Как только за нами закрылась дверь, он повалил меня на кровать и стал душить...
— Кто там? — спросил из-за двери муж.
— Это я, — ответила ему и не узнала свой голос.
— Кто я?
— Да открывай же, — произнесла, еще не осознавая до конца всей нелепости ситуации, но уже предчувствуя надвигающийся кошмар.
Он возник на пороге в халате, отвел глаза в сторону.
Потом даже как-то зажмурился и сказал, что не один. Это был удар. Громом, сковородой, всем сразу. Словно выброшенная на берег рыбина, я беззвучно и глупо разевала рот, оглядываясь по сторонам — в прихожей стояли две пары женской обуви. Пройдя в ванную и увидев на полочках аккуратно расставленную косметику, я наконец начала соображать: да ведь эта женщина жила здесь не одну ночь!
Лебедев ходил за мной по квартире и повторял как заклинание: «Это не то, что ты думаешь. Я люблю тебя. Она просто помогала готовить и убирать квартиру».
Тем временем «помощница» с красными пятнами на щеках судорожно собирала свои вещички.
«Вы не суетитесь, мне тоже приходилось бывать в такой ситуации», — произнесла я сдержанно.
А у самой зуб на зуб не попадал, так колотило. Наконец она ушла. «Надо срочно ехать на вокзал и как-то доставать обратный билет в Москву», — крутилась в голове одинокая мысль. Но, обессиленная, я не могла даже пошевелиться.
Лебедев три дня просил прощения за это «маленькое недоразумение». Однако покаянные речи мужа не смогли поколебать мою решимость покончить с «законным браком». Он еще долго звонил мне в Москву, канючил, твердил, что страдает от нашего разрыва. Но я и за семьсот километров чувствовала: врет — эта женщина там, в его питерской квартире.
Я не стала требовать немедленного развода. Мне было проще, чем другим обманутым женам: не надо разъезжаться, делить имущество. В моей московской квартире никто не видел, как я плачу по ночам.
И еще — у меня ведь оставался Большой театр. Заходила в репетиционный зал и забывала обо всем. Потому что больше всего на свете любила танцевать. Всегда, с самого детства.
В четыре года я увидела по телевизору показательные выступления чемпионата Европы по фигурному катанию. Чем уж так потрясла мое детское воображение фигуристка Индра Крамперова, не помню. Но — потрясла. И я захотела стать такой, как она. Упрашивала родителей отвести меня на лед. Поначалу они не обращали внимания. Мало ли что взбрело дочери в голову, у детей каждый день новые прихоти. Но я продолжала настаивать. И мамочка привела меня к тренеру Татьяне Александровне Гранаткиной, воспитавшей замечательных фигуристов Людмилу Пахомову и Сережу Четверухина.
— Хорошая девочка, — сказала Гранаткина.
— Но мы таких маленьких не берем, приводите годика через два.
Как?! Что же буду делать все это время? Поддавшись внезапному порыву, выскочила на середину расстеленного в раздевалке ковра.
— Перед вами выступает чемпионка Европы Индра Крамперова, — выпалила я и стала выделывать пируэты и па, имитируя движения фигуристов.
Свидетели этого импровизированного шоу хохотали до изнеможения. А Татьяна Александровна, вытирая выступившие от смеха слезы, сказала:
— Приходи завтра на тренировку, чемпионка Европы!
Отчаянно и решительно я пробила себе дорогу в большой спорт и ни разу не пожалела о своем выборе. Кататься начала в обычных красных ботиночках, к которым привинтили коньки — специальные ботинки такого крошечного размера в то время не продавались. На тренировки приносила любимого плюшевого мишку, который ждал моего возвращения в шкафчике раздевалки. Мне нравилось все: головокружительные пируэты, холодный искрящийся лед, пролетающий под ногами, и падающие хлопья снега, когда мы занимались на открытой площадке. До сих пор иногда снится, что я лечу по ледовой арене...
На занятия меня возила мама. Папа, полковник ВВС, начальник кафедры Академии имени Жуковского, готовил к полету первых космонавтов и обеспечивал семью. А мама, окончившая филфак Московского университета и режиссерский факультет театрального вуза, посвятила себя дому и дочери.
Водила за ручку на каток, в музыкальную школу, затем в балетное училище. Балет появился в моей жизни с легкой руки хореографа Вероники Николаевны Невструевой. Она сразу поняла, что именно танец больше всего нравится мне в фигурном катании. И намекнула родителям: хорошо бы показать девочку в школу Большого театра. «Девочка» к тому времени уже была без ума от балета: увидела по телевизору Жизель в исполнении французской балерины Лиан Дейде. Когда закончилось первое действие, со мной случилась истерика — Жизель умерла. Боже мой, как я рыдала!
— Мам, она оживет?!
— Подожди немного, сама все увидишь.
Папа был в ужасе от новой затеи, а мама сказала: «С чего ты взял, что ее примут? Там же колоссальный конкурс. Вот не получится, будет продолжать кататься. А примут, значит, судьба».
Родители никогда не препятствовали моим увлечениям, не диктовали свою волю: ты должна быть учительницей или врачом! Лишь однажды, когда из музыкальной школы, где я занималась по классу фортепиано, мне предложили перевестись в «Гнесинку», папа сказал: «Если хочешь добиться успеха, выбери что-то одно».
И этим одним в итоге стал балет.
После третьего класса я поступила в балетную школу при Большом театре, ушла из спорта, несмотря на уговоры тренеров и хорошие перспективы — нашу с Сережей Четверухиным пару включили в олимпийскую сборную.
Будущим балеринам категорически запрещалось кататься на коньках, а также на лошадях и велосипедах. Считалось, что это чему-то там мешает. Никто и не пробовал, кроме меня. Первое время, улучив свободную минутку, я все же надевала коньки и становилась на лед — просто для души. И могу сказать, полагаясь на собственный опыт: фигурное катание не мешает балету, а балет совершенно не мешает фигурному катанию. На протяжении школьных лет по классическому танцу я получала только «пятерки», и — о счастье! — после выпуска меня взяли в Большой. Если бы не взяли, твердо это знаю, сменила бы профессию. Танцевать в другом театре не стала бы.
Скорее всего, поступила бы во ВГИК. Ведь в пятнадцать я уже снималась в кино. Режиссер Александр Роу, подыскивавший главную героиню для сказки «Морозко», увидел по телевизору моего «Умирающего лебедя» — номер на льду, с которым я когда-то выступала на спортивном празднике.
И предложил роль. В пробах участвовала сама Надежда Румянцева, но Александр Артурович предпочел меня.
Съемки должны были проходить зимой на Кольском полуострове. Мне ужасно хотелось попробовать себя в новом качестве, и я с восторгом согласилась. Но тут на мою голову обрушился гнев руководства школы: какие такие съемки? Надо учиться, учиться и еще раз учиться! Вступилась за меня Суламифь Михайловна Мессерер, которая была моим педагогом. Это она, кстати, впоследствии вывела на международный уровень китайский и японский балет. В жизни этого выдающегося педагога был один любопытный эпизод. Когда она еще танцевала, у нее возникли проблемы с лишним весом.
Чтобы похудеть, Суламифь Михайловна начала ходить в бассейн и стала чемпионкой СССР по плаванию. Так, между делом. И ее балетной карьере это ничуть не повредило. Поэтому она считала, что человек, даже искренне преданный балету, имеет полное право на иные увлечения. Поручилась за меня перед директором школы, и все уладилось.
Моим партнером по фильму стал Эдуард Изотов. Он был так хорош, что мне ничего не стоило сыграть влюбленность. За пределами съемочной площадки мы общались крайне редко, разве что грелись между эпизодами в лихтвагене. Изотов очень нежно ко мне относился, как к маленькой девочке. Я и была тогда совершеннейшим ребенком, поэтому на съемках со мной жила мама. Проходя вечером по коридору гостиницы в свою комнату, я порой слышала голоса, смех, пение, но во взрослую компанию настоящих артистов меня не приглашали.
Именно с Эдиком я впервые в жизни поцеловалась.
Это был поцелуй по сценарию, но сердце мое трепетало. Хотя совсем не так, как в эпизоде, где нужно было прыгнуть в воду, чтобы спасти Марфушку, которую играла Инна Чурикова. Запорола несколько дублей — все никак не могла заставить себя броситься в запущенный, полный пиявок пруд. Видя такое дело, Александр Артурович закричал диким голосом, и я, цепенея от ужаса, немедленно плюхнулась в воду.
Инна, уверенная в том, что в кино меня ждет большое будущее, повела к своему преподавателю Вере Васильевой, чтобы та поставила мне голос, очень тихий от природы. «Не стоит ломать индивидуальность, — сказала Васильева.
— В кино при записи всегда можно усилить звук».
До сих пор остались самые светлые воспоминания об этих съемках и людях, с которыми довелось работать. Много позже, уже будучи солисткой Большого театра, я узнала о страшной участи, постигшей Эдуарда Изотова. Он строил дачу, денег не хватало, и Эдик с женой решились обменять отложенные на «черный день» доллары на рубли. В те времена это расценивалось как валютная махинация. Изотова схватили, что называется, с поличным и осудили на три года. Письмо в его защиту подписали Алла Ларионова, Николай Рыбников, Людмила Хитяева, Петр Глебов, Николай Крючков, Олег Стриженов, Марина Ладынина. Я бы тоже непременно поставила свою подпись, но ничего не слышала о случившемся. В газетах о той истории не писали, это сейчас у нас все напоказ, а тогда — замалчивалось.
Письмо артистов, увы, не помогло. Тюрьма сломала Эдика. Сразу после освобождения с ним случился инсульт, после которого он уже не мог сниматься.
Как-то раз меня пригласили в Дом кино на юбилей Киностудии имени Горького. Я опоздала и села довольно далеко. Сверху заметила в первых рядах Эдика Изотова, хотела к нему подойти после мероприятия. Но пока спускалась, он уехал. Так мы и не увиделись.
Эдик рано ушел из жизни, не перенеся выпавших на его долю испытаний, читала, что в последние годы у него даже помутился рассудок.
Не лучшим образом сложилась жизнь и у Алексея Катышева, моего партнера по фильму «Огонь, вода и... медные трубы».
Провинциальный мальчик с ясными голубыми глазами. Александр Артурович нашел его на Ялтинской киностудии, где тот работал звукооператором. После смерти Роу Лешу больше не звали сниматься, он уехал в родную Ялту и там стал водителем молоковоза. Жена от него ушла, даже квартиры своей не было. Так и умер, бедный, забытый всеми...
После этих фильмов-сказок на меня обрушилась сумасшедшая популярность. На улице незнакомые люди просили автограф, письма от поклонников приходили огромными мешками. Лишь в Большом никого не волновала моя кинематографическая слава. Подумаешь, Настенька из «Морозко». Да хоть обладательница «Оскара»! Все, что находится за пределами театра, никого из его обитателей не интересует. Там свои намоленные иконы. Когда я пришла в Большой, еще работали Галина Уланова, Марина Семенова, а на сцене блистала Майя Плисецкая.
Балет — это своего рода болезнь.
Не каждая девочка и даже мальчик согласится нагружать себя таким непосильным трудом. В течение семи школьных лет кого-то постоянно отчисляли за профнепригодность. Некоторые ушли сами, сказав: не хочу, не могу больше. Те же, кто достиг финиша, выдержав марафон, становились навсегда зависимыми от балета. Я — не исключение.
И все же когда меня позвали сниматься в фильме «Голубой лед», в очередной раз не смогла побороть искушение. Я мечтала сыграть фигуристку. Наверное, эта мечта теплилась еще с раннего детства, с тех пор как посмотрела «Серенаду Солнечной долины» с Соней Хени. Режиссеру Виктору Соколову понравились мои актерские пробы, к тому же ему очень импонировало спортивное прошлое актрисы Наталии Седых.
Если бы он только знал, что я напрочь забыла даже азы фигурного катания! Но деваться было некуда. Ужасаясь собственному нахальству, сняла с антресолей коньки и отправилась в Ленинград.
Наступил первый съемочный день. Вся группа на катке, идут последние приготовления, а мы с Сашей Гореликом, моим замечательным партнером, серебряным призером чемпионатов Европы, мира и Олимпийских игр, пошли переодеваться. «Надо колоться, — думаю, — а когда еще?»
— Саша, мне надо тебе что-то сказать... Я кататься не умею.
— Как будто я не видел, — не поверил он.
— Так ведь сто лет на коньках не стояла.
— Что, совсем?
— Совсем.
— Прокатиться можешь?
— Не знаю...
Переоделись.
Проехались.
— Пируэт сумеешь? Давай, я тебя закрою.
Высокий, широкоплечий, он заслонил меня от любопытных глаз.
— Либелу можешь сделать? Заклон?
— Заклон даже не буду пытаться.
Это же вращение с откинутой назад головой! Помощники режиссера кричат: «Скоро начинаем!» — а Наташа с места сдвинуться не может. В общем, сделала два легких вращения, а остальное время так называемой пробной программы провела в поддержках у Саши на руках. Дальше все наладилось: тренировки под руководством Тамары и Игоря Москвиных проходили каждый день и мышечная память восстановилась. Но все равно основную нагрузку вытянул Горелик. Когда я чувствовала его руки, была абсолютно за себя спокойна. До сих пор благодарна Саше за это счастье. Тем более что «Голубой лед» стал моим последним фильмом. Я так решила. И вовсе не потому что разонравилось кино или надоели скандалы, которыми сопровождались все мои кинематографические «каникулы», — руководство театра не приветствовало подобные эскапады. Просто балет всегда был главным делом жизни.
Остальное — не более чем отвлечение от основной темы. Отвлекаться и дальше, рискуя расстаться с Большим, я не могла. Поэтому резко и однозначно отказалась от последующих предложений, попросив аннулировать мои досье на киностудиях. Настолько ошарашила звонивших странным и несколько агрессивным ответом, что меня не трогали лет двадцать.
В моей жизни тогда происходил целый вихрь событий. Радостных — зачисление в труппу Большого театра, съемки в «Голубом льду». И печальных — папа принял решение уйти из семьи. Для меня это стало полной неожиданностью: родители никогда не выясняли отношений, выглядели вполне счастливыми и довольными. Я безумно переживала за маму. И не могла простить отца. Больше десяти лет с ним не разговаривала, пересмотрев свое отношение лишь с рождением собственного сына.
Но тогда и мама, и я оставались непреклонны. Папа каждый месяц приносил маме деньги, но она не брала. Он пытался передать их через соседей, друзей, но конверты возвращались к нему нераспечатанными. Мы были бедные, но гордые. Мама продавала фарфоровые сервизы, хрусталь, столовое серебро, книги из домашней библиотеки. Устроилась работать во ВГИК. Должность приносила копейки и нужна была только для того, чтобы занять одинокие вечера. Уже не помню, кем она работала, — я не очень-то интересовалась, больше занятая собой, любимой. Вскоре мама устала ездить через полгорода и устроилась поближе — в Институт космической медицины. Но в итоге, уволившись и оттуда, снова занялась домом. Я стала больше зарабатывать в театре, выезжать на гастроли, и мы могли себе это позволить.
С годами мама примирилась с отцом, он стал приходить, поздравлял ее с днем рождения, привозил цветы, хорошее вино, конфеты. Я познакомилась со своей младшей сестрой, мы и сейчас дружим. Повзрослев, пережив любовь и разочарование, простила отца и поняла его. В жизни всякое бывает...
Первое время в Большом я была в составе кордебалета. Репетиторы наблюдали за новенькими, отбирали шестерочки и четверочки для выхода на сцену. В такой четверке меня и разглядел Родион Константинович Щедрин.
В один прекрасный день завтруппой попросила меня зайти к Майе Михайловне в гримуборную. Плисецкая долго и подробно рассказывала, каким она видит будущий балет «Анна Каренина».
Щедрин пишет музыку, художником будет Левенталь. Слушая ее, я качала головой, как дрессированный слон, а про себя думала: к чему она все это говорит? Наконец Майя Михайловна объяснила:
— Родион Константинович внимательно отсмотрел всю труппу и решил, что Кити будешь танцевать только ты.
От счастья я не знала, что и сказать.
— Спасибо, спасибо, Майя Михайловна, спасибо, — оригинальнее ничего не придумала.
Перед Майей Плисецкой все в театре робели. Она была шикарная, гениальная и очень эмоциональная. Ее отличали царская стать и потрясающий, гипнотизирующий взгляд. Первый раз столкнулась с ней в лифте, мы ехали вдвоем. Не имею привычки пялиться на людей, и тем не менее не могла отвести глаз.
Если мы работали в одних спектаклях, она находила время посмотреть мои сцены, хвалила или указывала на ошибки. Это прекрасно, когда тебе делают замечания. Если балерине никто ничего не советует, значит, на нее махнули рукой.
Единственным человеком, который мог ослушаться Майю Михайловну, был Щедрин. По крайней мере, так говорили в театре. Однажды гример, готовивший Плисецкую к «Кармен», спросил:
— Майя Михайловна, цветок куда будем прикалывать?
Она в задумчивости приложила алые лепестки к волосам.
— Сюда или сюда?.. Родион Константинович придет и скажет. Куда скажет, туда и приколем.
После партии Кити меня заметила и пригласила к себе в класс Марина Тимофеевна Семенова.
Это был поворотный момент в моей карьере. Заниматься у педагога столь высокого уровня — огромная удача. Такой шанс выпадает редко. Впервые я встретилась с Мариной Тимофеевной, когда мне было пять лет. Вероника Николаевна Невструева уговорила педагогов из Большого театра преподавать хореографию фигуристам. На уроках мы разучили «Чешскую польку» — задорный веселый танец. И тут как раз очередной триумфальный съезд КПСС и такой же парадный концерт в Большом. Нашу польку включили в программу и пригласили меня с партнершей в мастерские Большого театра на примерку костюмов.
Я зашла в пошивочный цех и попала в Зазеркалье.
Запах восхитительный, необычный, яркий, запоминающийся, запах закулисья Большого театра. Повсюду лежали балетные пачки — белые, розовые, голубые, красные, черные. Цветочки-веночки, стразы, блестки... Мой костюм — шелка и кружева — боже мой! Я смотрела на свое отражение в огромных, с позолоченными рамами, зеркалах и понимала: этот мир никогда не отпустит меня.
Во время генеральной репетиции мы с партнершей в своих новых красивых костюмах лихо отплясывали на сцене и вдруг дирижер Виктор Николаевич Кнушевицкий прервал музыку. Очевидно, наше выступление затянулось и мы должны были раскланяться и убежать, но вместо этого «пропахали» свой номер до конца. Нам аплодировали. Когда аплодисменты затихли, дирижер спросил:
— Девочки, вам музыка была не нужна?
И тут я со сцены Большого театра, ничуть не робея, громко заявляю:
— Очень даже нужна.
После концерта идем с мамой по коридору и встречаем очень красивую, импозантную женщину: в белой блузке в черный горошек, шикарной шелковой юбке и кружевных перчатках.
Она остановилась, взяла меня на руки и сказала маме:
— Берегите вашу девочку. У нее большое будущее, — поцеловала меня в лоб и ушла.
— Кто это? — спросила я.
— Марина Семенова!