Как правило, судьба фотографа и история его работ остаются за кадром. Мы решили восстановить справедливость и попросили Валерия Плотникова рассказать, как он создавал портреты легендарных личностей.
«Сбежавший гений»
Так получилось, что именно я снял последний кадр c Мишей Барышниковым на Родине. В мае 1974 года мы, товарищи Барышникова, провожали его на гастроли в Канаду и Америку. Проводы проходили в Мишиной новой, практически пустой двухкомнатной квартире. Забавно, что в этом доме на Мойке впоследствии жил Анатолий Собчак, а сегодня живет Миша Боярский. И экскурсоводы, показывая туристам дом, говорят лишь о Боярском и Ксении Собчак...
Мне всегда хотелось снять Мишин портрет. Именно портрет, а не просто на сцене в какой-то роли, хотя на меня его мастерство всегда производило большое впечатление. Мне виделся динамичный кадр такого рода: Барышников на берегу Финского залива в развевающемся на ветру плаще или крылатке пушкинской эпохи. Поэтому в вечер проводов я попросил Мишу: «Купи в Америке для нашей съемки подобный плащ — там же все есть. — И между делом поинтересовался: — Ты с гастролей когда возвращаешься?» Выяснилось, что в город (так мы называли Санкт-Петербург) он вернется только осенью.
Я представил нашу петербургскую пасмурно-хмурую осень и погрустнел. Понял, что задуманная съемка опять может не состояться, и предложил: «Миша, давай хотя бы сделаем эскиз нашей фотографии. У тебя есть что-нибудь черное?» Мы нашли черный пиджак, черную рубашку, извинились перед друзьями и вышли на набережную Мойки. Было часов десять-одиннадцать вечера, но стояли белые ночи — на улице светло как днем. Мне почему-то бросился в глаза мощный угол-скол здания Главного штаба, выходящий на набережную, и я сделал несколько кадров Барышникова на его фоне...
Когда несколько лет назад Первый канал снимал к моему юбилею фильм, я попытался воспроизвести композицию, но оказалось, что это невозможно. Сегодня и днем и ночью здание окружено экскурсионными автобусами и автомобилями, а вдоль стен муравьиными вереницами снуют толпы иностранных туристов. Тогда же, в 1974-м, набережная Мойки была чиста и свободна, как и сама белая ночь.
Наутро Барышников улетел на гастроли, а потом случилось то, что не раз описано свидетелями тех событий: Миша стал невозвращенцем. Была договоренность, что после спектакля за углом театра Мишу будет ждать машина. Когда же Барышников вышел из служебного входа, его обступила толпа поклонников. Он понимал, что времени в обрез, и побежал в сторону, где его ждала «свобода». Девчонки решили, что Барышников удирает от них, и всей толпой бросились следом! Как вы понимаете, силы были неравными: бегал Миша все-таки быстрее...
Еще до его побега я успел сдать ту цветную фотографию на фоне Главного штаба в редакцию журнала «Театр». Останься Барышников за границей в конце гастролей, журнал успел бы дойти до читателей, а так обложку срочно поменяли. Но у меня сохранился сигнальный экземпляр с Барышниковым.
В начале девяностых я путешествовал с оркестром Михаила Плетнева по Америке. В выступлениях по южным штатам наш график пересекался с гастролями Мишиного проекта «Белый* дуб». В надежде на встречу с Мишей я захватил с собой папку с публикациями о нем, вышедшими в СССР после отъезда Барышникова. В том числе и несостоявшуюся обложку.
Помню, сразу после новости о Мишином побеге Newsweek опубликовал материал о нем на целую полосу. Под фотографией Барышникова в божественном прыжке из «Жизели» была подпись: «Сбежавший гений». Я тогда подумал: «Миша только-только оказался на Западе, а для них он уже гений! В то время как на Родине лишь заслуженный артист...»
Не могу забыть, как однажды Миша, я и Оленька Овчинникова — жена фигуриста Юры Овчинникова, которая меня с Барышниковым и познакомила — пошли на концерт балетной труппы Ролана Пети в БКЗ «Октябрьский». Сидели в первых рядах. Закончился концерт и аплодируя артистам, мы встали. Вдруг одна балерина заметила Мишу, побежала к Ролану Пети и что-то ему шепнула. Тот пересек всю сцену, преклонил колено перед Мишей и приветственно поднял руку. Зал взревел: «Барышников, Барышников!»
К сожалению, в США мы с Мишей так и не встретились — не совпали в один день в одном городе. Но узнав, что он вселяется в отель на другой день после нашего отъезда, я оставил для него на ресепшене папку с материалами, привезенными из России.
Зато с Барышниковым в каком-то провинциальном американском городе уже в новые времена встретился Кама Гинкас. Он рассказывал мне: «Сидим в кафе и видим, что девчонки за соседним столиком засекли Мишу — восторженно шушукаются, вот-вот подбегут за автографом». Барышников сказал Каме: «Ты думаешь, они знают меня как артиста балета? Просто видели сериал «Секс в большом городе» и знают меня как актера, сыгравшего любовника Кэрри Брэдшоу!»
Одним из первых в Америке с Мишей встретился Андрей Миронов. В США он отправился с группой советских артистов эстрады, и несмотря на запреты встречаться с опальными на Родине Рудольфом Нуриевым и Михаилом Барышниковым, конечно, с Мишей увиделся. Андрей радостно сообщил Барышникову, что советская делегация прилетела надолго, поэтому они смогут видеться регулярно. Миша ответил:
— К сожалению, я уезжаю на гастроли в Европу.
— Ну вот, — расстроился Андрей, — а могли бы погулять!
— Когда узнаешь, сколько я буду получать, — ответил Миша, — уверен, ты меня поймешь, — и назвал цифру. Андрей понял.
Миронов подметил интересную деталь: в Америке Барышников с соотечественниками общался на английском. По-русски — только с Бродским.
— А с тобой, Андрей? — спросил я.
— Со мной тоже по-русски, — ответил Миронов.
В одном из ранних зарубежных интервью Барышников заметил: «Знаю, что никогда не буду здесь (на Западе. — Прим. ред.) счастлив. Но между гармонией жизни и творчеством я выбрал творчество. Тут я хочу полностью реализоваться». Рад, что у него это получилось!
Миг, растянувшийся на год
Когда спрашивают, сколько времени у меня уходит на одну фотографию, сразу вспоминаю нашу работу с Ирочкой Купченко в Архангельском. Нажать на кнопку — дело секундное, а вот готовиться фотографии могут долго...
Как-то прогуливаясь по подмосковной усадьбе Архангельское, которая напоминала мне родные пригороды Петербурга, наблюдал потрясающий закат: огромный апельсин солнца садился за горизонт. Завороженный этим зрелищем, подумал: «Вот бы какую-нибудь актрису снять на фоне этого фантастического пейзажа».
Пригласил Ирочку Купченко, которой восхищался со времен работы у Андрона Кончаловского в «Дворянском гнезде» и «Дяде Ване». На этих картинах я был фотографом.
В советские годы на территории усадьбы располагался санаторий Министерства обороны и на профессиональную съемку требовалось разрешение. Я его получил, но лишь на один день.
Приезжаем в усадьбу, и тут меня настигает первое разочарование. Можно сказать, я открыл для себя науку астрономию. Оказывается, солнце за несколько дней изменило положение и теперь садится совсем в другом месте. Задуманная композиция не выстраивается. «Ирочка, — говорю, — от сегодняшней даты отнимаем неделю, записываем день и встречаемся здесь ровно через год!»
Про свое обещание я не забыл и через год напомнил Купченко про съемку. Мне как раз привезли с юга букет великолепных чайных роз — словно сошедших с коровинских натюрмортов. Кроме того, Слава Зайцев, часто выручавший меня вещами для съемок, недавно закончил два чудесных наряда. Один из них — белая блуза — удачно вписывался в концепцию съемки. Мне хотелось одеть актрису в нечто оригинальное, вне времени.
Что ж, вновь договариваюсь с Минобороны. Прошу Женю Герасимова — у нас тогда были замечательные отношения — помочь с автомобилем, ведь весь реквизит и оборудование мне на одной машине не довезти.
В Архангельском на верхней террасе у дворца выстраиваем кадр: столик, на него в вазе ставим букет роз, позади — Ирочка. Перед столом на стремянке — я, кадр надо снимать сверху.
Пора переодевать актрису, и тут я вижу Зайцева, который идет к нам по аллее и несет... черную блузу! Те слова, какими я клял Славу, не повторить. Зайцев лепетал что-то в свое оправдание... Но что это могло изменить? Съемку пришлось отменить.
Следующую назначаем через неделю. Крымские розы замачиваю дома в ванне, чтобы сохранить, — других таких мне не найти. Опять еду в Минобороны, чувствуя себя крайне глупо. Что же это за фотограф такой, если не может за один день уложиться?
Подходят назначенные выходные, и начинаются летние ливни. Откладывать еще на неделю? Понимаю, что это невозможно: «апельсин» накроется, розы доживают последние дни. Да и за разрешением больше не поеду — стыдно. Надо или снимать как есть, или не снимать вовсе. Едем наудачу — в надежде, что дождь прекратится, но льет как из ведра. Тем не менее выстраиваю композицию, в вазу на столик ставлю то, что осталось от букета...
Наконец дождь прекращается, и тут вслед за просветлением на небе в кадре появляются толпы экскурсантов! Люди быстро заполняют все съемочное пространство. Я почти в отчаянии. Но мне повезло: среди толпы замечаю Софико Чиаурели. Как выяснилось, она привезла внуков из Тбилиси — показать знаменитую усадьбу. Прошу Софико встать и перекрыть одну из аллей, а на другую ставлю Женю Герасимова. Надо заметить, и Софико, и Женя были в зените кинославы. Авторитет известных актеров сыграл мне на руку — люди терпеливо ждали, пока мы закончим съемку.
Честно скажу, решился снимать я в тот вечер просто от отчаяния. Но все изменилось в одночасье. Минусы погоды обернулись плюсами: в кадр вошли эффектные грозовые тучи. Как замечательно в свое время сказал писатель Саша Соколов: «Туча, тяжелая, как драповое пальто». А Ирочка Купченко, когда переоделась в белую блузу Славы Зайцева, буквально озарила и преобразила все пространство вокруг. Она потрясающая, очень любил ее снимать.
Фокус с белой доской
Я был уже широко известен в театральных кругах как фотограф, когда ко мне обратились с предложением к пятидесятилетию Театра сатиры запечатлеть их лучшие спектакли. Эта работа подарила мне общение с Андреем Мироновым, Гришей Гориным, Татьяной Пельтцер, Александром Ширвиндтом.
Начальный опыт сотворчества с Мироновым получился не очень удачным. Первой моей фотостудией в Москве стала кухня большой квартиры оперного певца Леонида Собинова — прадедушки моих детей. Весь цвет московской интеллигенции прошел через эту кухню, дошла очередь и до Андрея. И вот когда фотографии Миронова были опубликованы, в редакцию «Антисоветского экрана» (так в шутку называли журнал «Советский экран». — Прим. ред.) пришло письмо: «А почему это ваш фотограф снимает наших любимых артистов в туалете?!» Белый* кафель в темную шашечку, которым был выложен пол кухни, ассоциировался у советских граждан исключительно с общественной уборной. Кстати, на этой кухне сделаны и самые знаменитые совместные портреты Марины Влади* и Влади*мира Высоцкого.
Позже я снимал Миронова для всех обложек его пластинок. На одну из последних съемок Андрея мы из его квартиры взяли два граммофона и поехали в студию. Я заранее приготовил толстую доску, которую обклеил белой бумагой и в качестве столешницы закрепил на двух стойках. На нее установил граммофон, рядом сел Андрей. Фокус с белой доской я проделал для того, чтобы потом по ее широкому ребру можно было пустить название пластинки. Андрей остался доволен результатом, но фотографию на обложку пластинки не утвердили. А все из-за того, что на свитере Андрея обнаружилась надпись на английском языке. Сегодня ее можно было бы устранить одним движением компьютерной мышки...
Нередко Миронова я встречал в гостях у Марка Захарова. Они подружились, когда Марк Анатольевич в Сатире ставил «Доходное место». Иногда после спектаклей собирались артисты из разных театров и ехали «чаевничать». В ближний круг Захарова входили Шура Ширвиндт, Гриша Горин, Игорь Кваша, Андрей Миронов. Я в этот круг не входил, но часто оказывался рядом.
Вообще, я мало в какие компании входил. Редко участвовал в посиделках, так как практически не выпивал, что было нехарактерно для моих современников. Недаром Эдик Володарский шутя возмущался: «Плотников, выйди в коридор. От твоего вида водка скисает!»
Бывало, Андрей, у которого после спектакля уже имелись планы на вечер с друзьями, говорил: «Сейчас едем — только маме позвоню». Начинал говорить с Марией Влади*мировной и менялся в лице: «Да, мама? Да, мама! Да, мама...» Закончив разговор, вздыхал обреченно: «Друзья, мне надо к маме...» На моей памяти лишь два человека так удивительно трогательно относились к своим матерям — Андрей Миронов и Николай Караченцов. Они всегда звонили родительницам и отчитывались. Но если для Коли и его мамы это была естественная и взаимная потребность, то для Андрея, как мне казалось, неизбежная необходимость.
Он пригласил меня снять юбилей Марии Влади*мировны в Театре эстрады. По завершении вечера я собрал на сцене всю семью: в центре Мария Влади*мировна в цветах, над ней внучка Маша Миронова, по бокам — Андрей и Лариса Голубкина. Снимал я Марию Влади*мировну и у нее дома. Тогда уже Андрея не было в живых и многое в убранстве ее квартиры было посвящено памяти сына.
Расскажу одну историю, которая характеризует ум и характер Марии Влади*мировны. В 1990-м здание Дома актера на Тверской «неожиданно» сгорело. Слишком уж лакомый был кусочек в центре Москвы... Актерам стало негде встречаться, и Николай Губенко, будучи министром, выделил коллегам-артистам бывшее здание Министерства культуры СССР на старом Арбате. Но и на этот «объект» нашлись охотники. Тогда члены правления Дома актера, сплошь народные артисты под предводительством Маргариты Эскиной и Марии Мироновой, с помощью Наины Ельциной записались на прием к президенту. Борис Николаевич принял делегацию и на прощание сказал:
— Хорошо, я подпишу указ на передачу здания Дому актера, но завтра. Его же надо подготовить.
Мария Влади*мировна ответила:
— Борис Николаевич, я у вас в приемной видела диванчик. Разрешите, я на нем посижу — подожду бумагу. Если нужно, и заночую. А завтра сразу заберу документ — так спокойнее будет.
Как вы понимаете, вышла Миронова из приемной президента, неся в руках указ как Знамя Победы. Здание передали артистам на сорок девять лет. Рассказываю об этом столь подробно, потому что именно в здании Дома актера на Арбате я обрел свое личное счастье — познакомился с женой.
Перевоплощения Натальи Гундаревой
С Гундаревой я познакомился благодаря Ирине Печерниковой. Ира после успеха фильма «Доживем до понедельника» была звездой Театра Маяковского и любимицей главного режиссера Андрея Гончарова. На чердаке театра Андрей Александрович позволил репетировать молодежной студии. Мы ставили какой-то спектакль про американскую жизнь, я был его художником. Спектакль в итоге не состоялся, но я познакомился с молодой актрисой Наташей Гундаревой.
Наблюдая за ней, придумал кадр в кустодиевском стиле. Понимал, что замахнуться на купчиху мне не по плечу — соответствующих костюмов не достать. Но создать в кадре атмосферу русской деревни возможно, надо лишь найти подходящее деревянное окно. Как-то заметил избу с резными наличниками на Рублевском шоссе, по которому часто ездил на Николину Гору к Андрону Кончаловскому. Домик очень понравился, его очарование было еще и в том, что обветренное дерево, из которого он сложен, имело особую фактуру. Зашел к хозяевам: «Не будете возражать, если я в вашем окошке сниму Наталью Гундареву?» Те пришли в восторг.
В день съемки купил георгины, а в качестве вазы захватил из мастерской крынку. Подъезжаем с Гундаревой к «нашему» дому, с гордостью показываю Наташе выбранную мною избу и вдруг теряю дар речи. Вместо иссеченной ветрами фактуры наличника вижу свежеструганую сосновую раму. Благо, стены хозяева поменять не успели. Я бросился к ним:
— Родные мои, что же вы наделали?!
— Ну так ведь Гундарева будет сниматься, а у нас такое обшарпанное окно!
Времени искать другой дом не было, пришлось снять Наташу в том обрамлении, какое есть.
Долго эта фотография вызывала у меня приливы желчи, пока в 1999 году не начали работать с сыном — он художник — над первым моим фотоальбомом. Я рассказал Степе историю про наличник, он успокаивает: «Папа, так это же элементарно исправить!» Нажал в компьютере на какие-то кнопки — фактуры наличника и деревянной стены мгновенно сравнялись. Наконец спустя годы я увидел то, что задумывал снять изначально!
По фильмам Наташа была известна публике как женщина из народа — простая, родная. А мне захотелось представить ее в другом образе — Айседоры Дункан к примеру. Я нашел длинную нитку жемчуга, а Наташу попросил подобрать свободное платье в ретростиле.
Место для съемки нашлось в квартире режиссера Краснопольского. Я приятельствовал с его женой Вандой, бывал у них дома. Мне приглянулся интерьер, и я попросил разрешения снять в нем Гундареву.
В ту пору Наташа получила квартиру в высотке у Красных Ворот и сама там делала ремонт. Когда заехал за ней, встретила в косынке и заляпанном побелкой комбинезоне — в том образе, который и тиражировали в кино. «Наташа, переодевайся, — попросил, — нас уже ждут, все готово к съемке». Кстати, заметил, что Гундарева сильно простужена.
В квартире Краснопольского Наташа облачилась в свое черное платье, надела нитку жемчуга и села в старинное кресло на фоне гобелена. Я тогда поразился ее профессионализму. На снимке не видно ни насморка, ни ремонта, ни признаков социальной героини. В старинном кресле сидит царственная женщина, актриса. Этот кадр вышел огромным тиражом на открытках, после чего долгие годы не утихали разговоры о том, какой роскошный интерьер у Натальи Гундаревой. Но было у этого снимка и продолжение — кинематографическое воплощение...
Однажды по телевизору я случайно наткнулся на какой-то фильм с участием Наташи. Сюжет такой: герои расстаются и молодой человек в поезде думает о своей девушке, которую играла Гундарева... Состав проплывает мимо станции, и герою видится мираж: любимая сидит в вольтеровском кресле посреди перрона в образе, скопированном с нашей фотографии. Первая мысль была такая: «Неужели я идею своей съемки подсмотрел в кино?» Но сверив даты, успокоился: фильм сняли позже. Значит, это режиссера вдохновила наша с Наташей работа.
К последней съемке мы с Гундаревой шли несколько лет. Я ее постоянно доставал предложениями продолжить опыты. Она же была страшно загружена: снималась, ездила с бесконечными выступлениями по стране — как говорится, от Кенигсберга до Влади*востока. Когда смогла выделить время, я приехал к ней на Тверскую, в ее новую квартиру. Мы выбрали несколько платьев, Наташа предложила снять ее еще и в шубе. Со всем этим богатством поехали в мою мастерскую.
Мы сделали несколько образов, в которых Гундарева выглядела настоящей дивой. А вскоре с ней случилась беда — обрушилась болезнь...
Чтобы не заканчивать на грустной ноте, расскажу, как однажды Гундарева меня выручила. Я узнал, что в Брюсовом переулке освободилась мастерская, но чтобы ее занять, нужно было личное распоряжение председателя райисполкома. Обратился к нескольким известным людям, чтобы поддержали. Наташа откликнулась сразу. Ах, если бы я мог запечатлеть лицо районного начальника, когда к нему в кабинет вошла сама Гундарева! Он встал, открыл рот, сделал вдох и больше не выдыхал, не отрывая глаз от любимой артистки. Даже бумагу на передачу мне мастерской подписал не глядя...
Теннисные баталии с Николаем Караченцовым
Андрей Миронов