Театральный режиссер Нина Чусова первая согласилась участвовать в откровенной беседе-дискуссии о своей профессии, не побоявшись ответить на острые вопросы «из зала».
— Нина, сегодня у нас не просто интервью, а по-настоящему откровенная творческая беседа. Представим, что я сижу в зрительном зале — хоть и журналист, но и театрал, и зритель. И задаю тебе свои наивные вопросы в лицо. А начну вот с чего... Я не так давно была на твоем техническом прогоне за сутки до премьеры. Впечатлена! Мне казалось, что ты очень жестко вела репетицию. И я поняла, что вся эта «волшебная гармония» спектакля, которую мы видим, достигается железной рукой и рутинным трудом.
— Муси-пуси — это не про меня. Я не врываюсь в пространство, но и не заискиваю ни перед кем. Я наблюдатель. Перед прогонами — это вообще другое состояние, ты как будто входишь в штопор, там уже другая вибрация. И даже немного неадекватное отношение к себе и к окружающему миру. Но, в принципе, мне кажется, в последнее время я все ближе и ближе подхожу к себе самой. Понимаю, чего мне не надо делать, где я трачу лишнюю энергию. Осознаю, что нужно реально быть открытым человеком для того, чтобы в тебя входила нужная информация. Это значит настроиться на определенную вибрацию. Вот ты делаешь какой-то запрос, и оно приходит. Ты сама не ищешь. Вот правда не ищу.
— Кстати, это уникально, потому что режиссеры себя продвигают внушительно, порой даже навязчиво. К тебе все само приходит... Как будто просто кто-то звонит.
— Да, не ищу и не заискиваю ни перед кем. Просто во мне начинают нуждаться, и ты уже понимаешь, что нужна. Вот как здесь, допустим, в Театре на Бронной...
Мы с Константином Богомоловым знакомы с института, сто тысяч лет. Учились на одном этаже, он у Гончарова, я у Хейфеца, все это пересекалось. И тут у меня постановка в Иркутске. Звонок: «Вы знаете, там с авторскими правами не получается, поэтому мы ее переносим». Я думаю: «И что, я целых два-три месяца ничем не буду заниматься? Так не может быть, не хочу».
Вечером звонит Константин Богомолов. Мы не то чтобы дружим, и вообще наши театры очень сильно отличаются друг от друга. Он говорит: «Слушай, поставь у меня спектакль». Я говорю: «Какой, где, когда?» — «Да вот как раз с ноября по март есть время». А это именно то время, которое у меня освободилось. Таких совпадений очень много...
— Ты сама выбирала, какую пьесу будете ставить?
— Когда я узнала, что это Сцена «Мельников», подумала, что нужно взять что-то из периода 20-х годов. Когда зарождалось новое искусство, новое творчество, и в то же время — революция, бандиты, все так неспокойно... Сначала возникла идея «Бумбараша». А потом мы вспомнили про фильм «Гори, гори, моя звезда». И конечно, эта тема еще острее, еще проблемнее и для меня еще ближе. Это высказывание про меня. Ведь в центре событий — режиссер! Все вдруг оказалось в копилочку, все сложилось само собой. Мы играем и про этот театр, который после ухода Виктюка остался в каком-то странном состоянии... Мы ничего не придумывали. И сразу получаю от сына Митты разрешение: «Делай что хочешь!» Белый свет. Я говорю: «Кость, я буду делать такой спектакль, очень мультижанровый, где связаны все виды искусства». Сценарий очень отличается от фильма, он намного сложнее, фантасмагоричнее. Просто фильм чуть-чуть прилизали.
— Ну конечно, советское время.
— Да, и он был про Красную армию. А сценарий не про нее, а про художника. Мы девочку сделали чуть-чуть постарше, чтобы между ними все-таки были какие-то человеческие взаимоотношения, чтобы возникла любовь. У нас тема семьи художника развита больше. Вообще невозможно смотреть, плачут все. Но у нас нет смерти как таковой, нет тяжелых сцен. Любое событие, хорошее или плохое, все превращается в картину. Плюс у нас есть юмор. И вроде все так плохо, так плохо, а потом раз — и оборачивается трагикомедией. И все поют, танцуют, там все — карнавал. Создавая этот спектакль, я стремилась к тому, чтобы зритель получил свет, силу, радость.
— Нина, я понимаю, что Чусову зовут, когда нужен театральный хит. Недавно ты его сделала в театре Безрукова, люди поехали в Кузьминки смотреть новинку, но там был Сергей Жуков. Тут у тебя звезд нет... Думаешь, народ пойдет?
— Понимаешь, чтобы сюда ходил зритель, нужно чуть-чуть шоу. Я это и сделала. Сцена требует. Нужна реклама и продолжение этого места! Оно должно стать модным!.Для этого нужно время! В наших реалиях вы верите в сарафанное радио? Такие компании терпят убытки, делают шоу с огромными вложениями, но — билеты не берут, вообще никто не ходит. Никакое сарафанное радио не работает. Площадку надо раскручивать, чтобы сюда люди пошли. Думаю, что так и будет. Здание очень хорошее, правда. Меня эта площадка не пугает абсолютно, здесь большой зал, огромный, метро близко, добираться легко, что тоже немаловажно.
— Нина, следующий вопрос. Ты такой кочующий режиссер, у тебя разные проекты в разных театрах. А значит, каждый раз у тебя новые технари, актеры, вообще новый коллектив, куда ты пришла, и тебе надо быстро процессы запустить. Тут все было так и эдак испокон веков, тут тетя Хася всю жисть так работала. И вдруг ты со своими идеями.
— Я не трачу время на сетования — ой, тут это плохо, этот плохой, а этот меня не понимает. Я принимаю ситуацию. Почему говорю, что я наблюдатель. Прихожу и вижу — этого нет, этого нет, а здесь мне будут палки в колеса вставлять. И да, они вставляют. А с этими вообще лучше не разговаривать, потому что только потратишь нервы. Я нахожу какие-то пути, принимая во внимание все эти обстоятельства. И думаю: «Вот туда тратить силы даже не буду, не пойду, потому что там бесполезно все. А вот этот человек на моей стороне, его втягиваю в историю». И эти пазлы как-то складываются. У меня всегда хорошо получается ладить с молодежью. Я вообще не иду к людям типа тети Хаси с ее вечным «а у нас было так-то»... Все хорошо, мы вас уважаем, но, чтобы вас не перегружать, я даю работать молодым, которым это интересно. Вот у меня сейчас звукодизайнер, ему интересно, он в десять раз больше сделает, чем команда из нескольких человек.
— А как ты хочешь сейчас сделать театральный хит без звезд?
— А кто такая звезда?
— На кого народ пойдет. Ради кого я пойду на новый спектакль, что называется, «на доверии»?
— Понимаешь, ты сейчас называешь какие-то фамилии, а ведь настоящих звезд, которые могут выходить на театральную сцену, не так много. Их должно быть больше. Раньше весь театр был — величины... Сейчас этого нет, если есть два лидера, слава тебе, Господи...
— Но мне еще кажется, что человек на театральной сцене должен быть лично интересен зрителю...
— Естественно. Как Табаков говорил еще, артист должен быть энергоемкий. Потому что какая бы ни была звезда, если она вялая на сцене, не будут ходить. Все равно эта звездность куда-то уходит. Ну да, раскрученные актеры еще остаются в антрепризах, в каких-то крупных театрах... Но мне кажется, нужно создавать места, где делаются хорошие спектакли с талантливыми актерами. Пусть даже неизвестными.
— Это не работает.
— Почему?
— Ну приведи пример, где на немедийных актеров толпы ходят.
— Для меня пример — «Мастерская Петра Фоменко». Первоначально не было там звезд, были хорошие ребята, потом они выросли, и то не шибко снимаются в кино. И народ пошел! Потому что там реально делали хорошие спектакли. Опять же, мы все учились вместе. Я помню, когда все это по гримеркам игралось, в коридорах ГИТИСа, но ребята были реально крутые, со своим мировоззрением, они не просто обслуживали спектакль. А вот как будто воздух появился. И дальше и реклама, и сарафанное радио, и мифотворчество — все было.
— Все-таки был маркетинг?
— Обязательно, а как без него. Незримый, но маркетинг всегда существует. И дальше начинается... Сколько, три процента истинных театралов ходит? И все друг другу начинают говорить: «Надо туда пойти! А вы видели?» И тогда уже идут все. Мне кажется, надо делать место интересным. А не просто собирать «на звезд».
— У меня недавно была дискуссия с одним театралом. Ему не понравился твой спектакль (не буду говорить какой). Он спрашивает: вот вы сходили, и что вы будете об этом писать? Я говорю: «Только хорошее, я же инфопартнер». А ты вообще заметила, что профессиональной театральной критики сейчас почти нет? Раньше режиссер волновался — как примут спектакль, что напишут театральные обозреватели, какие будут разборы... Да ничего этого не будет. Все заранее прекрасно!
— В музыкальном театре все-таки существует критика, и ее ждут. Это считается важным. В драматическом, конечно, уже все стерлось. Тут действительно ты права: вообще все кануло в Лету. Я тоже не ориентируюсь, кто где кого хвалит, пока не посмотришь своими глазами и не сделаешь вывод для себя. Народу я тоже не буду ничего говорить — сами сходите и посмотрите.
— Ты ни народу, ни коллегам ничего не скажешь, и это понять можно, все творческие люди ранимые. Но получается, что ты выпускаешь премьеру, которую мы «принимаем заранее»: «Нина, все гениально!» А где разборы? Где профессиональный художественный анализ смыслов спектаклей? Их нет. Для режиссеров, конечно, это хорошо...
— С одной стороны, хорошо, с другой — нет. Я за критику и за разборы. Почему? Тогда ты рассматриваешь спектакль не только с позиции «хорошо — плохо», «нравится — не нравится». Это субъективно и немножко банально. Или еще — кассу собирает или кассу не собирает. И значит, к режиссеру не относятся как к художнику. Не обсуждают его премьеру как творческое высказывание, например: смотрите, у артистов какой-то новый способ игры. И критик это разбирает... И вообще, нужен профессиональный разбор, что происходит и как сегодня трансформируется творчество и искусство. Ведь почему очень интересно читать критику старых советских журналов об искусстве? Там автор в чем-то не согласен, например, с Эфросом, в чем-то согласен. Сейчас это все разбирается формально. Я поэтому тебе и говорю, что звезды — они же не звезды, эти люди просто намелькались в кино. А что-то же происходит в театре, ну не только же существуют кошельки и продажа билетов? Все равно хочется, чтобы вернулась критика. Я, может быть, сама себе яму рою, но мне кажется, серьезнее будет отношение...
— И еще такой вопрос. Как зритель, стала замечать, что мне порой тяжело воспринимать вот этот литературный театр. Честно, я сейчас выберу скорее постановку, где больше пластики, музыки и танца. Просто чтобы «зачитывали» «Дядю Ваню» строго по пьесе... Мне скучно слушать этот текст, я хочу эмоций.
— Абсолютно верно. Как говорят, сначала было слово... Все, только слову не верят, это неинтересно, это неправда, это не освежает ум... Текст где-то застревает, становится скучно, хочется спать... Мне нужны качели, этот дофаминовый приход, отход, чтобы одни гормоны сменяли другие и так далее. А от ума ничего этого не происходит. И поэтому, я считаю, нужен театр метафор, аллегорий и всего того, что воспринимается чувством. Выковыривать из сидящего в зале эмоции! На текст сейчас не ведутся. Не ве-дут-ся. Нужно то, что воздействует непосредственно: музыка, движение, арт и чистый, как я называю, гиперстаниславский. На сцене люди должны быть без кожи, они должны передать тебе свою эмоцию. Вот этого сопереживания в чистом виде очень сложно достичь. Потому что до сегодняшнего момента очень сильно был распространен так называемый театр цинизма. Когда все без эмоций, во всем насмешка, чуть-чуть сарказма...
— Но это, мне кажется, вообще уже дурной тон.
— Наелись, не работает. Нужна ситуация, когда одновременно существует взаимодействие со светом, видеоартом, звуком, музыкой. Вот звукари там сидят — ты думаешь, что они сейчас делают? Частоты подбирают... И у тебя на этих частотах возникают либо радость, либо волнение, каждый звук для чего-то...
— Дельфины просто...
— Дельфины, киты... Выискивают эти частоты, чтобы эмоции вызывать. Я тебе серьезно говорю.
— Это круто. Но согласись, должно быть сделано тонко. Приведу пример. Многие это используют — и яркий свет, и громкий звук, и дым, и гром, и молнии. Как будто режиссер реально боится, что зритель уснет, и надо его физически разбудить... Я в театр пришла после работы, у меня и так голова болит. И не только у меня, я вижу, что людям трудно на таких спектаклях.
— Нет-нет. Это нужно делать тонко... Вообще, нужно к спектаклю научно подходить. Сейчас без психологии не надо даже соваться в театр. Те, кто не знают таких вещей, просто необразованные режиссеры. Надо понимать, как работают эмоциональные системы человека, знать психофизику, как вызвать у зрителя движение души.
— Многие режиссеры, вызывая это движение души, просто нагнетают тяжелые эмоции, но в конце спектакля нет надежды... Просто заставить зрителя распереживаться, заплакать — это как бы достижимо... Раньше много таких спектаклей было.
— Раньше добивались того, чтобы он не просто заплакал, а чтобы ему стало прямо хреново. Но у меня другая философия жизни и творчества. Вот у тебя есть данность, и ты в ней существуешь. Точка отсчета не обязательно хорошая: у тебя болезнь, у тебя муж ушел — вот это точка отсчета. Но это не значит, что это состояние со знаком минус. Мы его перерабатываем в плюс. Спектакль — это поиск выхода из тяжелой ситуации. Это не значит, что все умрут со смеху. Нет. Но есть выход — через какого-то героя или через образы. Ты всегда ощущаешь освещенную надпись «Выход» на запасной двери, понимаешь? Вот для меня это очень важно.
— Я прочитала твой пост, когда ты заболела и не могла работать три дня. У меня первая была мысль: что это вообще за такое? Ты же ведь «железная». У тебя всегда все хорошо. Это вообще твоя фишка. А получается, ты внутри не спокойна, не гармонична, не счастлива. Это все притворство?
— Нет. Никакого притворства, я все эти состояния переживаю. Стараюсь от этого не отказываться. Я туда ныряю, в это бе-е-е... Я не железная. Я становлюсь текучей, для меня это важно. Туда зашла, перекипела, переболела. И отпустила. Вот сейчас муж ушел, мы расстались... Я заблокировала его везде. ...Мы попытались опять жить вместе, стало еще хуже, пришлось расстаться. Все, я хочу выйти из этой ситуации. Я нырну туда, в работу, и думаю: так вот что мне надо было! Не простить, не понять, не принять, а забыть нахрен! Понимаешь, в чем дело?
Просто надо, мне кажется, быстрее проживать это все. Не растягивать, не посещать этих психологов, «понять, принять, к себе прийти»... Да блин... Ну это же было, и все прошло. И для меня этот человек не стал ни хуже, ни лучше. Просто я себя не соотношу с ним.
— Все время считается почему-то, особенно у умных специалистов, что ты какой-то не такой, если не достиг этой гармонии...
— Мы ее не можем достичь в этом мире, Земля не приспособлена к этому. А я считаю, что чувства — это краски. Вот если этими чувствами не окрашивать мир, ты начинаешь жить в мире черно-белом. Через чувства мы ощущаем: вот это твердое, это жидкое, это нам нравится, это не нравится. Я слушаю адажио из «Щелкунчика», у меня там есть кода, на которой я плачу, всегда. И мне хочется попереживать. Понимаешь, без чувств мир черно-белый. Эмоции надо контролировать, но, думаю, их нужно не избегать, а активно проживать. И тогда перестаешь злиться на людей вообще. Ненавидеть кого-то. Знаешь, когда бывает такое животное ощущение: терпеть не могу... Думаю, сколько я в себе убила сейчас клеток. Туда вообще не надо соваться даже. Вот не надо вообще туда ходить.
Еще раз повторяю: войди в мою систему координат, главное, чтобы был выход. Я не говорю, что не зайду в темную комнату... Я зайду. Но я и выйду. И спектакль, считаю, должен быть таким. Хочу, чтобы люди выходили из театра счастливые.
— Ладно, с мужем я поняла. А другой тест: ты понимаешь, что артист плохо себя повел, все бывает. А потом тебе режиссер говорит: у тебя будет этот артист, созвонитесь...
— Вообще без проблем. Паша Деревянко мой дружбан-передружбан. Когда он ушел из спектакля, я думала: какой кошмар, ужас! А потом поняла: да, я лишаюсь спектакля, который мне был очень дорог, который я любила, но это не моя, это его проблема. У него не будет больше этого спектакля. А я сделаю другой. И я не обиделась на него! И мы остались друзьями.
— Давай про награды поговорим. На этой «Звезде Театрала» я за тебя и за команду «Вертинского» очень переживала. Вдруг поняла, каково это — когда ты номинирован, сидишь наряженный и вдруг... статуэтку дают конкуренту. Это страшная, на самом деле, система. И мне интересны твои эмоции в тот момент, когда разворачивали конвертик.
— Я на «Золотых масках» всегда сижу нафурыченная, подготовленная к тому, чтобы выйти на сцену, но никак не развернут мой конверт... Я тебе так скажу, это обидно первые пять минут. А потом нормально. И в этот раз я не ждала, что награду вручат спектаклю «Вертинский».
И было очень приятно, классно. Призы вообще хорошо получать. Это прибавляет какой-то такой весомости, что ли. Ну как в спорте: у тебя медальки есть, кубки всякие стоят. Наверное, есть люди, кому это вообще все равно, но, мне кажется, не в театральном мире. Мы же дети. Мы подарки любим.
— Еще забыла вопрос задать, когда мы говорили про критику. Тебя наверняка часто приглашают коллеги на премьеры...
— Вообще не приглашают.
— Это хороший знак. Просто я думала, как ты со своей честностью и прямотой выкручиваешься?
— Да, мне может не понравиться спектакль, но ведь артисты проделали большую работу. Тогда хотя бы скажу: поздравляю с премьерой. Я же сама знаю, что в этот момент никто не хочет выслушивать замечания. Будут вопросы — позвонят, спросят. Не будет — поздравил с премьерой, и достаточно, это хороший тон. Здесь нужно соблюдать определенные этические моменты, если, конечно, это не халтура... А если я вижу, что халтура, тогда просто уйду, и все.
— А ты готова от коллег слушать замечания?
— Выслушаю... Как я это восприму, не знаю... Режиссеры редко, а может быть и никогда, друг другу замечания делают. Это какой-то такой негласный закон. Мы остаемся все при своих мнениях.
— Но и не хвалят, хочу сказать. Я поняла, что ни один режиссер не будет восхищаться другим.
— Вот эти расклады, понимаешь, нужно принять. Это не хорошо и не плохо, это сложно. Например, я все время думаю: ну что, у всех по три театра, что вы меня не зовете? Меня не приглашают в некоторые театры, несмотря на то что у меня кассовые спектакли. Все всё знают, признают. Но зовут обычно, когда уже такая аховая ситуация.
— А что дальше? Вот у тебя уже какой-то мюзикл...
— Называется «Все будет Челентано». Мы сейчас просмотрели на кастинге две тысячи актеров за две недели, это с ума сойти. Чтобы выбрать пять принципалов и 20 человек ансамбля... Да, устали все, у кого-то после этого кастинга температура сорок, кто-то слег с болезнью. Я выжила. У меня не было ни одного выходного, потому что я сюда еще ездила на репетиции. Выжила и приобрела огромный опыт. И начала чувствовать людей после двух тысяч пропущенных, в первые же 30 секунд понимать, подходит ли человек...
Это другая система, это не театр. Это спектакль каждодневного показа. Сейчас я как будто собираю какую-то крутую машину, где все детали должны быть идеальными, чтобы не произошло никакой пробуксовки. Знаешь, это оттачивание ремесла. Это тоже очень важно — совместить вдохновение и коммерческую составляющую. У них каждый день этот зал на две тысячи мест должен быть забит полностью.
— У тебя так всегда: не успеет одна работа закончиться, как ты уже навалила на себя другую...
— Но мне это важно. Знаешь сказку про кувшинчик и дудочку? Когда девочка собирает землянику, ягодки: одну в рот, одну в кувшинчик, вторую вижу, третью примечаю, на четвертую засматриваюсь уже. Наверное, для меня единственная неприятная ситуация была бы, если б вдруг не стало работы. Когда она есть — я живу, я могу преодолеть все. И болезнь, и личные проблемы, и переживания, связанные с коллегами. Когда сижу здесь, в зале, с микрофоном, я защищена от всего. Я настоящая!
Беседовала Анжелика Пахомова
