырьевские» письма. Некоторым людям бывает сложно смириться с чужим благородством.
Многие из тех, кого Иван Александрович считал друзьями, собирались вечерами на кухнях и сочиняли петиции «в самые верха»: мол, Пырьев — человек другого общества и класса, от художественного руководства этого мужика русское искусство охамеет.
Но даже узнавая об этих письмах, муж не озлоблялся, не начинал мстить. Я, бывало, входила в раж:
— Почему ты меня не послушал? Убедился, что я больше понимаю в людях? Они тебя предали!
На что Иван Александрович спокойно отвечал:
— Это творческие личности, у каждого свое видение ситуации, и каждый имеет право на свою точку зрения.
Вторым поводом для наших разногласий было нежелание Пырьева следовать рекомендациям врачей. И тут уж я давала волю гневу:
— Опять ты добавил в картошку сливочное масло! Она в нем уже просто плавает!
При твоих сосудах и сердце — это самоубийство! Кофе пьешь литрами, куришь все больше! Что же это такое?!
Иван Александрович молча слушает, а потом, дождавшись паузы, жалобно вставляет:
— Слушай, я ведь Народный артист Советского Союза, шесть раз лауреат Государственных премий... Как ты можешь так со мной разговаривать?
— Да мне наплевать, сколько раз ты лауреат! — отвечаю в запале. — Делай, что врачи велят!
Иных поводов для «выяснения отношений» у нас не находилось. Совместная жизнь была наполнена любовью, взаимопониманием, теплом, заботой друг о друге. Пырьев обожал мою стряпню — готовить я научилась у бабушки и ее братьев, работавших шеф-поварами в лучших одесских ресторанах.
В голодные студенческие времена, когда заканчивались деньги, девчонки-однокурсницы совершали «чес» по комнатам, собирали пару чахлых морковок, луковицу, горсть какой-нибудь крупы и ставили к плите меня. Знали: даже из этого скуднейшего ассортимента смогу сварить не просто похлебку — супчик-деликатес!
Если Иван Александрович возвращался домой раньше, чем я, сам разогревал и подавал мне ужин. А потом до зеркального блеска надраивал кастрюльки и сковородки. Поначалу я пыталась пресекать его посудомойческую деятельность:
— Ну зачем ты возишься? Некому помыть, что ли?
— Не хочу, чтобы ты руки портила.
— Так завтра Женя убираться придет...
— Мне это нравится, — улыбался Пырьев. — Как раньше любил рестораны, а теперь меня туда не затащишь. Только с тобой понял, какой я по сути домашний, семейный человек.
Семьей мы себя ощущали с самого начала совместной жизни — вот только расписаться долго не могли. Ладынина не давала Пырьеву развода. Процесс длился четыре года, пока, наконец, у судьи не закончилось терпение и она не вынесла решение, несмотря на непримиримую позицию Марины Алексеевны.
О «бывших» ни я, ни Пырьев друг друга никогда не расспрашивали. Не в наших это было характерах. Из каких-то деталей: восхищенных отзывов, как замечательно веду дом, по безмерной благодарности за любое проявление заботы, недоумения, что мало трачу на себя, — у меня складывалось впечатление, что Марина Алексеевна была не самой лучшей женой.
Однако от Ивана Александровича я никаких оценочных суждений в ее адрес не слышала. Только однажды, после очередного судебного заседания, Пырьев заговорил о причине своего ухода от Ладыниной. Марина написала на мужа донос в ЦК: мол, завел роман с молодой актрисой Людмилой Марченко, позорит звание коммуниста и деятеля культуры, требую незамедлительно принять меры, сохранив в секрете факт моего к вам обращения. Тайное стало явным еще до того, как послание достигло адресата. Переписав донос набело, Ладынина разорвала черновик и выбросила в мусорное ведро. А домработница — та самая Женя! — обрывки извлекла, склеила и отдала хозяину.
«Я никогда бы от нее не ушел, если бы не предательство, — сказал Пырьев.
— Его простить не мог. Грешен: какое-то время был сильно увлечен Марченко. Чувствовал себя виноватым перед женой, которая сутками лежала на кровати, уставившись в потолок. Видит Бог: рушить семью я не хотел и если бы Марине хватило мудрости и терпения, все вернулось бы на круги своя...»
История романа Пырьева и Марченко была похожа на помрачение. Иван Александрович увидел Людмилу в фильме «Добровольцы», где она снялась на первом курсе ВГИКа. Пригласил на роль Настеньки в «Белые ночи» и во время съемок влюбился в восемнадцатилетнюю актрису как мальчишка. Очень переживал, когда в начале шестидесятых она вышла замуж за студента МГИМО Владимира Вербенко.
Брак, который сама Марченко потом называла ошибкой, быстро распался, и Людмила легко приняла помощь по-прежнему влюбленного в нее Пырьева — переехала в купленную им для нее, обустроенную и обставленную однокомнатную квартиру. Вскоре из высотки на Котельнической туда перебрался и Иван Александрович. Но еще раньше него там стал дневать и ночевать друг Люды геолог Валентин Березин. Когда Пырьев, вернувшись с работы, видел по-хозяйски устроившегося на диване «дорогого гостя», Марченко принималась щебетать: «Ванечка, Валя нас с тобой боготворит, мы ему как семья!»
После ухода от Ладыниной Пырьев остался фактически бездомным, и московские власти выделили знаменитому режиссеру квартиру на Смоленской.
Людмила приезжала смотреть жилье, обсуждала с Иваном Александровичем, какую мебель нужно купить, какие занавески повесить, чувствовала себя там полноправной хозяйкой. Переезд был не за горами, когда Марченко сказала Пырьеву, что должна навестить живущую в деревне сестру.
На другой день после отъезда Людмилы Ивану Александровичу позвонил кто-то из знакомых: «Люда в Москве, в коммуналке Березина». Он тут же отправился по названному адресу. Дверь открыл геолог, на котором были только трусы, а в комнате на тахте сидела голая Марченко. Дав ей пощечину, Пырьев уехал. В тот же вечер попросил домработницу собрать в квартире, где жил с Людой, все ее вещи, выставить их и — как за покойником — вымыть полы.
Некоторое время Марченко еще пыталась восстановить отношения. Пырьеву звонили ее подруги:
— Люда очень страдает, вам нужно объясниться!
— Нам не о чем разговаривать! — обрывал Иван Александрович.
Была и попытка шантажа. Когда в трубке раздалось истерическое:
— Люда повесилась! — Пырьев отрезал:
— Вызывайте милицию! — и нажал отбой.
Узнав, что в квартире на Смоленской поселилась Алиса, Марченко пришла разбираться. Застав дома одну домработницу, стала метаться по комнатам, срывать с плечиков вещи «соперницы», выбрасывать их из окон, разбила несколько флаконов с духами.
Больше она в доме и в жизни Пырьева не объявлялась...
Ни Иван Александрович, ни уж тем более я дальнейшей судьбой Марченко не интересовались. Но киношный мир довольно узок, и информация о том, что она спивается, до нас, конечно, докатывалась. Не преминули коллеги сообщить и о том, что в приступе ревности Березин избил Людмилу до полусмерти и страшно изуродовал лицо. В тот вечер в их доме была очередная вечеринка, после которой Валентин стал развозить друзей по домам. Вернувшись, застал гражданскую жену абсолютно пьяную в постели с одним из гостей. Березин избил ее так, что лицо превратилось в кровавое месиво. А потом, испугавшись, что может получить срок, умолил Людмилу сказать бригаде «скорой», что попала в аварию. Хорошо помню болезненную гримасу на побледневшем лице Ивана Александровича, когда он узнал об этом ужасном случае.
Марченко была для Пырьева уже абсолютно чужим человеком, но разве он мог не испытывать к ней жалости?
Нам не было нужды ворошить прошлое, и больше мы эту историю не обсуждали. Так же я старалась не касаться и его отношений с Мариной Алексеевной, хоть порой это было непросто.
Мы с Иваном Александровичем жили вместе уже несколько лет, а Ладынина все пыталась вернуть мужа. «Случайно» сталкивалась с ним в коридорах «Мосфильма», на приемах. Когда цивилизованные методы не дали результата, Ладынина начала мстить. Мы получали гнусные письма, бандероли с презервативами. Иван Александрович, едва взглянув на анонимный текст, говорил мне: «Опять почерк Марины».