«Возле театра Фоменко есть мост через реку. На проекте «257 причин, чтобы жить» я оттуда шуранула вниз головой с тарзанки. Причем у меня были привязаны ноги. Мне сказали: «Просто сделают вид, что тебя толкнут, и все будет нормально!» Я такая: «Ну ладно, хорошо». А режиссер попросил реально меня толкнуть, чтобы была живая реакция... Думала, у меня сердце остановится. Это был ужас. Ну а что? Мне говорят: «Никто этого не сделает. Мы никак такое не смонтируем».
— Полина, когда вы поняли, что хотите стать актрисой? На это решение повлияли родители-актеры?
— Актрисой я становиться не хотела. Когда ты ребенок из династии, не видишь родителей дома. Каждые выходные, а особенно каникулы, ты сидишь в гримерке или за кулисами и ждешь, когда мама отыграет спектакль. На новогодних праздниках это вообще по две-три сказки в день. Плюс постоянные репетиции, гастроли. По ночам на кухне учится и бубнится текст... Как ребенок, ты это ненавидишь. Потому что каждому из нас в детстве нужна мама. Ты хочешь быть с ней. Смотришь на своих одноклассников, за которыми в школу приходит мама, и даже немного завидуешь им. В то же время к тебе дикий интерес, так как всем любопытна обратная сторона профессии, закулисье... Я мечтала быть водителем троллейбуса. Меня завораживали эти автобусы с рожками и то, как ловко можно ими управлять! Прямо грезила этим, даже надевала колготки на голову и представляла, что я сама — троллейбус. (Смеется.)
В детстве, как это ни странно, была очень закрытым ребенком — интровертом, тихоней и молчуньей. Много рисовала и читала, мало общалась с другими детьми. Мне почему-то хватало моего маленького мира, в котором я жила сама с собой, и трудно было впустить на территорию своей души кого-то. В детском саду, когда все дети бегали и прыгали, я сидела в уголочке и читала. Все румяные, веселые, а я как бледная поганка, да еще и грустная. Чтобы хоть как-то раскачать и социализировать, родители отвели меня в кружок бальных танцев. Я от природы пластичная и музыкальная. Давалось мне это легко, и меня сразу выделила педагог. Хорошо у меня получалось.
Потом в один из выходных дней бабушка отвела меня на балет «Лебединое озеро». И там мне открылся новый удивительный мир. Меня так заворожило, окутало волшебством и магией, что, выйдя из Большого театра, я уже больше думать ни о чем другом не могла. Заметив, что по квартире передвигаюсь лебедем (я повторяла танец рук Майи Плисецкой), меня отвели в Дом пионеров на хореографию. Там я расцвела. Ирина Николаевна, наш педагог, говорила на общем собрании родителей: «Хореографическая балетная девочка тут одна — Полина Максимова». Я, конечно, грезила балетом. Была очень прыгучей, мне давали сольные партии. В какой-то момент на репетиции приземлилась на палец... и сломала его. Выпала на полтора месяца. Потом вернулась, и меня поставили во второй ряд. Самолюбие было задето страшно. Во мне тогда не было чувства конкуренции и желания доказать, что я все-таки номер один, поэтому просто развернулась и ушла. Больше не ходила туда.
Когда оканчивала школу, к февралю была победительницей олимпиад, и для меня были открыты все двери. Оставалось только документы подать в институты. Выбирала между ГУ — ВШЭ, МГУ и МГИМО. У нас был школьный театральный кружок, и многие ребята — мои одноклассники там занимались. Ставили спектакли, шили костюмы, репетировали. Причем не только на русском, но и на английском. И одноклассницы готовились к поступлению в театральные вузы. Я тоже решила сходить. У меня была басня (мной написанная), кусочек из школьного спектакля (проза, монолог) и стихотворение, выученное в 7-м классе. Я пошла только в «Щепку», и меня взяли сразу на конкурс. Видимо потому, что шла не волнуясь, как-то очень уверенно читала. Не хотела никому понравиться, просто как чувствовала. И поступила — втихаря от родителей. Как я люблю говорить, зов генов.
Учеба давалась мне легко. Я с азартом делала этюды, была смелой, любила экспериментировать. Когда нам задали сделать первые самостоятельные отрывки, напихала под одежду толщинок, наклеила нос, изменила походку, голос... На разборе педагоги ругали страшно, говорили, что это щукинская школа и что я — клоунесса театра Дурова. Меня это не обидело, наоборот, подлило масла в мой творческий огонь. И я стала еще наглее. Педагог по речи увидела меня во дворике Щепкинского училища с сигаретой. Я не стала бросать ее, как провинившаяся школьница, а просто отвела руку. Мне влепили тройку и грозили отчислением. Был прямо конфликт! Но потом сложилось так, что мы стали лучшими подругами. Наталья Николаевна по сей день мой нежный друг и самая теплая поддержка.
В дипломном спектакле я играла Ларису Огудалову в «Бесприданнице» Островского. Хорошо играла, люди плакали. Тогда поняла, что не только комедийная, но и драматическая актриса. Театральный институт воспитал во мне характер, ощущение здоровой конкуренции и неистовое служение профессии. Если бы не периодические унижения и умение подняться после них и не потерять веру в себя, я бы, наверное, не была там, где сейчас. Я всему благодарна.
— После сериала «Деффчонки» за вами на недолгое время закрепилось амплуа эдакой легкомысленной блондинки. Лично я вижу в нем много плюсов: мужчины любят, женщины завидуют, и все, включая подростков, смотрят. А минусы есть?
— В моем случае нет. Но у актрис, которые начинают с ролей легкомысленных блондинок, велика вероятность застрять в этом образе. Необходимо параллельно брать проекты, в которых ты можешь проявлять другие свои грани. Потому что индустрия работает таким образом, что, когда ты «попал в десятку» в определенном амплуа, его начинают эксплуатировать по полной программе. Сначала это захватывает, нравится, ты востребован, ты нужен. А потом начинаешь страдать от одинаковости, и зрителю тоже приедается образ. Необходимо, наверное, иметь чуйку, чтобы грамотно балансировать на этом карьерном канате. Я в свое время вырулила, у меня получилось из блондинки уйти в драму.
Это было, не побоюсь такого слова, волевое решение. Мы снимали то ли четвертый, то ли пятый сезон сериала «Деффчонки», и в какой-то момент я сказала себе: «Остановись, подожди. Тебе нужна драматическая роль, ты готова». И решила посидеть дома до приглашения в серьезное кино. Я готова была ждать до упора, из серии «не будет денег, поем макароны с тушенкой, но дождусь». И вот в течение, наверное, полугода мне написал режиссер Кирилл Плетнев и предложил почитать сценарий Дарьи Грацевич «Неидеальные».
Я ознакомилась с ним, влюбилась в героиню Киру и долго-долго ездила на пробы — доказывала, что имею право ее играть. У меня получилось. В итоге мы сняли картину «Без меня». Это одна из моих самых любимых ролей. За что я, конечно, бесконечно благодарна судьбе.
— Для другого проекта вы даже побрились наголо и похудели на десять килограммов. После амплуа красотки-блондинки это просто актерский и женский подвиг...
— Я бы сказала, что это актерский подарок, а не подвиг. Сериал «257 причин, чтобы жить» был уже после «Без меня». Я уже ходила с короткими волосами, поэтому терять длину было не таким уж и подвигом.
Проект «257 причин, чтобы жить» тоже огромная веха в моей жизни. Это история о девушке, победившей онкологию и выстраивающей свою жизнь заново. Пилотную серию мы снимали дней пять. У меня был пластический грим, и гримеры лепили резиновую шапочку, ежедневно убирали под нее волосы на протяжении трех-четырех часов. Это было трудно — на один грим столько времени...
А уже когда продюсеры утвердили проект и нам дали отмашку на съемки первого сезона, я поняла: нужно бриться, потому что пластический грим меня очень ограничивает. Это вообще другое существование, когда ты понимаешь, что на тебе резиновая шапочка, и знаешь, что под ней у тебя есть волосы. А когда ты с лысой головой, то абсолютно обнажен.
Причем совпало так, что мне исполнилось 30 лет и мы «замоторились». Я абсолютно обнулилась и нисколько не пожалела об этом. Специально ходила по городу без шапки. Заходила в кафе и видела, как от меня отсаживаются люди, как брезгливо подходят официанты. На себе ощутила все, что испытывала моя героиня, и поняла, как относятся к тем, кто болеет. Я с интересом на это реагировала. Это же мой актерский сундук, понимаете? Складывала эти реакции, чтобы потом их играть. Но мне прямо жалко было этих людей. Потому что это странная реакция, так нельзя.
— Недавно вы пошли еще дальше — снялись в фильме «Снеговик», где играете злодейку. Представляю, как вы кайфанули!
— Не то слово как! У меня же вздернутый носик, большие глаза, я не отрицательный персонаж. И энергетически не холодная девочка, а теплая. Вообще, сам факт выхода на меня с таким предложением, это, конечно, большое счастье. И для меня это, естественно, актерская удача.
Пошла на пробы и победила! Опять, в очередной раз! Саму себя победила. И зашла на эту площадку.
Мне было очень интересно играть эту роль. Моя героиня Вьюга — не человек, а природное явление. Снег, да еще на скорости. Значит, надо придумать, что такое вьюга. Она же кружит, плетет какое-то кружевное веретено, колдует, сначала припушит, потом заморозит. Какая она? Конечно, это сценарные мотивации, что героиня — злодейка. Надо было обосновать, почему и что там такого с ней сделал Дед Мороз, что она от него пытается избавиться, освободиться. И поискать, подумать, как вообще ведет себя снег: подобрать интонации, жестикуляцию, манеру и скорость речи, потому что мы же не можем выпадать из сказки.
Мне очень не нравится «бытовить» такие истории, потому что я сама ребенок, выросший на советских сказках Александра Роу, а там нет бытовых интонаций. В них все равно у каждого персонажа какая-то своя условность, в которой он существует, и именно из этого рождается сказка.
Если персонажи говорят на бытовом языке, тогда зачем мы учимся в театральных институтах, когда нам не позволяют создать образ? Тогда профессия просто обесценивается.
Мы долго продумывали костюм, а в последние два дня перед командой «Мотор!» просто кардинально перешивали его. Потому что надо было как-то сделать героиню длинной, вытянутой.
У нас очень хороший художник по костюмам — Зара Даудова. Она понимала, что мы снимаем зимой, на улице будет холодно, снежно, и нашила нам утепляшечек с синтепоном. У меня вообще по анатомии маленькая «балетная» голова и длинная шея. И когда на меня надели объемные наряды, я получилась трапецией, почти треугольником. И стала не на Вьюгу похожа, а на снеговика, составила конкуренцию картинке. (Смеется.) Потому что Снеговик — это продукт компьютерной графики. И тогда я решила, что буду мерзнуть. На меня просто сшили боди, какие-то длинные корсеты, юбки, так и снималась.
— А не сложно было с этой картинкой общаться?
— Благо у меня есть опыт «Чебурашки», я уже знала, как вести себя с такими мультяшными героями. Это такая хромакейная куколка — она либо синяя, либо зеленая, небольшого роста, а кто-то за персонажа кидает тебе текст.
Плюс помогали так называемые маленькие люди. У нас тоже был актер из них, чтобы было с кем коммуницировать, реагировать на его реплики. А озвучивает его другой артист.
— Полина, а как вам работалось с коллегами? Вы с кем-то из них уже пересекались?
— С Димой Чеботаревым уже есть общее кино «Адам и Ева», нас можно считать сработанными партнерами. Александр Самойленко — наш Дед Мороз. С ним мы впервые оказались на одной площадке. Совместных сцен было мало, но мы очень быстро нашли общий язык. Чудесная Катя Темнова уже суперзвезда, у нее есть успешная и очень любимая зрителями «Манюня». Она профессиональная, исполнительная, точная и очень обаятельная. Классная партнерша и очень радушный человек. С Кариной Разумовской ранее не пересекалась на площадке, но мы как-то очень быстро сошлись, сдружились. Она очень приятный, легкий человек. К ней не надо искать какие-то пути, подходы и прочее. Меня вообще покорила ее новая грань. Я думала, что она драматическая актриса, но в этом фильме у нее такие смешные реакции! Прямо дурында. К тому же Зара Даудова придумала ей шапку, такой красный кандибобер на голове, который у нее все время болтается туда-сюда. Получилось смешно.
Мне очень понравилась работа Карины в сериале «Трасса», и я в первый же наш съемочный день ей об этом сказала. Так радуюсь, когда у коллег получаются классные крепкие работы! Мне кажется, необходимо говорить об этом, делиться своими эмоциями. Ведь это важно, потому что в обиходе принято считать почему-то, что мы, актрисы, — конкурентки.
Вот вам пример, опровергающий версию конкуренции. Как-то подошла ко мне Аня Чиповская и сказала: «Здравствуйте, меня зовут Аня, я бы хотела просто высказать вам свой респект относительно проекта «Без меня», я в восторге, Полина». Она меня абсолютно потрясла тем, что можно так просто подойти и сказать, что это классно и нравится. Она меня такому научила.
— Почему тогда, по вашему признанию, у вас нет подруг, разве это не из-за конкуренции?
— У меня есть и друзья, и подруги, просто их можно сосчитать по пальцам одной руки. Это люди, которые меня понимают и принимают, я их очень ценю и дорожу ими.
С коллегами мы скорее приятельствуем. Просто нет возможности пересекаться часто, потому что все заняты. С удовольствием видимся, слава богу, существуют премии, ивенты, презентации, съемочные площадки, в конце концов, чтобы хоть как-то пообщаться. У востребованных артистов, помимо съемок, еще же есть театр. И меня искренне восхищает, как они все успевают. Я бы тоже так хотела.
— Полина, вы упомянули театр. Раньше считалось, что работа в нем необходима, она «подкачивает» профессионализм. Ваше поколение артистов не думает, что это обязательно. Понятно, что там платят меньше, чем в кино. Если бы вам хорошо платили, вы бы пошли играть в театр?
— Дело совершенно не в оплате. Я вообще не знаю артистов, которые прямо зарабатывают в театре. Это больше про служение искусству, про обмен энергией со зрителем, душевный и эмоциональный тренинг.
Для меня подобное очень сложно. Я такое просто не вывожу, потому что много энергии отдаю на площадке. Плюс театр — это большая привязка, ты не можешь уехать в экспедицию, например. Меня правда восхищают артисты, которые успевают и в кино работать, и репетировать в театре, и семье время уделить. Склоняю голову перед ними.
И после всего вышесказанного добавлю: мне сейчас 36 лет, и я понимаю, что уже хотела бы играть, возможно, не в репертуарном театре, но выйти на сцену в спектакле. И, открою секрет, так случилось, что мы скоро начнем репетировать! Планы такие есть.
— Но на телевидении вы уже засветились. В каких программах чувствуете себя комфортно?
— На НТВ я с Николаем Фоменко вела программу «Россия рулит!». Чтобы реализовать задумку авторов, нужна была эдакая глупенькая блондинка, не умеющая ездить. Мне это было тяжело — я не такая. Я волевой человек и хороший водитель. Телевидение — это отдельный мир, в котором мне неуютно. Я там чужая.
А вот вести программу «Такое кино» мне настолько нравилось, что я в ней была как рыба в воде! Там были скетчевые игровые подводки. Мы примеряли на себя очень много персонажей, образов, эпох. То мы в каких-то конюшнях, то в Музее космонавтики, то на лыжах, то на гоночных маленьких трассах, то с парашютами, то в курятниках, то в бассейне, то на катке, то в замке, то в музее. Мы были такие Том и Джерри. Мне это было интересно. Сейчас передача временно не идет, потому что у нас с Андреем Родных большая занятость.
— А в скольких кинопроектах одновременно вы позволяете себе принимать участие без ущерба для здоровья?
— Я могу периодически вступить в два проекта разом. Но делаю это очень редко. Как правило, даже не делаю. Мне надо меняться: важно по-другому выглядеть, не знаю, потолстеть, похудеть, сменить прическу, существование. Если я сейчас здесь поработаю, завтра там, это ни туда ни сюда либо все будет одинаковым. А мне бы не хотелось так.
— Кстати, про потолстеть. Похудели-то вы на десять килограммов. А если бы вам сказали потолстеть, отказались бы?
— Нет! Изо всех сил толстела! С удовольствием сыграла бы пышечку. Привлекла диетологов, поваров, кондитеров, в конце концов. (Смеется.) Если того требует роль и она мне нравится, у меня нет стопов и преград. Будем брать на абордаж. Я люблю авантюры и с азартом в них иду.
— Какой самый невероятный слух вы о себе слышали?
— Каждый слух невероятный. Когда фотографируюсь с кем-то из коллег, обязательно появляются слухи о романе. Но это нормально, когда ты находишься в медийном пространстве. Пусть говорят. Что же делать, на каждый роток не накинешь платок.
— А слух про роман с Кириллом Плетневым тоже фейк?
— Конечно! Кирилл — это мое альтер эго, что ли. Моя творческая душа, с которой мне интересно. Мы дружим, я могу ему поплакаться по поводу чего-либо, посоветоваться по профессиональным вопросам. Знаю, какие женщины ему нравятся, а он знает, какие мужчины — мне. Мы читаем одни и те же книги и любим одни и те же фильмы. Проводим время вместе, ходим, что-то смотрим, обсуждаем, спорим, можем иногда и в разногласия уйти. Это отношения творца и музы, творческий тандем. Такая прекрасная дистанция, которую не хочется сокращать. Она нас обоих устраивает.
Это нормально, когда режиссер со своей актрисой встречаются на каких-то мероприятиях, фотографируются вместе.
— Полина, а сейчас у вас есть кто-то?
— Да.
— Это человек вашей профессии?
— Не скажу. Я хочу оставить какие-то вещи при себе. (Улыбается.)
— К партнерам в кино вы категоричны? Насколько вам важны их человеческие качества?
— Если партнер талантливый, остальное мне неинтересно. Если он плохой человек, возможно, это даже сработает на роль. Конечно, приятнее работать с людьми, с которыми ты на одной волне. Но не все люди — ТВОИ. Если мне не по душе партнер, об этом никто не узнает. Я одинаково честно буду работать в кадре с тем, кто мне нравится, и с тем, кто не очень. Единственное, чего я категорически не терплю, это когда человек приходит на съемку после праздника. Я не ханжа и не осуждаю людей, но это не должно мешать творческому процессу. Когда человек приходит в затуманенном сознании, это влияет на мою работу, а я к этому болезненно отношусь. Я требовательна к себе, но требовательна и к партнерам. Мне хотелось бы, чтобы люди с таким же уважением относились к профессии, как это делаю я. Если этого не происходит, просто ухожу с площадки. Потому что такое не переиграешь, не переснимешь — все уходит в историю. Это увидят мои близкие, педагоги, друзья.
— Полина, а как вы чувствуете себя с подобными партнерами в постельных сценах?
— Скажем так: мне это всегда очень трудно. Есть актрисы, которые в этом классно существуют, делают все профессионально, смело и убедительно, я восхищаюсь ими. Но сама не из таких.
— Нельзя ли иметь дублера для откровенных сцен?
— Можно, конечно. Я вот всеми руками и ногами за. Потому что телесные вещи могут делать другие люди, а крупные планы спокойно монтируются с твоими реакциями. В этом и есть магия кино. Многие так делают, я не исключение.
— А вообще как вы к трюкам относитесь?
— Со страхом. Но почему-то все время исполняю их сама. (Смеется.)
Есть такой классный каскадер Валерий Иванович Деркач, у него своя команда. Он говорит: «Господи, Максимова, когда я тебя уже прекращу видеть в трюках? Что ни трюк, ты его исполняешь». Я постоянно стараюсь делать то, чего очень боюсь.
Как-то так получается, не знаю. В фильме «Без меня» у меня был полицейский разворот на скорости по грунтовой дороге, а мы с Любой Аксеновой там непристегнутые. Мне надо было резко затормозить, чтобы машина развернулась, и при этом не улететь в кювет, и это оказалось очень страшно. Но оператор попросил, потому что с помощью монтажа такое сложно было сделать. Сделала.
То я на мотоцикле вынуждена была ездить, тоже для фильма «Без меня». Научилась. То вот фильм «Адам и Ева» — это тоже просто беспредельные гонки и на дороге, и на Кремлевской набережной, и на Большом Каменном мосту.
В «Адаме и Еве» сидела и болтала ножками на постаменте памятника «Рабочий и колхозница», а я дико боюсь высоты. У меня настолько выстукивало сердце, что потом пришлось переозвучивать сцену, потому что стук заглушил микрофон.
Или, например, возле театра Фоменко есть мост через реку. На проекте «257 причин, чтобы жить» я оттуда шуранула вниз головой с тарзанки. Причем у меня были привязаны ноги. Мне сказали: «Просто сделают вид, что тебя толкнут, и все будет нормально!» Я такая: «Ну ладно, хорошо». А режиссер попросил реально меня толкнуть, чтобы была живая реакция... Думала, у меня сердце остановится. Это был ужас. Ну а что? Мне говорят: «Никто этого не сделает. Мы никак такое не смонтируем».
Когда-то мы с Лешей Воробьевым снимали клип и разбили миску. Дальше катались, катались, и я в эту миску пятой точкой села. Кровь хлестала ужасно! Но Леше надо было улетать в Лос-Анджелес, у меня тоже съемочные дни, времени, как всегда, не хватает, так что быстренько заклеили рану клеем БФ-6 и продолжили съемки. Я еще потом полгода со стеклом ходила, думала: «Господи, как-то неудобно сидеть...» (Смеется.) Пришлось делать операцию по вытаскиванию этого стекла... Оно лежит дома в коробочке, а шрам остался со мной на память.
Отчаянные мы люди, отмороженные! Но себя утешаю тем, что в этот момент я как бы не Полина Максимова, а персонаж. Типа пытаюсь сама себя обмануть и внушить, что это нужно для персонажа.
Конечно, с годами уже понимаю, что такие поступки — бравая глупость. Продюсеры и режиссеры говорят тебе, что это во имя искусства, что надо остаться на следующую смену после 18 часов работы, что надо выручить, войти в положение... Ты купаешься в проруби в ноябре, сделав вид, что это лето, все хорошо, а у тебя пар изо рта, у тебя сводит рот, ноги, руки, а ты продолжаешь.
А это здоровье, которое потом аукается. Лечишься, восстанавливаешься... и потом опять в омут с головой. (Смеется.)
— У вас не было выгорания в связи со всем этим?
— Нет, никогда. Естественно, накапливается усталость, но я умею восстанавливаться. У меня для этого есть загородный дом, куда могу уехать на пару дней, помолчать и прийти в себя.
Профессия — это вид зависимости, от которой ты и устаешь, и заряжаешься одновременно. Это мой личный вид счастья. И я без него не могу, как без кислорода.
— А подарки вас не вдохновляют? Какой самый дорогой подарок вы получали в жизни?
— Вдохновляют! Самый дорогой это время.
— У вас есть терапия?
— Моя терапия — мои роли. Это моя форма исповеди. Кто-то по психологам ходит, это сейчас очень модно. А я через роли рассказываю про себя, переношу на экран то, что меня тревожит, и этим освобождаюсь от своих гештальтов.
— Полина, есть что-то, что вам в себе не нравится? Насколько вы к себе критичны?
— Очень. Я самоедка, у меня к себе одни вопросы и очень мало ответов. Все время кажется, будто что-то недоделываю, не успеваю. Устаю от этого.
Я как Платонов в фильме Никиты Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино»: «Мне тридцать пять лет. Все погибло, все! Я ноль! Я ничтожество! Мне тридцать пять лет! Лермонтов восемь лет как лежал в могиле! Наполеон был генералом! А я ничего в вашей проклятой жизни не сделал! Ничего!»
Высшая степень самооценки — это когда мне за себя не стыдно. Но сказать, что собой на сто процентов довольна, наверное, не смогу никогда. Потому что, когда ты самокритичен, тебе есть куда расти. Когда у тебя появляется удовлетворенность, это свидетельство творческой сытости и даже пресыщения, а это значит потолок. Финал. Конец пути. А у самурая, как говорится, нет цели. Есть только путь. И я бы хотела, чтобы он был долгим и интересным. Считаю себя еще новичком, мне есть куда двигаться, куда расти. Я жадная до профессии, до учебы, до экспериментов. Я открыта. Мне нравится быть самураем в своей профессии.
— Но даже самураю нужно где-то восстанавливаться. Как появилась идея загородного дома и что он вам дает?
— Я как ребенок, которого в детстве вывозили на все лето в деревню, всегда мечтала о своем загородном доме. Причем именно о своем, не родительском. К тому же для меня очень важно было совместить то самое чувство «деревни» вместе с удаленностью от Москвы. Такое место нашлось на Новорижском шоссе, в Истринском районе. Мне было 27 лет, я отработала очередной проект и поняла, что нужно скооперировать деньги не на машину, сумки и всякие прочие девичьи безделушки, а именно на дом. Позвонила мамина подруга и сообщила, что по соседству с ней продается дом и «хочу вас сюда». Я выгребла тогда все до копейки — буквально! Вплоть до доллара (лежали какие-то по единичке доллары, которые в гостиницах за границей на чай оставляешь). Короче, в прямом смысле этого слова наскребла по сусекам. И приехала на сделку. У меня в кошельке тогда осталось 2 тысячи рублей на жизнь. Но это была такая глобальная и важная для меня покупка, что я не думала о будущем. Причем устроила все в секрете от родителей. Потом уже, как только состоялась сделка, позвонила и сказала: «Мам, пап, я дом купила! Принимаю поздравления!» Родители, конечно, обалдели. А я очень гордилась, что именно сама это сделала.
Дом — мое место побега. Я при любой возможности еду туда, восстанавливаюсь там и физически, и психологически. Это моя гавань, моя пристань, моя берлога и мое гнездо. Мне все там мило. В сезон (с апреля по октябрь) ковыряюсь на грядках, обрабатываю кусты, стригу газон. Мне земля силы дает. Это моя медитация, можно сказать. Я не выращиваю там что-то особенное. У меня растет чеснок, лук, клубника и всякая зеленушка — укроп, петрушка, кинза, салат, шпинат. Помидоры с огурцами не сажаю — они капризные, за ними нужен подробный уход: укрывать лутрасилом, поливать теплой водой... У меня, к сожалению, нет такой возможности из-за занятости — летом всегда разгар съемок, и я бываю там редко...
Еще я, конечно, фанат бани. Она и для тела, и для души. Когда нет сил и настроения, это мой выверенный способ избавления от хандры. Попаришься — и сразу уныние уходит. Дышишь полной грудью, и настроение супер! Баня — лучший психолог и косметолог. (Смеется.) У нас с мамой прямо целый ритуал: завариваем травы, веники, чай в термосе и сидим себе там часа по четыре, кайфуем.
— Кстати, расскажите про маму. Она вас сильно поддерживает?
— Мама — главный человек в моей жизни. Если бы не она и ее поддержка, не было бы актрисы Полины Максимовой. Она — лучший друг и самый жесткий критик. Мама может вырастить мне крылья в один миг, но так же может уничтожить одним вздохом, взглядом. Особенно в том, что касается профессии. Тут она категорична и непреклонна. На любой премьере я всегда слежу за ее реакцией. И если мама на титрах говорит: «Мне за тебя не стыдно», то это высшая похвала и можно выдыхать. (Смеется.)
А вообще, конечно, мне ни с кем так не интересно, как с мамой. Мы с ней как шерочка с машерочкой. У нас один размер обуви и одежды. Нам интересно и отдыхать, и ремонты делать, и молчать, и все что угодно. Я мамозависимая. Мне важно ее мнение во всем. Я очень к ней прислушиваюсь и все важные решения принимаю через призму ее оценки.
— Есть ли такие героини, которых пока не предлагали, но сыграть их очень хочется?
— Я бы хотела сыграть роль-биографию. Чтобы был настоящий референс и нужно было не придумывать героиню, а пытаться повторить ее манеру речи, походку, жестикуляцию. Чтобы была реальная личность.
Также я очень хочу поработать в пластическом гриме, чтобы мне делали слепок. Примерить на себя другую внешность — нос с горбинкой, например. Сыграть фрейлину.
Хочется поработать в мюзикле, петь и танцевать. Хочется роль без единого слова. Хочется в авторское кино — сложное, фестивальное, не для широкого проката. Хочется поработать со студентами — они жадные и голодные до творчества, смелые. Хочется исторического кино. Хочется принять участие в экранизации какого-то романа Толстого или Достоевского. Хочется быть супергероем: драться, стрелять, осваивать виды боя. Хочется историю любви. Чтобы кино было про отношения двух людей, какими сложными они бывают. Хочется в театр, на сцену.
— Если бы можно было сняться у любого режиссера, ныне живущего или не ныне, кто бы это был?
— У меня список такой: Федерико Феллини, Леонид Быков, Милош Форман, Элем Климов, Лариса Шепитько, Алексей Балабанов, Ингмар Бергман, Джеймс Кэмерон, Гай Ричи, Йоргос Лантимос, Уэс Андерсон, Дэвид Финчер, Ларс фон Триер.
— Полина, у вас есть очень удачные работы в клипах. Что дает этот малый формат, какую работу в клипе цените больше всего?
— Малый формат — новый опыт. У меня есть волшебная работа в клипе группы IOWA «Я заболела тобой». У меня там лирическая героиня и целая любовная драма. Многие зрители узнали, что я драматическая актриса, именно после этого клипа. Мне ночью в соцсетях написала Катя Иванчикова, которую на тот момент я уже слушала много лет, и сказала, что написала песню и видит в своем клипе только меня. Я сразу сказала да и выехала в Петербург на съемки. Когда мне нравится артист и его творческий посыл, тут же иду навстречу. Я люблю поддерживать СВОИХ. А Катя — светлячок. Она какой-то невероятный энергии девушка и артист, очень глубокая и масштабная. Она Большая! Я это за версту чувствую и тянусь к таким. Мы как познакомились тогда, так и дружим до сих пор. Я с трепетом отношусь к ней и ко всему, что она делает. И рада быть частью ее истории.
Клип «Сумасшедшая» Алексея Воробьева делали буквально на коленке. Мы снимали пятый сезон сериала «Деффчонки». У моего папы день рождения 5 августа. И я, давая заранее свою занятость, попросила в этот день выходной. У нас в семье принято проводить праздники вместе. И вот 4 августа 2015 года в 8 утра в гримерке Леша говорит: «Я вчера песню написал, послушай». Я послушала и заулыбалась. И он так невзначай произносит: «А давай клип снимем?» Я не поняла, и Леша продолжил: «Завтра!» Не задумываясь ответила: «А давай». Не было ничего! Ни костюмов, ни реквизита, ни камеры... Снимали на фотоаппарат в декорациях «Деффчонок». Костюмы притащили из дома, гримеры были наши. Просто собрались творческие единомышленники и на горящем глазу придумывали каждую сцену. Потом вместе сидели монтировали. Как закончили, выложили в соцсети, и начался бум! Было просто немыслимое количество просмотров и прослушиваний. Клип сразу взяли в ротацию на музыкальные каналы, на радиостанции. Эта песня играла из каждого утюга. Уже выросло целое поколение на «Сумасшедшей». Дети до сих пор обожают этот клип. Мне кажется, весь секрет в том, что мы это делали на голом энтузиазме. У нас не было мыслей порвать танцполы. Просто мы горели этим и делали все на миллиард процентов искренне и честно. С большой любовью.
Спустя год Леша написал «Самая красивая». Мы сняли как бы «продолжение» «Сумасшедшей», и она так же залетела в чарты. А завершил эту мультяшную трилогию клип «Я тебя люблю».
Каждый клип — как маленькая короткометражка, новая история дикой парочки. Мы как Том и Джерри с внешностью Барби и Кена. На всех съемках отрывались по полной.
Клипы и совместное творчество сделали нас с Лешей горячо любимой зрителями кинопарой. Нас даже пытались поженить. (Смеется.) Мы до сих пор дружим и ходим друг к другу на премьеры. Леша талантливый человек, и я очень рада, что у нас получилось на много лет полюбиться слушателям и зрителям. Особенно детям, ведь они всегда чувствуют добро и искренность. И если улыбаются, танцуют и радуются под наши клипы, значит, мы не зря встретились. Значит, вообще все не зря!
— А как вы относитесь к критике? Что может вас ранить, а от кого вы готовы ее принимать?
— На данный момент у меня уже иммунитет к критике. Я читаю отзывы. Более того, умею их читать. Научилась. И моментально могу распознать, где это конструктивно, а где просто выплеск яда. К такому надо быть готовым, потому что профессия публичная. У меня на это есть фраза «Собаки лают — караван идет».
Чаще всего пропускаю мимо, но иногда могу и ответить — внятно. Раньше так не делала, типа надо быть выше этого. А теперь умею и выслать далеко и надолго, чтобы знали свое место и в следующий раз думали, прежде чем написать. Не у всех есть такой характер и иммунная система к этим паразитам. Для многих критика разрушительна до предела. Так иногда травят, что артисты чуть ли не до депрессии доходят. Надо людям давать понять, что не все дозволено. Я за это борюсь. И побеждаю. А принимаю замечания от тех, кого уважаю.
— Полина, вы так много работаете. Интересно, где и кем хотели бы себя видеть в зрелом возрасте?
— Отвечу словами Скарлетт О’Хары: «Я не буду думать об этом сегодня. Подумаю об этом завтра».
— А что для вас личное пространство? На что никогда не пойдете даже ради большей популярности и денег?
— Личное пространство для меня — это та самая дистанция между мной и людьми, на которую их подпускаю. Даже так: это то, куда я не пускаю людей. Я сама определяю и выстраиваю эту дистанцию. И не делаю то, чего не хочу: не работаю с теми, с кем не хочу, не дружу, не сотрудничаю с людьми, которые мне не нравятся. Я такой человек, у меня сразу на лице написано, что мне не так. Я не готова идти на сделку с совестью, есть внутренние табу, которые в меня заложили родители. Нравственные, духовные...
Что касается профессии и табу внутри нее, то я не буду срывать крест на себе в кадре. Не стану ложиться в гроб. Не буду сниматься в пошлых сценах и говорить пошлый текст. Мне это претит.
— Скоро Новый год. О чем такая классная девушка будет просить Деда Мороза?
— У меня уже нет материальных запросов на какие-то дорогие сумки или что-то в таком духе. Попрошу, наверное, премьеру в театре.
И конечно, мне хотелось бы войти в этот Новый год в том же семейном составе, потому что моей бабушке уже 85 лет и я дорожу каждым днем рядом с ней. Поэтому я бы просто хотела, чтобы все были живы-здоровы. Этого прошу всегда, и не только на Новый год. Просыпаясь каждый день, благодарю за то, что имею...
Беседовала Нелли Скогорева
