«В советские времена вышел фильм, и артист проснулся знаменитым. А тут он вышел, и, честно скажу, я не заметила, что моя судьба как-то резко изменилась. После «Ландыша...» лет пять не снималась, пока не случилась «Моя прекрасная няня», вообще не было никаких ролей, ни одного предложения».
— Недавно на закрытии кинофестиваля «Окно в Европу» в Выборге был показан новый фильм Ларисы Садиловой «Дочь капитана», где вы сыграли бабушку. Но на бабушку вы совсем не тянете, выглядите прекрасно. Как согласились?
— Знаете, я даже долго не размышляла, можно сказать, решилась сразу. Прочитала сценарий, который мне прислали, узнала, что картину будет снимать режиссер Лариса Садилова, для меня это стало решающим аргументом. Давно хотела у нее сняться, когда посмотрела Ларисины фильмы «С любовью, Лиля», «Однажды в Трубчевске», «Огород».
Если быть совсем уж честной, то до этого у меня случилась череда неудач, связанных с кино. Хотя мы не знаем, что удача, что неудача, потому что в итоге самая большая неудача потом оказывается большой удачей. Помню, ходила на пробы, хотела куда-то попасть, и мне везде тотально отказали.
Пробы для меня — всегда большой стресс. Иногда приходишь и по тому, как взглянул на тебя режиссер, сразу понимаешь: не возьмет. Тут бы извиниться и уйти, но мне не хватает смелости. Я не умею себя продавать. А суть актерской профессии состоит в том, что ты должен нравиться. Если тебя отвергли, значит, беда, ты нелюбимый ребенок. В основном берут сниматься те, кто меня знает, видел в театре, полюбил. Так что к Ларисе я ехала в совершенном раздрае. Дала себе слово, что больше вообще на пробы ходить не буду.
Но так как я человек исполнительный, а о пробах на роль бабушки уже было договорено, решила: ладно, поеду, но это будет в последний раз, больше сниматься в кино не стану, у меня есть театр, который никогда не предает, а здесь по большому счету отношения не складываются. И вот я приехала к Ларисе, не зная, какая версия героини сложилась у нее в уме, чего она от меня ждет. В памяти осталось, как сказала ей примерно следующее: когда участвуешь в кинопробах, всегда возникает ощущение, что ты должен понравиться режиссеру, а у меня все этому противится, я не собираюсь из себя что-то изображать. В принципе, все неприятное со мной уже произошло, поэтому я готова к тому, что вы меня не возьмете, но мне очень хочется у вас сниматься, и, если бы вы в меня поверили, я была бы счастлива, потому что роль и то, что действие фильма разворачивается в 1972 году, во мне откликаются.
Это время молодости моих родителей, оставившее в душе неповторимый, особенный флер. Хоть я была еще маленькой, хорошо запомнила 70-е годы прошлого века, большие семьи, фотографии людей с такими несовременными, абсолютно одухотворенными лицами. Мне все там нравится, для меня это поэзия. И Лариса меня утвердила. Фильм прямо лег на душу, мне так хочется, чтобы зрители увидели его на большом экране!
— Пока «Дочь капитана» взяли в прокат киносети Брянской области, где Лариса Садилова родилась. Так же было с «Огородом». Дистрибьюторы почему-то не верят сегодня в потенциал картин, где нет ни экшена, ни чернухи, где кровь не заливает экран.
— Лариса написала мне из Выборга, что кто-то высказался: ой, это несовременный фильм про Советский Союз. Недоумеваю, почему люди постоянно клеят ярлыки. Произносят «Советский Союз» так, как будто это ругательство, хотя на самом деле нет в этом никакого негатива. Мое поколение проживает жизнь в разные времена, когда события меняются так, что вчера ты заснул в одной стране, сегодня проснулся в другой. У меня нет никакого негатива по отношению к Советскому Союзу. На него пришлось мое детство: я росла счастливым ребенком, у нас была полная семья, в доме устраивались праздники — такой была полнота нашей жизни. Я человек верующий, вера для меня не пустой звук, поэтому знаю: надо находить в жизни радость. «Дочь капитана», как мне кажется, об этом — о хороших людях, об ответственности перед семьей, близкими.
По сюжету моя бабушка везет внучку к морю, потому что на этом настаивают врачи. Отдых в Крыму стоит денег, которых у семьи нет, и она устраивается посудомойкой в санаторскую столовую, чтобы ребенок надышался морским воздухом и окреп.
Во время съемок в Брянске на обсуждении я предложила Ларисе: а не лучше ли, чтобы моя героиня была одинокой женщиной, которая все на себе тянет? А если у нее есть еще и муж-помощник, это несколько приглушает характер персонажа. Лариса в процессе съемок прислушивалась ко мне, меняла сценарий, по ходу его доделывала. Я как-то приезжаю на площадку, смотрю, а у меня уже не только внучка, но и двое детей. Спрашиваю: «Это мои дети?» — «Да», — говорят. Но в итоге осталась одна внучка. И мужа мне вернули, правда, он остался за кадром, моя героиня о нем только рассказывает.
Все эти истории во мне очень откликались. Я Ларисе как-то сказала, что они напоминают бродилку. Там есть девочка, которая ждет своего папу, капитана подводной лодки, который вдруг пропал с радаров. Есть бабушка, которая считает, что зять бросил семью, она хочет, чтобы дочка с ним рассталась, больше о нем не думала. История многослойная, в ней немало узнаваемых ситуаций, она о памяти, которая делает человека человеком. Для меня это очень дорогой фильм, жду и надеюсь, что его посмотрят зрители. Он тяжело пробивает себе дорогу на большой экран, потому что у его создателей нет ресурса на пиар-кампанию, на менеджмент, без которого на сегодняшний день не обойтись. Сейчас можно продать все, любую конфету в каком угодно фантике. Хочется, чтобы этот фильм увидели, Хотя он без обертки, но сделан с большой любовью к людям, жизни, к ушедшему времени, к той человечности.
— Вы создали характер, которому очень соответствуют слова советской песни: «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Ваша героиня такая. Когда она рассказывает разным людям свою биографию, мы понимаем, что это история страны. Вот она моталась с мужем-военным по гарнизонам, выживала в нечеловеческих условиях, в палатке в степи, домов там еще не построили. Заболела внучка, и она опять, бросив все, поехала ее спасать. То есть всю жизнь проявляла редчайшее качество...
— Самопожертвование.
— Сегодня такое нечасто встретишь.
— Я очень благодарна Ларисе, мое сердце навсегда с ней, надеюсь, что у нас еще случится общая работа. Вы сейчас сказали слова, которые бродили у меня в голове, но я это не формулировала. Ведь люди так жили, они не считали самопожертвование геройством. Это не было чем-то из ряда вон, не выпячивалось, об этом не говорилось. Когда мы были на площадке, признаюсь, я ничего не играла, не исполняла роль, для меня все было естественно. Мне близка жизненная позиция героини.
Иногда слышу от коллег: «У меня там была такая сложная сцена!» Для меня не было никаких сложных сцен в «Дочери капитана», и это не потому, что я такая прекрасная артистка. Я просто шла за персонажем, за режиссером, за текстом, просто присутствовала в кадре физически.
Вспоминаю свою маму, которая прожила жизнь именно так. Она мне рассказывала: ей исполнилось шесть, когда в украинское село в Днепропетровской области, где мама родилась, пришли фашисты. Их хату заняли немцы, а мамину семью переселили в подвал. Она с шести лет стала работать, семья была многодетной, требовалось помогать родителям, чтобы прокормиться. Тем не менее трое детей у них умерли... Мама и в дальнейшем всегда много работала. Понимаете, для нее это была обычная жизнь. Несмотря на то что родители не ходили в церковь (в советское время это не поощрялось), они были по-настоящему верующими людьми, жили с Богом не по словам, а по делам, в этом просматривалось невероятное смирение, терпение, принятие всего. Слава богу, сегодня у меня есть возможность ходить в церковь, так же, как родители, нести свою жизнь — не хочется говорить, что крест, тем не менее это все равно напрашивается. Так и Чехов когда-то сказал: несешь свой крест, веруешь. И иного пути у человека нет, конец у всех один, глупо бежать в другую сторону. Все равно все мы в течение жизни движемся к ее осмыслению.
— Олеся, ваши отношения с театром складываются прекрасно. Вы одна из самых востребованных актрис, играющих в антрепризных спектаклях. Как эти проекты выбираете, что вас привлекает?
— Честно скажу, меня привлекают роли. Если кто-то думает, что я хочу заработать все деньги, ошибается. Хотя за свои спектакли с некоторых пор стала получать хорошо. Со временем мой труд оказался оценен. Я очень люблю свою работу, но деньги никто не отменял. Правда, они всегда стоят на ступеньку ниже, чем то, что я делаю, как я выбираю роль, как думаю ее сыграть. В принципе, меня неправильно считать исключительно антрепризной актрисой, так как после института я пришла в труппу «Ленкома» и до сих пор там состою.
Чем антреприза отличается от репертуарного театра? Так называемым уставом — это театр, который собирается на конкретную постановку. Для меня, как для артистки, нет никакой разницы, где играть — на одной площадке, на другой, в театре, во Дворце культуры, в Доме культуры, в каком-то другом помещении, главное, чтобы оно было более или менее оборудовано. И если пришли зрители, то мне всегда все равно, где играть, — в «Ленкоме» или в каком-то совсем маленьком театрике.
Но, конечно, есть разница в материале. Антреприза прежде всего ориентирована на запрос, а зрители хотят получить удовольствие от спектакля и выйти из театра в хорошем настроении. Концептуальный театр обращается к другой части публики, интеллектуальной, думающей. Но и в антрепризе есть возможность не занижать планку. Сегодня я играю в антрепризных спектаклях, названия которых говорят сами за себя: «Пигмалион» Бернарда Шоу, «Дуэнья» Ричарда Шеридана, «Филумена Мартурано» Эдуардо Де Филиппо — постановка называется «Сладкая жизнь», играю Гурмыжскую в «Лесе» Островского... Вот сегодня у меня «СуперStars», в основе постановки французская пьеса, но мы с режиссером Романом Самгиным ее полностью переписали. Она рассказывает непростую историю бывших супругов-артистов, я очень люблю эту тему, мне нравится играть про артистов. В «Ленкоме» играю Голду в «Поминальной молитве» по Шолом-Алейхему, Агафью Тихоновну в «Женитьбе», Лидию Васильевну в «Старомодной комедии» Алексея Арбузова.
— Кто ваш партнер в «Старомодной комедии»?
— Виктор Раков. Начинали мы играть с Игорем Ивановичем Бочкиным, но как-то так получилось, что они с театром не договорились по занятости. А репертуарный театр устроен так, что ждать никого не может, тем более приглашенного актера. У нас в труппе есть прекрасный Витечка Раков, который ввелся в постановку из-за производственной необходимости. Спектакль стал немножко другим, но я его по-прежнему люблю, а еще очень люблю работать с режиссером Романом Самгиным, который был педагогом на моем курсе в ГИТИСе, учеником Марка Анатольевича Захарова. Мне кажется, что он и поставлен в лучших традициях «Ленкома» Марка Захарова. Я играю Кукушкину в спектакле «Доходное место», который поставил художественный руководитель Театра на Трубной Дмитрий Астрахан. В общем, работы, слава богу, у меня хватает.
— Про Романа Самгина хотела спросить отдельно. Вас называют музой этого режиссера, практически ни одного спектакля он без вас не ставит. Даже если постановка идет в репертуаре другого театра, не «Ленкома». Вы сыграли у него Кручинину в спектакле Театра на Бронной «Без вины виноватые», причем не мировую скорбь, как Алла Константиновна Тарасова, а женщину, которая многое перенесла, но не потеряла себя, сохранила чувство юмора, желание жить, делать добро. Чем вам близка режиссура Романа Савельевича?
— Знаете, мне кажется, я его понимаю. Почему мне с ним хорошо работать? Потому что он дает мне полную свободу. Я надеюсь, что точно так же он понимает меня, а это, конечно, большое счастье для артиста. Я полностью доверяю ему, надеюсь, что он доверяет мне. Мне даже говорить ничего не надо. Когда вижу, как он предлагает другим артистам на репетициях какие-то решения, сразу понимаю, что требуется от меня. Когда мы работали над ролью Филумены Мартурано, я постоянно ходила на репетиции не своих сцен. Вообще люблю смотреть, как на глазах рождается спектакль.
Когда Роман предложил мне роль Кручининой, согласилась сразу. К сожалению, постановка прожила всего год, даже меньше. У меня случилась серьезная травма ноги, и худрук Театра на Бронной Константин Юрьевич Богомолов решил судьбу этого спектакля по-своему — ну это его театр, он имеет право делать то, что считает правильным. А спектакль, по большому счету, даже еще не родился, он оставался неровным.
— Смотрела генеральный прогон, первый акт показался мне слишком затянутым.
— Соглашусь, зато второй коротенький. Мы продолжали искать, где можно что-то подсократить, то есть спектакль еще не взлетел, не зажил своей жизнью. Он шел не по накатанной, еще неровно играл моего сына Незнамова прекрасный Андро Симонишвили, замечательный артист. Но, к сожалению, судьба постановки не сложилась. Мы даже думали ее восстановить. Я видела Кручинину в исполнении Аллы Тарасовой, Элины Быстрицкой, Юлии Борисовой — посмотрела не потому, что искала что-то. Мне это не мешало и не помогало, я сразу была уверена, что у нас будет по-другому.
Кручинину играли как трагическую героиню, а мы оттолкнулись от того, что она артистка. В пьесе много юмора, потому что Островский без него вообще невозможен. По крайней мере, в нашем творческом союзе с Романом Савельевичем мы не обходимся без него. Да и внутри пьесы есть невероятные истории, которые невозможно не доставать. Когда Кручинина говорит: я решила пойти в артистки... Была швеей и вдруг решила: пойду-ка я в артистки. Как это наивно и смешно! И вот она пошла в артистки, пытаясь изжить боль, причиненную ей потерей любимого мужчины и ребенка. Когда она говорит: «Я вижу, вижу, Гриша там», — то складывается полное впечатление, что она человек с подвижной психикой, что у нее все рядом — и жизнь, и театр, для нее нет границ в этом мире. И донести это было интересно. Коллеги из «Ленкома» смотрели спектакль и страшно меня раскритиковали, сказали: он не получился, какая же ты Кручинина? Я была очень расстроена.
— Что значит «какая ты Кручинина»? Каждая актриса идет от своей индивидуальности.
— Конечно, ведь чем прекрасен театр? Тем, что самый известный спектакль всегда разный от того, кто его играет, как это видит. Я играла в «Ленкоме» Тамару Васильевну в «Пяти вечерах» с Андреем Соколовым в постановке режиссера Прикотенко, очень любила этот спектакль. У нас с постановщиком тоже возникали споры. Мне казалось, что в пьесе Александра Володина много юмора, Прикотенко видел решение иначе, постоянно пытался меня притушить. Я недоумевала: «Андрей Михайлович, зачем же вы взяли на эту роль актрису, которая любит и чувствует юмор? Если бы выбрали другую артистку, она бы решала роль иначе. А я не могу не доставать смешное из героини».
Или, наоборот, я играю Кукушкину в «Доходном месте». Когда говорят: «Ой, у тебя там такая смешная роль, как смешно ты там играешь», — обычно возражаю, что я вообще там ничего не играю, просто понимаю, о чем написал Островский. У меня самой дети, и моя Кукушкина прежде всего мать, которая действительно хочет счастья своим детям, она в этом абсолютно искренна. Когда я произношу прекрасные тексты: «За что любить мужьев-то, ну можно приласкать, но надо, чтобы он знал, за что его ласкают», — люди хохочут, но героиня произносит это с серьезной интонацией: как же, разве я против, я же зверь разве какой? Понимаете, это не я, это Островский.
А какими фамилиями он наделил персонажей «Без вины виноватые»: Шмага, Муров, Отрадина, Кручинина... Великий драматург все равно немножко играл в закулисный мир, в этих людей.
— У некоторых ваших коллег сложилось отношение к антрепризе как к чему-то низкосортному. Вроде бы актерская элита играет в репертуарных театрах, а на антрепризу соглашается только чернь. Как думаете, почему так?
— От недомыслия. Когда Татьяна Эдуардовна Кравченко впервые предложила мне неглавную роль в антрепризе, я поначалу отказалась. Считала, что создана для больших ролей, хотя Марк Анатольевич после «Жестоких игр» мне их не давал. Случился перерыв в несколько лет, и я не ушла из театра просто потому, что не хватило решимости. Своего учителя люблю и бесконечно благодарна ему за все, не держала на него обиды, никто никому ничего не должен. Когда поняла, что ждать больших ролей в «Ленкоме» бессмысленно, что называется, пошла на сторону.
Я не высокохудожественная, но народ меня любит. А главный показатель неуспеха — это когда на твою постановку не пришли зрители. На антрепризных спектаклях, в которых я участвую, зал всегда полон. Мало того, обратила внимание, сколько мне дарят цветов, когда езжу на гастроли. Люди в провинции живут беднее, чем в столице, и вдруг после спектакля они несут нам цветы охапками.
Я никогда не ставлю себя выше других, человек не может стоять над человеком. Господь создал всех равными.
— Совпадаете ли вы с творческими планами нового худрука «Ленкома Марка Захарова» Владимира Панкова? У вас одна школа, оба получили актерское образование в ГИТИСе: вы у Марка Захарова, он — у Олега Кудряшова.
— Мы выпускаем спектакль «Репетиция оркестра». Владимир Панков создал постановку, вдохновленную фильмом Федерико Феллини и Тонино Гуэрры и творческой биографией Марка Захарова. Это соединение музыкального и драматического театра. «Ленком» вообще прекрасный театр.
— Помимо труппы, мне очень нравится президент театра Марк Борисович Варшавер.
— Мне тоже. Он обожает артистов. Вообще он человек неравнодушный, сохранил «Ленком». Ведь Марка Анатольевича нет уже шесть лет, а театр держится, не утратил любви зрителей. «Поминальную молитву» вернули в репертуар по его инициативе. Александр Лазарев восстановил легендарный спектакль со всей деликатностью, можно сказать, отреставрировал. Я очень волновалась, когда он предложил мне роль Голды, но, если играешь в хорошем произведении, созданном Марком Анатольевичем, это лучшая о нем память.
— Помнится, против возобновления спектакля возражала дочь, Александра Марковна Захарова, даже подавала на театр в суд.
— И тот разрешил играть «Поминальную молитву»: она принадлежит зрителям, это живая память об отце Александры Марковны. И вообще, твое только то, что отдаешь.
— У Ларисы Садиловой в «Дочери капитана» снимался ваш младший сын Фома. Наверное, вам много раз задавали вопрос, как вы, актриса, которая сильно задействована в профессии, не мыслит без нее жизни, решились родить четверых детей?
— Думаю, это Божье Провидение, Божий Промысел, это и есть реальное присутствие Бога в нашей жизни. Не ты решаешь, и чем раньше поймешь, что надо жить как живется, тем лучше. И случится все, как должно быть. Дети — это дар Божий. У нас с мужем никогда и мысли не возникало от кого-то отказаться, не рожать. Для меня это естественный ход жизни и вообще положения вещей. Иногда муж сетует: вот, опять пошла заниматься своей карьерой. Но в моей жизни все взаимосвязано.
Когда мы ждали первенца, я волновалась, что будет с моей работой, не прервется ли она. Одолевали такие юношеские переживания. Потом, когда родила, пришлось решать другие задачи, потому что нам было не на что жить. И в какой-то момент возникло шальное желание уйти из профессии, которая приносила мало денег, заняться чем-то более прибыльным, да хоть пойти торговать на вещевом рынке. Муж мне тогда сказал: «Нет, выброси подобные мысли из головы, ты должна играть». Я ему за это очень благодарна. Я вышла на сцену, потому что не было никого, кто мог бы обеспечить нас материально, нужно было играть и зарабатывать деньги. Но все равно это было по любви, не то что я пошла в какую-то тяжелую работу.
Моя коллега Татьяна Эдуардовна Кравченко предложила антрепризный проект, я согласилась, с тех пор мы много играем вместе. А дальше одно потянуло за собой другое. Когда мои документы отправляли на звание заслуженной артистки, составили список работ. Я посмотрела: у меня вообще не было перерывов, я играла всегда — рожала и сразу выходила на сцену, детей таскала с собой, каждого долго кормила грудью. Мама и сестра по очереди сопровождали меня на гастролях. Помню, как перед выходом на сцену передавала им, стоящим в кулисах, своего ребенка. Так и справились. Конечно, на мужа тогда ложилась основная нагрузка по уходу за детьми.
В «Ленкоме» случился шестилетний перерыв. Но когда меня спросили: ой, слушай, ты столько лет не играла, что ли? Я ответила, что у меня нет такого ощущения, потому что за это время выпустила спектакли и на Малой Бронной, и в РАМТе сыграла Розину в «Севильском цирюльнике». Марк Анатольевич посмотрел и не разрешил ее играть, сказал: «Железняк — артистка нашего театра». Но при этом в своем театре я играла мало, так что благодарна и Роману Самгину, и антрепризам.
Там поняла, что артист должен постоянно выходить на сцену. Только редкие люди способны сохраниться в профессии, годами ничего не играя. Потом вдруг приходит долгожданная роль, и ты готов. К примеру, я мало снималась в кино, там у меня не такие объемы, как в театре. В театре я играю главные роли мирового репертуара, театр знаю, я его люблю. Почему он для меня ближе, чем кино? Там ты сразу получаешь ответ, по реакции зрительного зала тут же ясно, как играешь. В кино ты полностью доверяешься режиссеру, там ответа нет, а если еще какая-то смешная сцена, вообще не поймешь, удалась ли она тебе. Тут ты играешь на сцене и сразу слышишь: ага, реагируют, понятно, значит, все делаю правильно. Или тебе кажется, что выкладываешься, а публика молчит. Ты кожей ощущаешь эту гробовую тишину, значит, надо срочно принимать меры, что-то менять.
А еще кино снимают совсем не по порядку, кусками. Вот сейчас снимаюсь в «Трешке», у меня там не главная роль, я мама большого семейства, у молодых идут постоянные разборки, а мама все время в них вовлечена, приходит с известием: к нам едет ревизор. И надо по-разному произносить эту фразу. Думаю: «Господи, зачем они меня позвали, что там такого я могу привнести?» То есть я просто полностью доверяюсь режиссеру: раз он меня выбрал, значит, хотел такую. Что я могу? Только быть органичной, какая есть, потому что не знаешь, как правильно.
— Олеся, чем занимаются ваши дети?
— Савелию уже 22 года. Он учится в Щукинском театральном институте на 4-м курсе у Валентины Петровны Николаенко. Агафье 19 лет. Она там же, в «Щуке», на 2-м курсе у Нины Дворжецкой. Признаюсь, решение детей пойти по нашим стопам не вызывало у нас восторга. Актерская профессия дарит минуты счастья, но и приводит к профессиональной деформации. Там люди остаются детьми — капризными, инфантильными, которые могут озлобиться, если не дали роль. Они страдают от недооцененности, всегда пребывают в уверенности, что достойны большего. Помню, как прекрасная Инна Михайловна Чурикова искренне сетовала: «Что я такого сыграла?» А Олег Иванович Янковский говорил: «Актер должен рождаться на растоптанном самолюбии». Шутил или считал так всерьез?
Но, как говорил Бернард Шоу, если бы мы знали, что делаем, мы бы никогда ничего не сделали. Я переживала, а Спартак прикрикнул: «Мы должны поддержать детей, если они выбрали актерский путь». С тех пор он ходит на все их показы.
Прохору 14 лет. Он увлекается ничегонеделанием, постоянно норовит уползти из поля зрения. Сейчас немножечко отстал по школе, у него в голове туман, который сменяется сквозняком. Поэтому с ним все время ведутся душеспасительные беседы. Хотя он раньше и на саксофоне играл, и прекрасно рисует.
— Пубертат! Ничего не поделаешь. Фома на экране дико фактурный, очень хорош в эпизоде с ростовыми шахматами.
— Не могу не согласиться, Фома у нас поет, играет на инструменте, сочиняет музыку, рисует.
— Все дети — творческие люди.
— Да.
— Важный вопрос: при такой загруженности, ритме жизни, когда все время занят, все время играешь, гастролируешь, репетируешь, как не выгореть? Как себя восстановить?
— Я полагаюсь только на Божью помощь. Стараюсь быть с Богом, не отступать от него. Вот только так. Помолился, причастился, в храм пришел, побыл, потому что без этого невозможно.
— Вера проходит лейтмотивом нашего разговора. А как вы к ней пришли?
— Я тогда ждала Агашу. Мы с Таней Догилевой поехали на гастроли с антрепризным спектаклем «Госпиталь «Мулен Руж», который поставил Виктор Шамиров. Гуляли по Волгограду, разговаривали. Таня рассказала мне о встрече с батюшкой, который получил актерское образование, а потом пошел служить — Господь призвал. Посоветовала встретиться с ним, дала телефон. Вернувшись в Москву, я позвонила Дмитрию Рощину, попросила о встрече. Он сказал: «Приезжайте». Я спросила: «Когда? Мне, наверное, стоит подготовиться?» И услышала: «Приезжайте сейчас». Так моя жизнь изменилась. Не представляю, как сегодня справиться с нашей действительностью без Бога. Только терпеть, смиряться, любить.
— Другой вопрос, как при вашей активной творческой жизни сохранить семью? Как вы в Спартаке Сумченко разглядели своего человека, который и плечо подставит, и тылы прикроет?
— Как сохранить семью — тоже момент сложный, просто нужно, как говорится, брать и делать. Каких-то рецептов не существует, человек устает, раздражается, кругом много людей, событий, бывает, что к вечеру ты вымотан до предела. А после спектакля у служебного входа стоят твои поклонники, хотят сфотографироваться. Я стараюсь не отказывать, но иногда реально нет сил с ними разговаривать, потому что целый день ты что-то делал, где-то был, решал какие-то вопросы с детьми, потом играл спектакль... Если ты в Москве, то детей еще надо забрать из школы, накормить, поговорить с ними, обсудить их проблемы. По сути, на сцене я даже отдыхаю. Выдыхаю, потому что уже никто не может от меня что-то требовать, ничего от меня не ждет, мои руки развязаны, я принадлежу сама себе и плыву на своих волнах.
— Поскольку Игорь Бочкин мой одноклассник, я в курсе его браков. Первый распался как раз из-за того, что у него успешнее складывалась карьера, чем у жены-актрисы. Как Спартак принял тот факт, что вы успешнее, чем он, в профессиональном плане?
— Он проявляет в этом вопросе мудрость. Мы с дочкой недавно как раз говорили на эту тему. Она спросила: «Мама, когда муж артист, как это? Лучше, наверное, чтобы был не артист?» Она так фантазирует, у нее пока нет парня. Я ответила: «Главное, чтобы встретился человек, которого ты полюбишь. Если выбирать по профессии, то ничего хорошего не выйдет, надо найти человека, который будет любить тебя». Конечно, сложности бывают. Спартак прекрасный артист, мы играем в нескольких спектаклях — «Селена и Виктория», «Неслужебный роман», «Сладкая жизнь». Но все равно он больше мужчина. Повторюсь: актерские качества предполагают, что ты должен нравиться. Если не нравишься, это тебя нервирует, потому что такая у тебя профессия. И эти перипетии нужно как-то пережить. Хорошо, что со временем у нас получилось, опять же с Божьей помощью.
Почему расстаются люди? Потому что дают слабину: ой, да ну, тяжело, замучился, лучше что-то другое попробую. И разбегаются. Но мы разбегаться не собираемся, будем жить вместе. Ну да, иногда все непросто. А кто сказал, что должно быть легко? Я так к этому отношусь. Конечно, благодарна Спартаку, он действительно для меня надежное мужское плечо. И я не знаю, как бы обходилась без него. Он с этим не соглашается, говорит: «Нашу семью сохранила ты». Я возражаю: «Ты тоже». Мы стали одним целым. Это то же самое, как поранить палец: ты не можешь жить нормально, потому что палец болит. Так и здесь. Спартак — мои руки, ноги, все!
— Ваших родителей уже нет. Они успели увидеть, как дочь стала большой звездой, особенно после «Ландыша серебристого»?
— Они присутствовали на премьере «Ландыша», но у меня же мама с папой совершенно простые люди. Папа был очень веселый, артистичный, но совершенно бесхитростный. Родители оставались как раз такими людьми, которых мы играли в фильме «Дочь капитана». Когда к ним приходили со словами «Нам негде ночевать», они откликались: «А пойдемте к нам». Реально была такая жизнь: «А у нас нет денег». — «А у нас есть, возьмите». — «Но у меня зарплата только через неделю». — «Возьмите, вам пригодятся, будет возможность — пришлете». Сейчас рассказываешь об этом детям, а они смотрят и не понимают, как такое возможно.
Однажды мама пришла на спектакль «Укрощение укротителей». Она потушила и взяла с собой курицу. Я играю спектакль и чувствую, как в зале пахнет едой, потом поняла, что это мама принесла. Она просидела весь спектакль в напряжении, меня там поначалу не узнала в гриме. Это была моя вторая роль в «Ленкоме», первая — в «Жестоких играх».
На «Ландыш серебристый» родители смотрели как на что-то, не имеющее к ним отношения. Мы с мамой про это вообще никогда не говорили.
В советские времена вышел фильм, и артист проснулся знаменитым. А тут он вышел, и, честно скажу, я не заметила, что моя судьба как-то резко изменилась. После «Ландыша...» лет пять не снималась, пока не случилась «Моя прекрасная няня», вообще не было никаких ролей, ни одного предложения. Я расстраивалась, думала, наверное, плохо сыграла, не могла смотреть на себя на экране. А недавно случайно увидела кусочек и подумала: «Ой, хорошо играю, что я так переживала? И какая я хорошенькая!» Всегда считала, что какая-то несимпатичная. А когда посмотрела, думаю: «Боже, да я же красавица была, почему так себя не подавала?» Большое заблуждение, что в актерскую профессию приходят раскованные люди. Туда идут закомплексованные, которых профессия кардинально меняет.
Никогда не думала, что стану актрисой. В школе для меня было сложно выйти к доске, когда на тебя все смотрят. И вдруг оказалась в одной компании с Татьяной Васильевой, Инной Чуриковой, Олегом Янковским — артистами с обложек журнала «Советский экран». Не могла поверить, что я такая же, как они, что занимаемся одним делом.
Я себя никогда не впечатляла. Помню, как шла по красной дорожке на открытии фестиваля «Кинотавр», рядом красавица Анастасия Заворотнюк, с которой снимались в «Моей прекрасной няне». Переживала страшно, мне казалось, что я выгляжу хуже всех, хотя надела красивое платье в пол, накрасилась. А мамочка моя никогда не красилась, некуда было. Но ее лицо оставалось для меня самым красивым на земле.
— Тут дело не столько во внешней красоте, сколько в вашем чудесном голосе с хрипотцой, который ни с кем не перепутаешь, в харизме.
— Спасибо. Мне приятно.
Беседовала Марина Порк
