«Когда мы ходили по буддистским храмам, нам предложили вытащить бумажки с предсказаниями. Слава Тихонов, жена которого ждала ребенка, вытащил записочку, прочел, побледнел и исчез. Мы с Ростоцким его долго искали. Потом спрашивали, что случилось. Слава ответил: «Я испугался. Там сказано про ребенка…» — вспоминает Лариса Голубкина.
— Лариса Ивановна, вас называли самой выездной советской актрисой...
— Один театральный начальник говорил: «Я реже на дачу в Мытищи езжу, чем Голубкина в Европу». Пятнадцать лет, начиная с третьего курса института, моя жизнь — это постоянные поездки за границу. Фильмы, в которых я снялась, хорошо продавались. Например, «Освобождение» купила и прокатывала компания Columbia Pictures. В этом фильме была одна большая женская роль — моя, остальные мужские. А в поездки обычно брали пару — мужчину и женщину. В данном случае выходило — меня и еще кого-то. Голубкину и Ножкина, Голубкину и Озерова, Голубкину и Давыдова или Голубкину и представителя «Совэкспортфильма». В «Гусарской балладе» — та же история, у меня главная женская роль, и ездила я и еще кто-то из мужчин. Ну и в «Сказке о царе Салтане» я была Царицей… Так и объездила весь мир.
— Какая страна вас поразила больше всего?
— Япония. Это же другая планета! Туда я полетела в сказочной компании — со Станиславом Ростоцким, с Юлием Карасиком, который снял очень модный тогда фильм «Дикая собака Динго», и со Славой Тихоновым. Помню, в самолете Ростоцкий сел рядом. Я опустила руку, случайно задела его колено и почувствовала… деревяшку. Станислав мне с легкостью сказал: «Да, Лариса, у меня деревянная нога…» Приглашала нас компания-прокатчик. Переводчик был замечательный — Фуруто-сан, десять лет отсидевший в сибирском лагере после войны и за это время отлично выучивший русский. Японцы принимали нас на высшем уровне. Например, перед сном к каждому из нас приходил массажист. Хотя не к каждому...
К Карасику массажиста не посылали. Потому что он вел себя некорректно. Допустим, японцы ему говорили: «Сегодня премьера, надо прийти в смокинге». Он отвечал: «Не пойду я ни в каком смокинге, потому что я гений!» Японцы такой народ, они будут относиться к вам хорошо, пока не заметят, что вы не уважаете их традиции. И тогда они не сделают вам замечание, не будут обижаться, они просто вычеркнут вас… Фуруто-сан рассказывал, что подобное случилось с Татьяной Самойловой, которая была в предыдущей советской делегации в Японии вместе с Аловым и Наумовым. К нашим кинематографистам относились с почтением. Устроили традиционную чайную церемонию — долгую, с соблюдением всех нюансов и правил. И когда в самом финале японцы наливали Татьяне густой-густой, как сок с мякотью, зеленый чай, она спросила: «А у вас кофе нет?» После этого Самойлова перестала для них существовать.
Еще в Японии нас возили в абсолютно божественное место — Никко, где сплошные буддийские храмы в горах. Это два часа езды от Токио. Мы были там в новогодние праздники. Нас поразила невероятная тишина, долгая, глубокая. Никто даже слова не мог произнести. Красота вокруг, все наряжено, елки, игрушки какие-то удивительные, каких я прежде не видела. Маленькие озерца, в которых плавают красные рыбки, невероятный воздух, пропитанный запахом кедров… И видимо, это сильно подействовало на меня. Остановились в местном отеле. Помню, ко мне зашел Фуруто, мы с ним еще поговорили, по-японски сидя на коленочках, потом я легла спать. А утром я очнулась не в номере, а на приличном расстоянии от отеля в горах. Как туда попала, когда успела одеться, как вышла из отеля — понять не могла. Просто волшебное какое-то место… Ничего подобного со мной никогда в жизни не случалось.
— А на остальных оно тоже подействовало или только на вас?
— Слава Тихонов, жена которого ждала ребенка, был очень взволнован поездкой в Никко. Когда мы ходили там по буддийским храмам, нам предложили вытащить бумажки с предсказаниями. Слава вытащил записочку, прочел, побледнел и исчез. Мы с Ростоцким его долго искали. Потом спрашивали, что случилось. Слава ответил: «Я испугался. Там сказано про ребенка…» — «Что? Прочитай!» — уговаривали мы, но секрета он не выдал…
А в один из дней нас повезли на японское телевидение. Я должна была на японском петь две песни. Фуруто-сан натаскал меня в плане произношения. Японцы были в восторге. Хотели меня отблагодарить, но оплатить работу не могли — знали, артистам из СССР запрещено брать деньги. И они преподнесли мне роскошное жемчужное ожерелье, жемчужную брошку и зажигалку из чистого серебра. Потом я отдала ее Андрюше (Миронову, своему мужу. — Прим. ред.).
— А какой была самая первая ваша заграничная поездка? И куда?
— У меня отец работал в Германии, и меня туда повезли в 13 лет. Всего восемь лет прошло после войны. В Москве — тотальный дефицит всего. А в Германии — ковры, хрусталь, сервизы «Мадонна», за которыми выстраивались гигантские очереди в военном городке. Папа это увидел и решил серьезно поговорить со мной и мамой: «Если я хоть один раз увижу вас в очереди за чем-нибудь в этих магазинах, в 24 часа вы отсюда уедете. Лариса, что тебе конкретно нужно?» — «Бархатные зеленые тапочки». — «Что еще?» — «Елочные игрушки в огромной коробке» — «Еще?» — «Клубничный конфитюр». — «Вот тебе деньги. Иди и купи что нужно». Маме он при этом сказал: «Тебе нужна одна шуба и Ларисе одна шуба. Иди купи. Но ничего не бери на перепродажу!»
В 13 лет отец строго определил, как должно быть. Он мне сказал: «Лариса, деньги — это зло». Так, к сожалению, я и живу до сегодняшнего дня… Когда я ездила в заграничные командировки, всегда держала себя в руках и не теряла лицо. В Госкино меня перед поездкой снабжали деньгами и говорили примерно так: «Вот у тебя чек на 145 фунтов, а этот — на 150. Платить за гостиницу пятизвездочную. Ты имеешь право в гостинице причесаться, ты имеешь право там поесть. Все остальные твои расходы — из суточных». А суточные были небольшие, долларов двадцать в день.
— А какой была ваша первая поездка в качестве актрисы?
— Это была поездка в Данию и Исландию с тем же Карасиком и с Эльдаром Рязановым. В Дании очень вкусно кормили и невероятно красиво подавали. Не просто краб-коктейль, а какой-нибудь медный купорос внизу налит в колбе, все дымится эффектно… Мы завтракали, где-то на выезде обедали, потом был какой-нибудь дневной коктейль, вечером — прием невероятный. А после двенадцати ночи мы возвращались в гостиницу. Повар уже все про нас знал и нам на ночь готовил большой круглый стол с сэндвичами. Таких грандиозных сэндвичей, да еще в таком количестве, я нигде не видела.
Вот мы все это втроем съедали. И я, молодая девочка, в которой было 50 килограммов, ела не меньше крупных в прямом и в переносном смысле режиссеров. Для нас еда в Дании была главным развлечением, потому что наша тройка не курила и не пила. Перед возвращением домой мы сидели в аэропорту, и вдруг Рязанов предлагает: «Слушайте, давайте все-таки здесь выпьем что-нибудь, у меня назрел тост». Нам налили, и Эльдар Александрович говорит: «За то, чтобы мясо никогда не застревало в зубах». Потому что в Дании было нереальное мясо, которое таяло во рту. Советские люди такого не ели. У нас были какие-то жесткие подметки…
— А какое впечатление произвела Исландия?
— Когда мы подлетали к Рейкьявику, была ночь, но светило солнце, как и положено полярным летом. В иллюминатор я увидела разноцветные крыши: красные, зеленые, желтые, синие… Потом мы бросили вещи в отеле и, не дожидаясь утра, пошли гулять. Удивительно, огромные фрегаты стояли у причала прямо в центре города. Девушки все потрясающей красоты — высокие, длинноногие блондинки с голубыми глазами. Модели! Рязанов и Карасик просто шеи свернули. Кажется, я им сильно мешала…
В Исландии мы побывали в гостях у знаменитого писателя Лакснесса. Его книги в Советском Союзе переводили, потому что он был коммунист. Жил он в пригороде. Пока к нему ехали, любовались пейзажами: гейзерами, домами, стоящими на застывшей лаве, пахучей треской, развешанной повсюду сушиться… У Лакснесса была ферма и конюшня. Лошадок он разводил северных, коротконогих, с длинными хвостами и гривами, похожих на сказочных коньков-горбунков. Мы разговаривали с писателем, когда к дому прискакали верхом двое мальчишек, третью лошадь они вели в поводу. Они видели «Гусарскую балладу» и хотели проверить, умею ли я ездить или за меня все делали каскадеры. Ну я и показала им класс. Мы втроем носились по лаве как угорелые. Потом оказалось, что это не мальчики, а девочки — дочери писателя...
Вернулись вечером в Рейкьявик, и Рязанов мне говорит: «Сегодня идем в ночной клуб, там будет стриптиз». Я с ними не пошла — слишком устала за день.
— Стрип-клуб, похоже, несмотря на запреты, входил в обязательную «культурную» программу советского командированного...
— Я и сама ходила потом в стрип-клуб в Италии в компании с Алексеем Баталовым и Тамарой Семиной. На улице Виа Венето в Риме было полно таких клубов. Все на удивление приличные. Красивые девушки раздевались не до конца, и на груди у каждой оставались блестящие нашлепочки.
— В Италии вы ведь бывали много раз?
— Да, и самая запоминающаяся поездка получилась в 1972 году. Мы тогда замечательно проводили время с Андреем Тарковским. На тот момент мы уже дружили. Познакомились через нашу общую приятельницу Нелли Фомину — художницу по костюмам, которая много с ним работала. Время от времени Нелли приглашала меня (мы с ней познакомились на «Сказке о царе Салтане»), Андрея и его жену Ларису к себе в гости на Кутузовский проспект. Сидели, говорили, хохотали. В общем, весело проводили время… Я всегда удивляюсь тому, каким мрачным, холодным и нелюдимым Андрея показывают во всех фильмах о нем. Он был совсем другим человеком — открытым, смешливым. И вот в Италии мы с ним оказались на Неделе советского фильма. Побывали в Неаполе, в Сорренто, на Капри.
Советская делегация была серьезной: Бондарчук, Скобцева, Герасимов, Смоктуновский, Озеров, Гайдай, Сизов — весь «Мосфильм» практически. И с нами еще ездила туристическая группа кинематографистов, куда входили Гурченко, Хуциев, Шукшин с женой… В самолете я сидела рядом с Андреем Тарковским и с Юрием Ильенко. Нам дали какие-то небольшие деньги — лир по двадцать пять примерно, и мы втроем скинулись. Получилась нормальная сумма. Деньги хранились в «шапке» у Андрея. Он за них отвечал. И в какой-то момент я говорю: «Слушайте, нам надо проверить итальянское вино. Потому что я тут как-то была, в 63-м, в 67-м году, но вино же меняется. Нужно проверить, какое оно сейчас на вкус». Андрей отвечает: «Что-то я вино не очень люблю. Мне нравится джин. Давайте джин проверим». Но я настаивала: «Нет, нет, сначала сухое вино!» И мы садились в каких-то маленьких барчиках, брали вино. А я все время говорила: «Не то!» Мы хохотали и шли в другое место. И там я снова говорила: «Нет! Не то!» Я только делала вид, что пила. Просто провоцировала на такую игру, а сама больше кофе заказывала. А в одном месте заказала мороженое. И вдруг подбегает ко мне мальчик лет семи с огромными глазенками и смотрит жалобно. Андрей говорит: «Купи ему мороженое».
Заказываем мороженое, мальчишка ест и уходит. А через пять минут приводит еще десять таких же мальчишек с такими же огромными глазами. Андрей достал деньги и угощал детей мороженым. А потом сказал: «Знаешь, Ларис, наступил момент, когда надо проверить джин!» И мы пошли пить джин. А потом захотели поплавать в бассейне. Сорренто — это же обрывы, к морю не подойдешь, и поэтому там сплошные бассейны. Я плаваю плохо и сразу сказала: «Слушайте меня внимательно. Я очень боюсь воды. Поэтому поплыву только с одним условием: никто до меня не дотронется и не будет брызгаться». Но мужчины решили надо мной подшутить. В какой-то момент Андрей прыгнул в воду — видимо, хотел поднырнуть под меня. И головой попал мне в голеностоп, поврежденный еще на съемках «Гусарской баллады». Когда я прыгала после драки из окна, на восьмом дубле подвернула ногу и порвала связки. И вот Андрей мне снова голеностоп травмировал. Я пошла ко дну. Меня вытащили. Когда я открыла глаза, Андрей был страшно перепуган, буквально белого цвета: «Лариска, с тобой действительно нельзя связываться!» Но вообще мы время проводили мило...
В один из вечеров советская делегация устраивала для кинематографистов Италии ужин. Гостями были Джина Лоллобриджида, Альберто Сорди и Витторио Гассман, который приехал на «Порше». Но вечер получился скучным, из развлечений только водка и икра. На выходе из ресторана в длинном коридорчике сидел итальянец и бренчал на гитаре. Я подошла к нему и запела. Я ведь с института знала несколько итальянских песен. Вокруг меня стали собираться люди. Я их довела просто до исступления, они стали орать: «Торна а Суррьенто!» («Вернись в Сорренто!») И наутро — стук в дверь, на пороге посыльный, принес бутоньерку с орхидеей и приглашение от главного архитектора Сорренто пойти в ресторан. Приглашали меня одну.
Но я пришла с Люсей Гурченко, Наташей Бондарчук, Люсей Савельевой и Валентиной Шендриковой, женой Валерия Рубинчика, а еще с тремя дядьками, среди которых один — переводчик. Вот такое «свидание». Архитектор был шокирован, но угощал нас и водил по барам, многие из которых принадлежали лично ему. И в одном барчике Люся Гурченко мне говорит: «Лариска, спой для него!» — и стала мне аккомпанировать на пианино. Архитектор под впечатлением. Но наши мужички напились, наелись, им не до концерта. Говорят: «Ну хватит, уходим!» Было неловко. А Люся шепчет: «Не уходи, стой! Допоешь, потом пойдем». Я быстро допела, и мы побежали догонять компанию. Архитектора я больше никогда не видела…
— А с нарядами как было? Вы представляли советский кинематограф, следовало выглядеть безупречно...
— У нас вечно было так: трусы есть — шляпы нет, шляпа есть — трусов нет. Конечно, я старалась как могла. Что-то мне шила мама, что-то — портные на «Мосфильме». Важные советы давал Слава Зайцев. У него я купила два костюма: один из дымчатой парчи, другой — черный, из натурального крепдешина, с синими птицами. И Слава посоветовал: «Купи себе золотые туфли и сумочку». Я приобрела «золотой комплект» в Париже. А еще Слава подобрал мне дорожный костюм — буклированную черную юбочку трапецией и пиджачок до талии, с рукавом три четверти. И все это с черными лайковыми перчатками и черной элегантной сумочкой из Парижа. А в сумочке — французские духи.
— Роскошно!
— С одной стороны — да. Но с другой стороны, мы, приезжающие из Советского Союза артистки, были вроде Золушек на балу. Сверкаем глазками и каблучками, но помним — на самом деле мы нищие… И в какой-то момент я устала от этой игры в Золушку на балу. Даже думала: не поеду больше никуда! Надоело ломать голову, где что взять. Помню, перед поездкой в Бейрут мама привезла мне из Германии материал на платье. Мне его сшили на «Мосфильме», красивое белое платье, похожее на то, которое было у Шурочки Азаровой. Туфли на двенадцатисантиметровом каблуке я сама до этого купила в Италии.
Но нужны были еще лайковые перчатки — белые, выше локтя. А где их взять? И вот я в очередной раз была приглашена в университет на Ленинских горах на встречу со студентами физико-математического факультета. В зале сидели одни парни, задавали мне вопросы, как я снималась. И я им сказала с предельной откровенностью: «Ребят, вы же понимаете, все мы из одного инкубатора, что вы, физики, математики, что я, актриса. Но ни вы не можете купить лайковые перчатки, ни я не могу. А мне очень нужны белые лайковые перчатки лететь в Бейрут!» И через какое-то время раздается звонок. Звонит декан факультета, который имел отношение к приглашению, и говорит, что его друзья, живущие сейчас во Франции, прислали две пары лайковых перчаток специально для меня. И я их, конечно, взяла, не отказалась. Денег от меня не приняли…
— А где вы раздобыли те черные перчатки, которые шли в комплекте с костюмом от Славы Зайцева?
— Я потом покупала перчатки, когда оказывалась в Европе. Однажды с этим был связан не очень приятный случай. В Копенгагене, примерно в 1970 году, я пошла по магазинам и тут заметила, что за мной следят и фотографируют. У меня случился приступ настоящей паники. Мы же знали — на Западе сплошные шпионы, которые охотятся на советских людей. И я решила, что это журналисты хотят поиздеваться над бедными советскими звездами, у которых ни черта нет и они бегают трусы и кофточки покупают. Тогда я специально пошла в дорогой магазин перчаток. И стала все пары мерить: длинные, короткие, разных цветов. А примерка перчаток — целый ритуал. Сначала тальком посыпаешь руки, потом натягиваешь перчаточку. Я устроила целый спектакль. Знала — выгляжу очень хорошо. До этого я была в Англии и купила там очень красивый парик, хотя прежде их не носила. Еще на мне было французское синее пальто с серебряными пуговицами.
Уверена, фотографии у папарацци получились удачными. В парике я точно не выглядела лохматой… Позже мы с Мишей Ножкиным повезли в Амстердам фильм «Освобождение». Это был 1974-й или 75-й год. Поселили нас в центре Амстердама. Номер мне дали интересный, с окном до асфальта. Я накручивала бигуди, бросила взгляд в окно, смотрю, за узеньким тротуарчиком для пешеходов припаркована машина, а в ней — мужичок. Я закрыла шторы, но все равно нервничала. Вечерело, а машина все стояла, и мужичок в ней продолжал сидеть. Он даже и не думал выходить. Я сняла бигуди и пошла к Мише Ножкину: «Миша, дядька сидит, за мной следит».