Мы собрали для вас воспоминания людей, которые в разные годы рассказывали нашим изданиям о Людмиле Гурченко и действительно в определенный момент были с ней близки. Школьная подруга и земляк из Харькова, однокурсница Зинаида Кириенко, подруга молодости актриса Татьяна Бестаева, писатель Глеб Скороходов, записавший немало воспоминаний со слов самой Людмилы Марковны. Всех этих людей объединяло одно: они любили Гурченко. Хотя и познали во всех тонкостях ее непростой характер.
«Вот стану актрисой — у меня таких, как он, тысяча будет!» — сказала Люся, когда красивый мальчик из класса выбрал другую
«Нам с Люсей было лет по восемь, когда мы познакомились, — рассказывала школьная подруга Гурченко Нина Свит. — Это случилось еще во время войны. Жизнь была тяжелой, но возобновил свою работу Дом пионеров, и Люсины родители пришли туда работать. Недавно демобилизовавшийся отец — баянистом, мать — массовиком-затейником. В Елене Александровне чувствовалось тонкое воспитание — как мы позже узнали, она происходила из дворянской семьи, в отличие от Люсиного отца Марка Гавриловича, который был очень простым: с откровенным харьковским говором и вечным баяном на плече. Даже странно, как эти два совершенно разных человека могли так любить друг друга! Для тех суровых лет это было редкостью — так горячо выражать свои чувства, как это делали по отношению друг к другу Люсины родители. Мне кажется, что потом всю свою жизнь Люся искала именно такую любовь, как у них, и не находила...
Они и дочь обожали, особенно отец. Марк Гаврилович чуть ли не с рождения твердил ей: «Ты самая красивая! Ты будешь известной актрисой!» И Люся совершенно сроднилась с этой мыслью. Вот уж кто не испытывал никакого стеснения, выходя на сцену. Ее не нужно было уговаривать — Люся сама искала зрителя. Помню, как она все бегала петь в госпиталь: там раненые ее ждали, хвалили... Пожалуй, только папа мог остановить Люсю, когда та начинала петь или танцевать. Она и любила, и умела быть заметной! Дружить с такой означало вечно быть в тени. Но я в артистки никогда не собиралась — вот мы с ней и дружили. Что она тогда из себя представляла? Худенькая, шустрая, востроглазая. Кожа да кости. В те времена это считалось некрасивым. Худая девочка — нездоровая девочка. Я, кстати, когда позже слышала об осиной талии Гурченко — мол, были у актрисы какие-то секреты, какие-то диеты, — усмехалась: «Секрет, ребята, в войне!» Поголодала Люся в том возрасте, когда ребенок должен расти, формироваться. И вот из-за этого — болезненная худоба на всю жизнь. Не от хорошей жизни!
Помню, как Люся появилась в школе № 6 — ни платья, ни чулок у нее не было. Она ходила в шароварах и в куртке, сшитой из байкового халата. Война ведь еще не закончилась, кругом бедность. В школах не хватало парт, тетрадей, мела, а учебник был один на пятерых. А уже в 1944 году несколько классов школы вывезли в пионерский лагерь. И там — о чудо! — кормили четыре раза в день. Давали даже «десерт» — кусочек сахара-рафинада раз в день. К сентябрю в Харьков стали возвращаться эвакуированные, их дети пошли в школу. Вот тут-то мы все — те, кто пережил оккупацию, — стали слышать за спинами презрительное: «Овчарки немецкие!» А уж Люсе доставалось в особенности: она же перед немцами пела, значит, «предательница» вдвойне. Девочки в ее классе (мы первое время учились с Люсей в параллельных) ей даже бойкот объявили. С ней не разговаривали, не брали ее играть, бывало, что даже больно толкали в коридоре... Но постепенно ситуация разрешилась: перед сеансами в кинотеатрах стали показывать кинохронику, где зверства немцев на оккупированной территории были показаны во всех подробностях. И эвакуированные стали сочувствовать нам — тем, кто пережил оккупацию. Вот и от Люси отстали.
Все школьные годы мы проучились по системе раздельного воспитания — мальчиков с девочками объединили только в 1954 году, а мы окончили школу в 1953-м. Изредка проводились совместные с мальчиками школьные вечера, но этого было явно недостаточно для того, чтобы мальчики и девочки привыкли друг к другу и научились общаться. Общаться с мальчиками мы могли только в Доме пионеров. Вот Люся там и влюбилась — в Вову Серебрийского. Мы все вместе занимались у Люсиной мамы бальными танцами. Вова был самым красивым парнем — он нам всем нравился. Но только Люся решалась как-то бороться за его внимание — подойти, заговорить. Для нас это было неслыханно! Мать, Елена Александровна, видимо, заметила детское чувство Люси, потому что часто ставила их с Вовой в пару. Сразу было видно, Люся очень старается ему понравиться: и смотрит выразительно, и смеется мелодично, словно колокольчик, и какие-то смешные истории все рассказывает... Но ничего не получалось: Вова вел ее в танце со скучающим выражением лица. А в итоге и вовсе выбрал себе в подружки другую девочку, считавшуюся самой красивой в Доме пионеров. Люся пролила из-за всего этого немало слез. Помню, как она нет-нет да и запоет очередную грустную песню из какого-нибудь кинофильма. Или вдруг скажет: «Вот стану актрисой — у меня таких, как он, тысяча будет!»
Кинотеатр был для Люси как магнит, кино она просто обожала. И почти так же — театр. С первой парты возле окна, где Люся сидела в классе, был хорошо виден Харьковский украинский драматический театр имени Шевченко. Наверное, он и сыграл в судьбе Гурченко знаковую роль. Там начали готовить спектакль «Ярослав Мудрый» и к премьере не успевали с костюмами. Попросили директора школы, чтобы школьницы помогли шить. Девочки взялись за дело, а в награду получили возможность приходить на спектакли. В итоге Люся выучила наизусть весь репертуар. Память у нее была невероятная: она могла с любого места воспроизвести любой монолог, включая все «гм» и «апчхи». Гурченко только и делала, что подражала кому-то из виденных ею актрис. Помню, как она отмечала свое 13-летие и исполняла мелодекламацию под восточный танец, который выучила по фильму «Индийская гробница» (папа, Марк Гаврилович, аккомпанировал дочке на баяне). На дне рождения была и наша классная руководительница, которую мы все любили и звали Зеброй за полосатую кофту. Клара Абрамовна разбиралась в искусстве, особенно в поэзии. Но Люсино выступление ей решительно не понравилось — танец и наряд выглядели слишком вызывающими для советской девочки. Ну а Люсе все эти условности были непонятны. Главное, быть в центре внимания, выступать, а по-советски она при этом выглядит или не по-советски — какое это имеет значение? Помню, как Люся скучала на уроках, сидела как на иголках, не могла дождаться звонка на перемену. И вот — звонок. Люся хватает портфель и бежит в коридор, к пианино, а то и в актовый зал. И импровизирует, на ходу подбирая мелодии, которые накануне слышала в кино. Вокруг собираются девочки, смотрят на нее. Но Люся к этому и стремится, этого и хочет! Учительница математики Евдокия Семеновна сокрушалась: «Ой, Гурченко, Гурченко, що з вас будэ?» А Люся взяла да и ответила: «Да нужна мне ваша математика! Когда я стану актрисой, мне она не понадобится!» Об этом тогда вся школа говорила — так ведь не принято было с учителями разговаривать. В другой раз все обсуждали заносчивое поведение Люси, когда она, откусив по ошибке от чужого бублика, заявила рассерженной хозяйке: «Да ты еще будешь гордиться, что у тебя сама Гурченко надкусила бублик!» О том, что она действительно талантлива, можно было догадаться уже тогда. Помню, у нашей школьной подруги умер брат, и Люся пришла выразить соболезнование их семье. Встала в дверях комнаты да как вдруг запоет! Родители умершего мальчика изумленно на нее посмотрели, сбежались соседи. Но почему-то после ее пения у всех стало легче на душе.
Я знала, что, раз уж моя подруга мечтает стать актрисой, рано или поздно наши дорожки разойдутся. Но сколько можно было, мы дружили. Помню, как встречали у нее дома новый, 1953 год. На столе стояли компот, винегрет, картошка... Ни грамма спиртного! Курить никто из нас тогда даже не пробовал. Мы посидели, Люся нам спела, потом после двенадцати пошли во двор, на санках кататься. Вот и вся программа... А через полгода был наш выпускной. Платья на всех девочках были белые, как и положено. Только Люся явилась в ярко-зеленом, из китайского шелка, с красными бантами. И туфли красные — на них тоже банты, как у мушкетера. Это даже никого не удивило: уже тогда Люся вытворяла чудеса на швейной машинке, которую ей где-то раздобыли родители. Помню, когда на экраны вышел фильм «Молодая гвардия», у Гурченко чуть ли не на следующий день уже была юбка с оборками, как у Любки Шевцовой. Конечно, на выпускном вечере вопроса «Кем ты хочешь стать?» Люсе никто не задавал. Ответ был слишком очевиден. Причем на родной харьковский театральный институт Люся даже внимания не обращала. Только в Москву, во ВГИК! Собирали ее всем миром, с помощью всех родственников и знакомых. Особенно трудно было с наличными деньгами, но кое-как наскребли.
Прошло три года. Мы знали, что у Люси все получилось, она учится во ВГИКе. И тут на экраны выходит фильм «Карнавальная ночь». И в главной роли — она! Мы просто глазам своим поверить не могли. Все это казалось каким-то чудом... А потом вдруг явилась сама Люся — на каникулы. Весть о том, что она в Харькове, разнеслась среди подруг, и мы собрались в школе. Сидели и с раскрытыми ртами слушали ее рассказы о съемках. После этого Люся надолго пропала: в родной город не приезжала несколько десятилетий. Для многих из нас та встреча с ней после «Карнавальной ночи» так и стала последней. Но помню, когда на экраны один за другим выходили ее фильмы — «Вокзал для двоих», «Любовь и голуби», — мы все удивлялись: как же так? Вот ведь, кажется, это та же самая наша Люся. Это ее такое знакомое, нетерпеливое подергивание плечиком, ее смех... Ничего вроде бы в ней не изменилось, но теперь она уже не девочка из школы № 6, а настоящая и безусловная кинозвезда! Не Люська, а Людмила Гурченко...»
«Если тебе плюют в спину, значит, ты идешь вперед!» — говорила Люся
«Вскоре после головокружительного успеха в фильме «Карнавальная ночь» у Люси начались большие неприятности, — рассказывал земляк актрисы Константин Шердиц. — Дело в том, что вся страна уже считала ее кинозвездой, а значит, богатой и благополучной девушкой. Люсе приходило много писем с просьбой выслать денег. А она тем временем была бедной студенткой, имела единственное пальто и ездила на троллейбусе. Стипендии не хватало. Естественно, Гурченко хотелось подзаработать. А тут ее как раз стали приглашать на всякие концерты и за песенку «Пять минут» совали деньги в конвертах. Этот факт выплыл и был раздут. Говорят, сам министр культуры тогда сказал: «Фамилии такой не будет — Гурченко, сотрем в порошок!» И вот сначала в московских газетах появились заметки о нечестной жадной артистке, потом и наши, харьковские, подключились. Ну как же, ведь сверху скомандовали: «Фас!» Можно только представить, каково Людмиле Гурченко было читать в харьковских газетах о «выскочке с Клочковской улицы» (так и было написано!), которая зазналась и стала себя вести как звезда. Ну а последней каплей стало письмо, которое кто-то прислал Гурченко: «Что же вы нас опозорили, землячка?» Вот тогда она и поклялась в родной город больше не приезжать. Родители ведь сами к ней в Москву наведывались, так к кому ей было ездить? Она гордая была. Говорила: «Если тебе плюют в спину, значит, ты идешь вперед!»
Ну а потом, уже в 1996 году, когда я, будучи руководителем Харьковского управления культуры при мэрии, создал клуб земляков, позвонил Людмиле Марковне и пригласил ее приехать. Сначала она — ни в какую! Я едва успел сказать: «Это вам звонят из мэрии Харькова», — а она уже пошла в атаку: «Что-о-о-о? Харьков обо мне вспомнил? Ой, вот только не надо вот этих громких слов: «Мы земляки», «Мы вас любим». Я этому не поверю!» И трубку положила. Но я еще несколько раз ей звонил. В конце концов Люся смягчилась. И приехала! И даже призналась мне: «Ты знаешь, Костя, я ведь много-много лет ждала такого вот звонка!» Оказалось, город ей даже снился и Гурченко просыпалась в слезах, с мыслью: «Господи, неужели я так и помру, не побывав на родине?»
Помню, встречали мы ее на вокзале с хлебом-солью. Причем хлеб был черный, свежеиспеченный. Люся отломила кусочек, понюхала и говорит: «Ну и запах! Какой там «Диор»!» Она ведь войну пережила, оккупацию. И хлеб для нее — это все! Люся нам потом рассказывала: «Я, сколько себя помню, все время хотела жрать!» Мы ее угощали на славу: рыбные блюда она любила, вафельный торт. Но все в меру! Блюла фигуру.
Кульминационный момент был — ее выход на сцену. Гурченко страшно волновалась. А позже призналась, из-за чего: «Я все думала: вдруг какой-нибудь идиот крикнет из зала: «Выскочка с Клочковской!» Ведь я бы не выдержала — умерла со стыда!» Спустя 40 лет, уже будучи известной актрисой, она по-прежнему была ранимой и хрупкой... И психологической защиты у нее выставлено не было. Но никакая защита и не понадобилась. Когда Людмила Гурченко вышла на сцену, зал поднялся и аплодировал ей минут десять. А она просто стояла и плакала. Да, это было примирение! После этого Гурченко уже не раз приезжала и на гастроли, и просто погулять.
Она всегда занимала один и тот же номер в гостинице. И мы старались, чтобы к ее приезду он был свободен. Иногда приходилось просить постояльцев: «Извините, но вы не могли бы переселиться? Приезжает Гурченко». Еще она любила, чтобы мы ее встречали с букетом полевых цветов. Вот и все ее требования. Мы с ней много гуляли по местам ее детства, и Люся рассказывала обо всем: об оккупации, как выживали, как спасались. О своей московской жизни она говорить не любила — ни про мужа, ни про дочь. Хотя то, что с мужем, Сениным, у нее все хорошо, сразу было видно. А вот с дочерью что-то, кажется, не ладилось. Я как-то раз спросил Люсю об этом, но она пресекла: «Пожалуйста, не будем на эту тему!» Про свое детство могла говорить бесконечно — причем так, будто это было очень счастливое детство... Вот только никакая шляпа с широкими полями не помогала — Гурченко мгновенно все узнавали, и спокойно пройти по городу или проехать на метро ей никогда не удавалось. Но больше всего Люся любила гулять по брусчатке на высокой шпильке. Так и цокала каблучками! Оказывается, она еще девчонкой мечтала, как, став известной актрисой, пройдется, нарядная, по этой брусчатке — и все будут на нее любоваться. Так и вышло...»
«Люся как никто умела, выражаясь языком Ильфа и Петрова, красить мексиканского тушкана!»
«Стоило мне услышать от Люси о ком-то: «О, это такой талант!» — как я понимала: она опять влюбилась. И опять идеализирует своего возлюбленного, — рассказывала народная артистка РСФСР Татьяна Бестаева. — Вот потому-то, наверное, у нее и было так много мужей. А я ей говорила всякий раз: «Люся, ну какая ты быстрая! Нужно же время, чтобы проверить человека. А у тебя слово «навсегда» звучит порой уже на третий день знакомства...» Влюбленность Люся принимала за что-то долговечное, серьезное... Но главная странность: вроде бы в мужчине она всегда искала талант, а замечала почему-то в первую очередь красоту! Помню, сидим с ней в ресторане, заходит актер Театра имени Моссовета Гена Бортников. И Люся меня за локоть тронула: «О, это мой размер! Познакомь!» А ведь сама еще ничего о нем не знает, но — красивый, и она уже готова влюбиться...
Я познакомилась с Люсей, когда мы обе были студентками: я вышла замуж за Алексея Габриловича, а его лучшим другом был Боря Андроникашвили, тогдашний муж Гурченко. Они с Борей даже были свидетелями на нашей с Габриловичем свадьбе.
В жизни Гурченко была мало похожа на свою героиню Леночку Крылову из «Карнавальной ночи» с ее муфточкой и вечерним платьем. Люся была лучше! Она полностью соответствовала времени зарождающейся оттепели, когда девушки больше не хотели выглядеть одинаково, «как все», и жадно потянулись к западным идеалам. У Люси же с детства, еще когда в харьковских кинотеатрах крутили трофейные фильмы, была кумиром Марлен Дитрих. Гурченко отрепетировала перед зеркалом такой же взгляд, поворот головы... Все эти перья, кружева, это Люсино «ха!» — родом оттуда! Я и сама была модница и многому у Люси училась. Она прекрасно шила и умело маскировала отечественные наряды под заграничные. Как никто умела, выражаясь языком Ильфа и Петрова, красить мексиканского тушкана! Бывало, Люся покупала в магазине два одинаковых платья и переделывала их в одно, роскошное. Была в ней какая-то тяга к роскоши — эти наряды, шубы (тоже, правда, сшитые самостоятельно — из какой-то рухляди, купленной в комиссионке), рестораны... Чаще всего мы ходили в ресторан ВТО. Там собиралась театральная, интеллигентная публика, там обсуждались все новости, зарождались романы... А в 1957 году в столице прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов, и мы с Люсей рискнули пообщаться с иностранцами. Помню, танцевали с какими-то афроамериканцами в кафе... Уже стало возможным узнавать, «как там на Западе», кто-то ездил за границу, появились польские журналы, которые мы передавали из рук в руки. Мне удалось перекупить у актрисы Людмилы Марченко джинсы, которые ей привез Пырьев. А один раз мне сказали, что в Таллине нынче все ходят в черных плащах с белыми пуговицами, и мы с Люсей решили за ними ехать. Я поехать не смогла, и она взяла на подмогу моего поклонника. К сожалению, только зря прокатились — в магазине плащей не оказалось. Погружаясь в красивую жизнь, мы не понимали, чем рискуем. И вот Люсе не повезло: кто-то распустил слух, что она шикарно живет, берет деньги в конвертах за концерты. Появилась статья в газете. И пошло! Гурченко вызвали в министерство, устроили разнос, ее запретили снимать на «Мосфильме».
А вскоре рухнул и ее брак — примерно одновременно с моим. Боря ведь был удивительным явлением — он все время подавал большие надежды! Но нигде особо не работал, ничего в дом не приносил... При этом все завидовали Гурченко, что она отхватила такого мужа. Начитанный, интеллигент, красивый, изящный, остроумный... Люся была влюблена в него как кошка, буквально смотрела ему в рот! Она была так рада, когда у них с Борей родилась Маша, — надеялась стать счастливой матерью, женой... Помню, всю свою беременность Люся говорила мне: «Тань, я хочу родить красивого ребенка. Мне сейчас надо смотреть на красоту, и я буду смотреть на тебя». И ведь так и вышло! Родилась Машка беленькой, голубоглазой, ну просто ангел. Впрочем, «радости» материнства: купания, кормления, ночные бдения — увлекли Люсю хоть и страстно, но ненадолго. Месяца через два она соскучилась по работе и уехала на съемки, а с Машей стала сидеть ее мама.
Может, Люся и не была идеальной женой. Она для этого была слишком актрисой и слишком любила работать. Но, в отличие от Бори, хранила верность мужу. Люся вообще по сути своей была человеком очень верным, искренним. И мечтала об одном-единственном на всю жизнь... А вот Андроникашвили ей, к сожалению, изменял... Хотя у Гурченко за плечами была одна попытка брака по расчету: до Бори Люся уже была замужем за режиссером Василием Ордынским, она предполагала, что муж-режиссер будет снимать ее в кино, но этого не произошло, они расстались. А брак с Борей продержался только четыре года. Все это время Люся надеялась, что Андроникашвили что-то сделает, где-то пробьется, пока не поняла, что он только говорит...
Снова ставшая свободной Люся была в самом расцвете своей красоты. Как она говорила, ее талия как раз достигла минимального объема — 46 сантиметров (обычно у нее было 53—54)... Единственное, что немного портило образ, — речь, в которой долго оставалось что-то харьковское. Гурченко тараторила, «цокала» — то есть вместо «т» произносила «ц», употребляла словечки вроде «шо». В какой-то момент я с ужасом обнаружила, что перенимаю у Люси ее чудовищную манеру говорить. И только когда стала работать в театре и общаться с актрисами старой школы, с этим удалось справиться. Со временем и Люся избавилась от своего говора...
И очень огорчалась, что подрастающая дочка приобрела этот говорок. Ведь бабушка, на руках которой оказалась Маша, недолго смогла ездить из Харькова в Москву. И на время забрала ребенка к себе на Украину. И началось... «Шо», «грите», мягкое «г»... У Маши очень быстро появился харьковский говорок.
Но главное — бабушка с дедушкой внучку баловали безмерно. А когда она вернулась к матери, на нее стали покрикивать, чего-то требовать... Маша просто не могла понять, что происходит. Ну а Люся, казалось, все не желала смириться с тем, что у нее родился нормальный, обычный ребенок. У Маши действительно, к сожалению, не оказалось никаких особенных талантов — ни к музыке, ни к танцам...
Помню такую сцену. Вот сижу я у Люси в гостях. И она говорит дочке: «Маша, ну напой вот эту песенку про паровозик, помнишь, мы с тобой учили...» Маша начинает петь. А ей наступил медведь на ухо, и она чудовищно не попадает в ноты. Люся морщится, как от зубной боли. Обрывает ее: «Все, прекрати! Ты совершенно не умеешь петь. Бездарь!» Потом еще Люся пыталась водить Машу на танцы. Записала в школу фигурного катания. Просила меня брать Машу в театр, я ее водила на спектакли. Но девочка ничем не интересовалась, только баловалась и играла. Она и училась потом плохо. А то, что была красавицей, по-видимому, только усугубляло ситуацию.
Последней Люсиной попыткой как-то устроить Машину жизнь была идея отправить ее учиться на косметолога — это тогда входило в моду, а Люся, как никто другой, следила за достижениями косметологии в своей вечной борьбе с возрастом. Но Маша и тут подкачала — она смогла выучиться только на медсестру.
К этому времени и наше общение с Люсей сошло на нет. Я поступила в Театр имени Моссовета и уже не могла уделять ей много времени, а Люся привыкла, что прихожу по первому ее звонку. Она стала ревновать меня к моим новым друзьям... Постепенно мы перестали общаться. Я поняла, что с Гурченко мало дружить — ей нужно служить!
Люся была как птица феникс. Из любого пепла возрождалась. Только когда она восстанавливалась, напрочь забывала прошлую жизнь. Ничего не оставалось ни в ее сердце, ни в уме. И она отрезала от себя друзей, бывших мужей... Заметьте, нет такого человека, который прошел бы с Люсей рука об руку всю жизнь. Что ж, я благодарна ей за те годы, что мы дружили. И принимаю ее такой, какая она есть. Талантливый человек никогда не может быть простым и понятным».
«У Люси была невероятно завышенная самооценка. Именно такие всего и добиваются»
«Приемные экзамены во ВГИКе. 1953 год, — рассказывала актриса Зинаида Кириенко. — Сколько было тогда желающих поступить? 539 человек на место! Каждый хотел выделиться. Я не помню Люсю на экзаменах. Но рассказывали, что она пришла с баяном, в ярко-зеленом шелковом платье и с красными бантами на поясе и на груди. Как и я, она могла рассчитывать только на себя, ведь ее родителями были простые люди, мать — руководитель клуба, отец — баянист. Но именно поэтому она была подготовлена очень хорошо, лучше всех! Играла, плясала, пела, имитировала музыкальные инструменты. И вот мы приняты! Двадцать три счастливчика, прошедших строгий отбор. Постепенно стали друг с другом знакомиться. Оказалось, что на курсе ни одного москвича. Кто откуда: я из Ставрополья, Люся из Харькова, был один туркмен, латышка Гуна Милевич. Только она могла соперничать с Люсей в игре на пианино. Но Гуна исполняла Баха, Бетховена. А Люсю мы могли попросить: «Ну давай, сыграй что-то веселое!» Она садилась за инструмент, и аудитория оживлялась, кто-то начинал танцевать... Она умела произвести впечатление, внести свою веселую нотку, казалась открытой, простой... Очень скоро мы с ней подружились и доверяли друг другу все наши нехитрые тайны и переживания.
Тут надо, наверное, сказать об атмосфере и нравах ВГИКа того времени. Девушки могли позволить себе немногое. Наши лица не знали косметики, выщипывать брови считалось дурным тоном, красить волосы или, к примеру, делать маникюр — тем более! А за курение могли сразу же отчислить с курса. Поэтому курящие девушки прятались в туалете, дымили в кабинках. Я тоже попробовала пару раз, но мне это не понравилось, к тому же я берегла голос. Скромными были и наши наряды — никаких декольте. Обычные нейлоновые платьица, заказанные в ателье или купленные в комиссионке. Правда, сейчас, когда внуки смотрят мои фотографии тех лет, удивляются: «У тебя такие туалеты!» Да, выглядели мы неплохо! Хотя и получали весьма скромную стипендию.
Несмотря на принятые в институте ограничения, девушки экспериментировали с внешностью, и Люся в том числе.
На первом курсе мы с Гурченко все чаще проводили время у меня, потому что готовились к экзаменам. Люся ведь жила в общежитии, а мне удалось устроиться у тети. Условия были хорошие: у меня была своя комната, где мы могли готовиться к сдаче экзаменов. Ведь помимо занятий танцем, музыкой, мастерством, нам преподавали и менее интересные предметы. Например, политэкономию! Склонившись над учебником, мы чуть не плакали оттого, что ничего не понимаем. Нередко, засидевшись за полночь, Люся оставалась ночевать, и мы спали на одной кровати. Вот в этот период близкого общения я и стала узнавать Люсю лучше, и далеко не все в ее характере меня радовало.
Как это объяснить? У нее была невероятная, завышенная самооценка. Есть такие люди. Они, как правило, в жизни чего-то и добиваются. Потому что подчиняют себе все вокруг. Главное свойство Люсиного характера — желание выделиться, обратить на себя внимание, сделать так, чтобы все смотрели только на нее. Что это будет — игра на пианино, пение, анекдоты, колкие шуточки в адрес подруг, грубоватые «хо-хо!» — неважно. Главное — чтобы слушали! Беспокоил Люсю и харьковский говорок, от которого она не могла избавиться до третьего курса. Это совершенно особая речь, которую даже наш педагог Марина Петровна не сразу смогла переделать. Люсе самой очень хотелось говорить правильно, она понимала, что для актрисы, которая хочет сниматься, это серьезный недостаток, даже, можно сказать, недопустимый. Поэтому она с утра до вечера проговаривала скороговорки, упражнения, которые давала ей наш педагог по речи. Когда мы с Люсей занимались, нередко, посмотрев на меня, она говорила: «Мне бы твое лицо! У-у-у! Я бы всех за пояс заткнула!» Я ей отвечала: «А мне бы твою талию!» Ее талии завидовали все на курсе, ни у кого такой не было! Чтобы еще больше усилить эффект, Люся всегда под платье надевала широкий жесткий пояс. А вот ограничивать себя в еде Гурченко не приходилось. Меня поражало, как много она ест! Могла за один присест умять сковородку жареной картошки, и ничего! Люся говорила, что сама не понимает, в кого пошла тонкой костью, ведь и мама, и папа «в теле». Может, сыграло свою роль военное голодное детство? В общем, талия, тонкая спина, миниатюрность были предметом ее гордости и придавали ей много шарма. Но все остальное Люсю уже в 17 лет не устраивало. Особенно она переживала из-за своих жиденьких волос. Бывало, увидев девчонку с хорошими волосами, говорила: «Ненавижу всех, у кого густые волосы!» Что касается лица, уже в молодости она делала «пластику» — тогда еще подручными средствами. Ей хотелось подтянуть носик, и она клеила на лицо незаметную ленточку, которая тянула его вверх. А когда ей указали на дурную привычку морщить лоб, стала носить с собой зеркальце и все время смотрелась, поправляя это.
Но главное, Люся была обаятельна! Ее можно было назвать и компанейской. Впрочем, она отличалась большой избирательностью в общении. Дружила только с теми, кто ей мог что-то дать. Я же никаких выгод в нашей дружбе не искала, дружила бесхитростно. При этом постоянно чувствовала: с Люсиной стороны происходит что-то не то. Но только что именно? По молодости мне трудно было разобраться, однако обиды накапливались... Вот стоим в коридоре во ВГИКе, подходят ребята, Люся обязательно должна что-то сказать, бросить какую-то шпильку в мой адрес в присутствии парней. Какая-то обидная ирония. Ответить ей чем-то подобным ни разу не сумела — я просто другой человек.
Помню, опоздала на занятие, а она читала Маяковского. Тут студенты, тут Герасимов с Макаровой. И Люся декламирует про «красную паспортину»... Не забыть мне ее взгляд, когда я вошла в аудиторию, — злой, возмущенный! Мол, как ты посмела помешать моему чтению? Меня это удивило, я думала: «Ну что такого, мы же подруги!» Одно время у меня было физиологическое отвращение к сахару — я просто не воспринимала сладкое. Тетя заставляла меня съедать ложку сахара и тут же запивать водой, для мозгов. Люся, конечно, знала об этой моей проблеме и все равно тащила меня в кондитерскую «Прага», где продавались пирожные. Она их обожала! Отказать я не умела и сама покупала эклеры и корзиночки как бы для нас двоих, но съедала их одна Люся. А я не знала, куда деться в этот момент, меня мутило от одного вида сладкого. Мелочь? Конечно... И все же не поступают так подруги...
Окончив первый курс, я поехала на съемки фильма «Надежда», режиссером которого был Герасимов. Я играла главную роль, а вот Люсе с ее типажом места в картине про освоение целины не нашлось, и она осталась в Москве. У меня от съемок в картине сохранились светлые впечатления. Все, что мы играли, было правдой! Это сейчас говорят, что все происходило «под напором стали и огня». Да нет, люди ехали на целину с песнями, строить новую жизнь. И когда наш курс отправляли на работы в колхоз, на переборку овощей, нам тоже это было в радость — поработать! На втором курсе Герасимов начал готовить меня к съемкам в «Тихом Доне», я учила отрывки из романа, репетировала с партнерами. Мы все мечтали сниматься! Помню, когда вышел фильм «Анна на шее» с Аллой Ларионовой в главной роли и мы увидели ее в коридорах института, какой это был восторг, поклонение! Нам казалось, что она из какого-то другого мира. На тот момент еще никто на нашем курсе не снимался, кроме меня. В том числе и Люся. И это было удивительно, учитывая ее яркость и оригинальность. Возможно, это и являлось препятствием. Люсе хотелось именно музыкальных ролей, ей они дались бы легко, в драматических же, а тем более в патриотических ролях она со своей субтильностью, со своими «хо-хо!» смотрелась неубедительно...
Наша дружба оборвалась после того, как она впервые вышла замуж — за режиссера Василия Ордынского (много позже он прославится, сняв фильм «Хождение по мукам». — Прим. ред.). Почему-то своим первым мужем она называла Бориса Андроникашвили, но это не так... Первым был Вася, и они официально расписались. После чего приходили ко мне, на квартиру к тетке, распивали чаи, но о свадьбе не говорили. О том, что Люся вышла замуж за Андроникашвили, я узнала на стороне, от других людей. Мне это показалось обидным — ведь мы подруги!»
Легендарный «Современник» не принял Гурченко
«Однажды я спросил Людмилу Марковну, которая казалась мне символом жизнерадостности: «А был у вас в жизни хоть один момент, когда жить не хотелось?» Она ответила: «Конечно, был», — вспоминал писатель Глеб Скороходов. — И рассказала. Дело было в середине шестидесятых... К тому времени Люся уже лет семь числилась в разных театрах. Но даже в «Современнике», где она работала в 1963—1965 годах, ей не удалось сыграть ничего стоящего. Несколько раз я спрашивал Люсю, как она вообще попала в театр, в общем-то не близкий ей по духу. Здесь ведь не пели и не танцевали... Она отмалчивалась. Позже от старожилов «Современника» я узнал, что привел ее туда Игорь Кваша, который к тому времени по уши влюбился в Люсю. Но, несмотря на такую протекцию, с первого же дня, когда она, полная надежд, пришла показываться Ефремову и труппе, ее обдали холодом. Люсю еще многие помнили по «Карнавальной ночи». Но сейчас я понимаю, что это сыграло ей не в плюс. В «Современнике» ценили реализм, а «классическое» советское искусство презирали. Многие не понимали, зачем она здесь нужна. Это было все равно, как если бы Маша Распутина появилась на сцене консерватории. Кто-то даже сказал пренебрежительно: «Попса!» И так все дальше и пошло...
Единственным человеком, который тепло отнесся к Люсе в этом театре, был все тот же Игорь Кваша. Ведущий актер, из основателей, он с фантастическим трудом пробил Люсе главную женскую роль в спектакле «Сирано де Бержерак», который сам и ставил. Кваша открыто боготворил Люсю, что вызвало просто бурю негодования в театре. Дело в том, что Игорь был женат на падчерице известного писателя Александра Штейна. Его жена была своим человеком в театре, со многими дружила, так что друзья Игоря встретили появление Люси в штыки... А тут на репетицию пришел Ефремов, чтобы принять работу Кваши. И сразу разнес все в пух и прах. Накричал на Люсю за то, что она «гэкает», и приказал работать с этим, «пока не поздно». По воспоминаниям Люси, бедному Игорю пришлось поссориться со всей труппой, чтобы ее не сняли с роли. Но он все-таки добился своего: Люсе дали шанс, на первом прогоне спектакля Роксану играла она. И провалилась! Наверное, очень волновалась, и из-за этого играла немного манерно, к тому же пару раз так «гэкнула», что в зале раздался неуместный смех. Зрители и труппа громко возмущались: «Неужели не нашли более подходящей артистки на роль Роксаны? Ведь есть же Толмачева!» С тех пор Толмачева Роксану и играла. А Люся больше в этом спектакле не выходила, хотя официально считалось, что они играют «в очередь». Просто она так и не дождалась своей очереди...
Вскоре, летом 1965 года, Ефремов объявил артистам: «Едем в Саратов, сниматься в фильме «Строится мост», всей труппой! Личные планы прошу отменить». И человек тридцать поехали... Но главные роли там были только у Ефремова и еще нескольких ведущих актеров театра. У остальных — маленькие эпизоды, а у Люси вообще проходная, бессловесная. Позже некоторые современниковцы, с которыми я общался, вспоминали, что во время съемок они жили в очень скромных условиях. Два летних месяца — ради небольшой роли в массовке! Люсю это добило. Вскоре она подала заявление об уходе. Это произошло однажды утром, а днем она позвонила в Театр киноактера, из которого уходила в «Современник». Попросила ее принять обратно. Ответ был: «Нечего прыгать по театрам! Ушли — так и до свидания!» Это был конец... Люся прорыдала до вечера, а потом достала снотворное, без которого в последнее время спать не могла. Выпила одну таблетку, потом промелькнула мысль: «А если всю пачку?!» Потом сама же своих мыслей испугалась и поняла, что ей сейчас срочно нужна помощь. Среди немногочисленных друзей в то время был Марк Бернес. Она набрала его номер, сказала ему: «Марк Наумович, помогите! Я не хочу жить...» Бернес ее отругал для начала в своей манере: «Что значит «не хочу жить»? Что значит «не берут в театр»? Ты же не шалава какая-то, а настоящая актриса, хоть и дура!» Людмила Марковна вспоминала: «Удивительно, что, хотя он меня и ругал, мне становилось легче от его слов. Я воспряла духом, успокоилась, легла спать». Утром — звонок из Театра киноактера: «Приходите в администрацию оформляться». Оказалось, что Бернес сделал туда звонок, похлопотал за нее. Через несколько лет он умер, но его имя для Гурченко на всю жизнь осталось святым».
Подготовила Анжелика Пахомова. 2012—2020 годы
