«Где-то через неделю после съемочной смены Леша позвал меня в кафе. К нему приехал друг, мы втроем пошли пить кофе куда-то рядом со съемочной площадкой. Вдруг Балабанов мне говорит: «Знаешь, когда писал сценарий, я представлял себе абсолютно другую женщину, совершенно не тебя». — «Не поняла, а зачем ты тогда меня взял?» — «Остальные были хуже».
— Фильм «Делириум», где вы сыграли главную роль, произвел огромное впечатление не только на зрителей, но и на жюри кинофестиваля «Окно в Европу», которое отметило режиссера за смелость. А она, без сомнения, понадобилась и вам, поскольку ваша героиня, всю жизнь страдающая от абьюзивной матери, по сюжету пускается во все тяжкие и в конце концов подвергается насилию. Как решились сниматься, испытывали ли сомнения, как готовились к сложнейшей роли?
— Жила я себе поживала тихо, спокойно, и вдруг мне пришло предложение. Сначала прислали сценарий, когда я его прочитала, пришла в ужас. Кстати, он изначально назывался «Мать» и по объему его хватило бы на пять фильмов. Ужаснулась я от рассказанной в нем страшной истории. Вообще, испытывала ужас от сценария два раза в жизни: от «Груза 200» Балабанова и от этого. В общем, прочитала, испугалась, решила, что автор нездоров. Но режиссер Слава Березовский все-таки стал мне звонить и попросил о личной встрече. Для этого специально приехал из Москвы со своей ассистенткой Аленой, она потом работала на фильме.
Поскольку я была ужасно напугана, назначила встречу в своей гримерной в Малом драматическом театре. И случилось событие, которое подтвердило, что все неслучайно. В этой гримерной я 40 лет. Ребята зашли, сели, я зажгла свет, мы начали разговаривать. И вдруг все лампочки люстры взорвались и разлетелись вдребезги, а рожков у нее было то ли пять, то ли семь. Тут мне стало еще страшнее. Но я смелая, продолжила разговор. Выяснилось, что съемки начинаются день в день с моим отпуском. Как нормальный человек, я планировала поехать на море. А тут этот проект, надо вместо юга ехать в Москву и весь отпуск сниматься.
Я, конечно, не очень хотела менять отдых на работу, но Слава добил меня гонораром, он был высоким. Решила, что, наверное, пришло время заработать денег. Что играть, не понимала, но режиссер заверил, что все мне расскажет. Вы видели фильм, он жесткий, беспощадный по отношению к моей героине, вы понимаете мои сомнения. А когда читаешь, это еще страшнее, так же как «Груз 200». И все-таки я поехала в Москву. Естественно, знала, что Березовский — мальчик из Красноярска, без киношного образования. Но рискнула.
Снималась без договора, что меня очень радовало, потому что понимала: в любой момент имею полное право уйти. Я не подлый человек, но все могло случиться. Обычно артисты боятся: если предварительно не подписал договор, могут возникнуть сложности, тебе могут не заплатить. Но где-то в подсознании меня это обстоятельство устраивало. Я приехала в Москву, мне сняли квартиру, быстренько разобрались с костюмами, образом. Я не успела ни во что глубоко вникнуть, меня уже все раздражало, все было непривычно. Но на следующий день объявили съемку, и тут началось.
Процесс оказался долгим, группа не показалась мне профессиональной, где набрали этих людей, не представляла. Десять дней прошли в очень тяжелых условиях. И у меня случился первый срыв, когда я захотела бросить все и свинтить, но девочки-гримеры уговорили остаться. Слава на всех производил впечатление, гримерши как-то раньше меня поняли, что он очень талантлив. А я страдала, потому что он истязал меня, делая бесконечное количество дублей. К тому же наступила осень, начались холода, а я в кадре обнажена. Но мне удалось себя перебороть.
Отпуск закончился, а съемки нет. Я постоянно моталась из Москвы в Питер, в театр. Измучилась так, что у меня случился еще один срыв, уже более серьезный, я в какой-то момент просто вышла из кадра. Понимала, что отснято большое количество метража — материала на две картины, а режиссеру все мало. Помню, была какая-то ужасная ночная съемка, я настрадалась так, что вылетела из кадра, сказала:
— Все, уезжаю в Питер, на этом мое пребывание в этом фильме закончено!
И надо отдать должное Славе, он, конечно, перепугался вусмерть, но предложил:
— Анжелика Сергеевна, давайте поговорим.
Мы сели в машину. Я спросила:
— Ты сейчас начнешь меня уговаривать?
— Да. Такое иногда случается между актером и режиссером, ничего страшного. Если вы уйдете, все рухнет.
И это прозвучало так естественно, а еще он привел пример из мирового кинематографа, когда Шэрон Стоун из-за разногласий с Полом Верховеном решила уйти из «Основного инстинкта», а режиссер уговорил остаться, и роль прославила ее на весь мир.
У меня никогда не случалось никаких скандалов ни с одним режиссером. Мне стало жалко Славу. Но я предупредила, что больше играть в полную силу не могу, моя нервная система на пределе. Осталась и как-то доснялась, хотя режиссеру и этого было мало: он считал, надо непременно еще что-то доснимать. Но, слава богу, продюсер и инвестор, который вложился в проект, сказал, что больше денег давать не будет. Так все это закончилось.
Дальше фильм не выходит и не выходит. Но мы со Славой подружились, он приезжал в Питер с мамой, она у него замечательная. Гуляли по городу, катались на кораблике и вдвоем с мамой убеждали его: монтируй из того, что есть. А он все время твердил, что чего-то не хватает. Процесс растянулся на девять лет, но Слава бесконечно верил в свой фильм. Периодически мы перезванивались. А еще он приезжал в Питер смотреть «Бесов» Достоевского, идущих в моем театре. То есть мы действительно подружились. И вдруг сообщение: фильм участвует в конкурсе, приезжайте на фестиваль в Выборг.
Когда я его посмотрела, увидела, что Слава отказался от нескольких сюжетных линий, сделал картину из отснятого материала, но мне понравился монтаж. Я его спросила:
— Почему ты решил изменить финал?
— Да потому что мы с вами этого не сняли.
Каким-то образом Слава нашел продюсера Максима Добромыслова, который поверил в проект и помог его завершить. Я впервые посмотрела «Делириум» на фестивале, и меня убедило увиденное на экране. Меня устроил новый финал, я рада, что он такой.
— Был какой-то более трагический?
— Да. Вы не представляете, что было отснято, там вообще кошмар, но его, слава богу, убрали. Наверное, продюсер как-то убедил Славу, что не стоит оставлять такой финал. Моя героиня душила мать, которая разрушила ее жизнь, подушкой...
— Эту жуткую мать сыграла Ёла Санько. Ваш дуэт в картине просто блестящий! У всех нас в той или иной степени есть претензии к родителям, которые, как нам кажется, недолюбили, недопоняли. На экране это было доведено до какой-то чудовищной точки кипения.
— Ёла Ивановна вообще молодец. Она сыграла не монстра, а человека, который вроде бы руководствовался лучшими побуждениями, муштруя дочь. Тем более что вслед за матерью та выбрала балетную карьеру, но не состоялась в ней. Это настолько типичная ситуация для многих людей и женского, и мужского пола, которую режиссер прочувствовал. Причем меня потрясало, откуда он об этом знает, особенно если бы вы видели его маму. Слава наблюдательный.
В картине есть сцена, где моя Агнеса приходит к мужчине... Как бы поточнее определить его профессию... С низкой социальной ответственностью, который профессионально зарабатывает деньги, продавая себя. Я, человек абсолютно в этом несведущий, поинтересовалась:
— Слава, это что? Такое возможно?
— Анжелика Сергеевна, а вы разве не знаете, что это распространенная услуга в Москве? Ею пользуются богатые дамы.
Он это доподлинно изучил. Леша Балабанов вызывал домой проститутку, когда готовился снимать второго «Брата». Ему надо было понять ее психологию. Он ее вызвал, это мне сам лично рассказывал, беседовал с ней, кормил, поил, заплатил и отпустил. Так же он вызывал домой и бандитов.
— В «Делириуме» высказывается важная мысль: отсутствие сексуальной, чувственной энергии сильно обедняет творчество. Когда героиня эту энергию получает, у нее случается творческий взлет. Хотя финал истории драматичен.
— Да, это ужасная драма. Не хочу произносить слово «депрессия», но во время съемок я опасалась, что просто свихнусь, роль давалась безумно тяжело. Если говорить о психологических затратах, то это была самая сложная, тяжелая роль, потому что я про такую женщину ничего не понимала. Режиссер говорил: «Играйте! Агнеса идет, у нее вспотели ладони». Когда прошло несколько лет, я поняла, что играла панические атаки, а я про них ничего не знала. И Слава не произносил таких слов, надо отдать ему должное. Потому что, наверное, если бы он их произнес, не представляю, что бы со мною было. Он объяснял мою задачу по-своему, подводил меня к состоянию, которое требовалось. Но я ему верила, когда режиссер говорил: «Хорошо», — верила на сто процентов.
— Но это действительно хорошо, эта роль — абсолютно победная, заявляющая о том, что актриса Анжелика Неволина полна творческих сил.
— Да я сама обалдела, мне было безумно страшно увидеть себя на экране. Березовский — очень талантливый парень.
— Поскольку вы на экране обнажены, не могу не отметить, насколько прекрасно выглядите. Как этого добиваетесь, что с собой делаете?
— Никак, это генетика. Никаких пластических операций, никаких тренажерных залов, к сожалению. Каждое утро просыпаюсь с мыслью, что завтра запишусь и буду ходить в бассейн или тренажерный зал, и так происходит 63 года. Я не придерживаюсь диет, не делаю уколов красоты, хотя все это планирую. Думаю, с 65 лет начну.
— Существуют ли для вас какие-то табу в профессии и были ли роли, от которых вы отказывались по принципиальным соображениям?
— Да, у меня единственное табу в профессии и единственная роль у очень хорошего режиссера, от которой я отказалась. Мне надо было играть героиню, которая произносила оскорбительные слова о кавказцах. Я никогда не унижаю никакую национальность — это для меня табу. Там был написан огромный монолог, где моя героиня уничижала людей другой национальности.
— Как много лет назад вы принимали решение идти в актерскую профессию, что на это повлияло?
— Как помню, а помню я себя лет с пяти, всегда хотела стать артисткой. Что на это повлияло, понятия не имею. Хотя моя мама начинала как актриса ансамбля русского классического водевиля при Ленинградской филармонии, режиссером дубляжа она стала гораздо позже. Мама не получила профессионального актерского образования, но играла в труппе, где ее партнером был Илья Резник. Он никогда и нигде про это не вспоминает, очевидно, вычеркнул такой этап из своей жизни. По крайней мере, ни в каких интервью Ильи Рахмиэлевича я про это не читала.
Мама была героиней, Резник — героем-любовником. Когда я была ребенком, она часто водила меня на свои спектакли, потому что деть было некуда, может быть, тогда и зародилось желание стать актрисой. Я видела театр, сцену, обожала закулисье.
— Как готовились к поступлению в ЛГИТМиК? Кто помогал отрепетировать программу?
— Я сообщила маме, что буду поступать на актерский, попросила посоветовать, что читать на вступительных экзаменах. И она накидала мне названий. Стихи выбирала сама, в 17-летнем возрасте все увлекаются лирической поэзией, я знала наизусть чуть ли не всю Ахматову. Мама посоветовала, какую прозу взять, благо книжку можно было снять с полки у нас дома. На вступительных экзаменах я читала «Снегурочку» Островского, с чем, собственно, и поступила, за нее меня и взяли.
Мой отчим дядя Саша — Александр Сергеевич Демьяненко — никак не участвовал в этом процессе. Когда сообщила дома, что прошла второй тур, он сказал: «Самое страшное, если пройдешь третий». И дядя Саша, и мама отговаривали меня от актерства, но не подействовало. Если кто-то всерьез решил посвятить себя актерской профессии, его не остановить. Мое огромное желание стать актрисой затмевало все на свете.
— В тот год набирали Лев Додин и Аркадий Кацман.
— И еще Игорь Горбачев.
— Поделитесь, пожалуйста, как они преподавали? В свое время Михаил Боярский, дочь которого тоже училась в мастерской Додина, рассказывал мне, как тот был требователен к своим ученикам. Лиза и ее сокурсники оставались ночевать в аудитории, потому что мастер занимался с ними до глубокой ночи, когда мосты были разведены. Чему вас по большому счету научили мастера, как они вас видели?
— Ой, и нам было сложно, и мы занимались так же до часу ночи. На нашем курсе Лев Абрамович был вторым педагогом, первым был Аркадий Иосифович Кацман. Он был помягче, более лояльным, но не менее требовательным.
Впрямую не сообщалось, как они меня видели. Хотя у меня случился один момент с Додиным. Мы делали отрывки, я взяла рассказ Бунина «Пароход «Саратов». Уж почему я в 17 лет выбрала это произведение, понятия не имею. Отыскала где-то пеньюар в пол, распустила волосы, и мы с партнером сыграли отрывок. Вообще, Лев Абрамович прокалывается редко, но тут вдруг у него вырвалось: «Ой, мы брали вас как девочку, а вы женщина, можете играть совсем другое». Вот такие слова — это был прокол мастера, потому что обычно нам не сообщают, на кого взяли. То есть брали меня на девочку, и тут вдруг Додин разглядел во мне что-то необычное.
Была и вторая история, с тех пор прошло много лет, ее можно опубликовать. В конце четвертого, выпускного курса у нас был очень важный экзамен по сценической речи. На нем я читала рассказ Мюриэл Спарк «Иголка». Экзамен серьезнейший, все страшно переживали, волновались, чем для каждого из нас дело кончится. И наши мальчишки, наши «кулибины», умудрились провести в аудиторию провода и подключить динамик. Мы показались, экзамен закончился, естественно, нас попросили выйти из аудитории, где началось обсуждение. Динамик ребята спрятали в кладовке, куда мы все благополучно набились, чтобы подслушать, как отзываются о наших способностях педагоги. Кто-то, кого ругали, вылетал из кладовки пробкой, со слезами на глазах. А Лев Абрамович, когда дошло до меня, вдруг произнес: «Лика Неволина способна вести свою тему в искусстве». Это было непостижимо, поскольку во время учебы Додин порой критиковал меня жестоко. И вдруг своя тема! Представляете?! Мы вместе с 1979 года, и за все это время он лично, в глаза мне никогда такого не говорил. Но научил меня одному из главных качеств, если хочешь состояться в актерской профессии, — стойкости.
— Крылья выросли?
— Да.
— Так почему же дальше в вашей жизни появился Театр комедии?
— Он возник таким образом. Мы окончили театральный институт, и на последнем курсе третьим преподавателем к нам пришел Андрей Дмитриевич Андреев, известный сегодня театральный педагог, профессор, а тогда он был начинающим. Когда мы выпускались, его пригласили очередным режиссером в Театр комедии. И Андреев предложил мне и еще двоим актерам пойти туда работать. Я понимала, что это безумие, что я совсем не комедийная артистка, но, поскольку ленивая, показываться никуда не хотела, согласилась. Мне на тот момент было вообще все равно, лишь бы взяли в какой-то театр. В 20 лет хочется играть каждую секунду, безразлично, что и где. Позже Ефим Михайлович Падве, ученик Товстоногова, предлагал пойти к нему в Молодежный театр на Фонтанке.. Но я уже дала слово Театру комедии.
Отработала прекрасно, играла главные роли, слава богу, не комедийные. Но через какое-то время поняла: меня тянет в альма-матер. Додин уже возглавил Малый драматический театр, и я, честно отработав три года по распределению в Театре комедии, перешла туда.
— Как это было? Вы пришли и показались Льву Абрамовичу?
— Нет. Зачем мне ему показываться? Я его студентка. Просто в один прекрасный день посмотрела спектакль в Малом драматическом театре, где играли мои однокурсники, и испытала шок: я так сыграть уже не смогу. Страх был таким, что решила круто поменять жизнь, пришла в труппу Додина по нашему обоюдному согласию.
Мне было сложнее уйти из Театра комедии, потому что я очень хорошо относилась к художественному руководителю Юрию Ефимовичу Аксенову. Решала, как ему это сообщить, ведь у меня были главные роли. Слава богу, он быстро нашел Иру Мазуркевич, которая в тот момент собиралась уходить из Театра Ленсовета, и она пришла на две мои главные роли в спектакли «Тень» по Шварцу и «Всё о Еве», пьесу написал Джозеф Манкевич по рассказу Мэри Орр.
Кстати, роль Евы Харрингтон, молодой старлетки, которая решила интригами занять на сцене место стареющей звезды, была в результате тайного голосования названа лучшей ролью года в Театре комедии.
— Голосовала труппа?
— Худсовет.
— Хотя известно, что театр — организм сложный.
— Да, для меня это было вообще что-то непостижимое, как будто мне присудили Нобелевскую премию! Мне тогда исполнилось 22 года, помимо почетного диплома, мне выдали огромные по тем временам деньги — целых сто рублей.
— Как потратили?
— Помнила бы я! Сообщила Аксенову, что ухожу, он немножко поотговаривал, объяснял, какие сложности меня ждут: здесь, в Комедии, я одна из ведущих артисток, а как сложится моя судьба в Малом драматическом, неизвестно. Но расстались мы все-таки хорошо. Ну, так мне кажется.
— Додин сразу задействовал вас в своих постановках?
— Я сыграла Лизу в «Бесах», ввелась в «Звезды на утреннем небе» на роль Марии. Это было в самом начале, а дальше покатилось и продолжается по сей день.
— Что сегодня у вас в репертуаре?
— «Привидения» Ибсена.
— Это поставил сам Лев Абрамович?
— У нас нет таких спектаклей, которые поставил не он, даже если приглашается другой режиссер. Роль, за которую я получила «Золотой софит», — это Лени Рифеншталь в спектакле «Синий свет». Роль тяжелая. А еще лет двадцать я играла «Фрёкен Жюли» Стриндберга, громкий спектакль «Зимняя сказка» Шекспира, который поставил английский режиссер Деклан Доннеллан.
— Как Додин руководит театром — так же требователен к труппе, сотрудникам?
— Лев Абрамович, можете так и написать, это и есть театр. Театр — это он. Он является и художественным руководителем, и директором. Руководит по-разному, иногда жестко, иногда мягко.
— В каких случаях проявляет жесткость?
— В случае предательства, я так думаю. В общем-то, он может простить артисту все, если знает, что тому его театр нужен. Наказать сурово, но не выгнать. Лев Абрамович способен разгневаться, если артист не выкладывается полностью, он не терпит равнодушия.
— Большая история связана у вас с кино. Я запомнила вашу героиню в «Параде планет» Вадима Абдрашитова по сценарию Александра Миндадзе, где вы не потерялись в окружении пяти знаменитых мужчин. Расскажите, как согласились на эту работу, насколько сложно она давалась?
— Считаю, что это мой по-настоящему первый фильм. Мне прислали сценарий, я прочитала и ничего в нем не поняла в силу возраста. Но поскольку знала фамилии артистов, которые будут сниматься, посчитала, что согласиться надо.
До этого Абдрашитов меня в глаза не видел. На роль Наташи была утверждена другая артистка, но что-то там произошло, и режиссеру срочно, когда вовсю шел съемочный процесс, потребовалось ее заменить. Вадим Юсупович позвонил Илье Авербаху, они дружили, и спросил, нет ли у него в Питере актрисы. А Авербах только что посмотрел наш дипломный спектакль «Братья Карамазовы». И, не раздумывая долго, произнес: «Есть, Неволина». Лично мы познакомились гораздо позже, когда Авербах собирался снимать «Три сестры» и предложил мне играть Ирину. А я стала просить у него роль сволочной Наташи, убеждала: это во мне есть! Илья Александрович тогда сказал: «Верю, но в кино все будет определять ваша внешность».
Так вот, никаких моих фотографий не существовало в актерских базах, посмотреть на меня было невозможно. И вслепую Абдрашитов доверился Авербаху. Я приехала в Москву сразу на съемочную площадку. Меня поставили к березе, на это внимательно посмотрели оператор и режиссер. Вадим Юсупович подошел, протянул руку и сказал: «Я Вадим, будем сниматься». Все — вот так прошли мои кинопробы.
— Как нашли общий язык с именитыми партнерами Олегом Борисовым, Сергеем Шакуровым, Сергеем Никоненко?
— Прекрасно. Вы же знаете, в какой семье я жила, у меня дома был актер уровня всех тех, которые снимались в этом фильме. Поэтому совершенно не робела перед ними, не чувствовала зажима. Да, бесспорно, у меня был пиетет, прежде всего перед Олегом Ивановичем Борисовым, звездой БДТ. Я только что окончила институт у Кацмана и Додина, работала в Театре комедии. Мне хватило профессионализма, чтобы прекрасно найти общий язык со всеми.
Поначалу приходилось сложно, я боялась кинокамеры: как только раздавался треск, звучала команда «Мотор!», лицо сводила судорога. Но Сергей Никоненко научил расслабляться, не думать о том, что меня снимают. А еще в ожидании, когда позовут в кадр, актера все отвлекает: болтовня гримеров, костюмеров рядом. Я научилась закрываться, чтобы не потерять наполненности. Зрителям ведь потом не объяснишь: ах, я неважно сыграла, потому что меня отвлекали разговорами.
— А где снимали большой заплыв? Этот эпизод прямо рвет душу.
— В Протвино, плыть пришлось в ледяной воде, мерзла страшно. Эти сцены снимались в октябре, холодно было ужасно. Слава богу, обошлось без воспаления легких.
— Какие впечатления оставил о себе Абдрашитов как о режиссере?
— Не могу сказать, что мы с ним подружились. Но когда я у него спросила, что здесь делаю (это естественно для артистки, только что окончившей институт, изучавшей систему Станиславского), он мне ответил: «Сыграй в одном кадре десять лет жизни». Это была режиссерская задача, и она меня вполне устроила.
— Как такого могла не понять ученица Додина? В вашей фильмографии имена, составляющие цвет российской кинорежиссуры. Как вы познакомились с Алексеем Балабановым, что вспоминается о фильмах «Груз 200», «Про уродов и людей», «Счастливые дни», в которых вы у него снимались?
— Про Лешу... Это был 1990 год. Почему запомнила? Потому что в тот момент репетировала «Бесов». Меня вызвали на студию на кинопробы. Леша только что окончил Высшие режиссерские курсы и приехал на «Ленфильм» в мастерскую Алексея Германа снимать свой первый фильм «Счастливые дни». Я попробовалась, и он меня утвердил. Начались съемки. Где-то через неделю после съемочной смены Леша позвал меня в кафе. К нему приехал друг, мы втроем пошли пить кофе куда-то рядом со съемочной площадкой. Вдруг Балабанов мне говорит:
— Знаешь, когда писал сценарий, я представлял себе абсолютно другую женщину, совершенно не тебя.
— Не поняла, а зачем ты тогда меня взял?
— Остальные были хуже.
Я так удивленно на него посмотрела, проглотила его откровения, а он продолжает:
— Теперь я уже представляю в этой роли только тебя.
Мне было приятно, дальше мы продолжили снимать фильм. Я мало что понимала. Параллельно у меня шла работа над «Бесами», все мои мысли крутились вокруг Федора Михайловича Достоевского, а Лешин сценарий оказался непростым, мягко говоря. По мере сил я все сделала точно, и с Лешей мы крепко подружились, общались до конца его жизни.
— Гениальный режиссер, с этим не поспоришь. А каким человеком он был?
— Правдолюбом. Он всегда говорил то, что думает, нравилось это кому-то или нет. Конечно, очень образованным. Общаться с ним вне съемок, беседовать было очень интересно. Наши позиции, взгляды на действительность оказались диаметрально противоположными. Может быть, мы всю жизнь общались, потому что постоянно спорили. Я никогда перед ним не заискивала. Мне было абсолютно все равно, возьмет он меня в свой следующий фильм или нет.
Когда Леша закончил сценарий «Про уродов и людей», позвонил и сказал: «Я написал для тебя роль». Я чуть не умерла от радости: для меня написали роль! Потом, когда прочитала ее, конечно, реакция моя изменилась. Он предлагал сниматься в «Морфии». Звонит:
— Лика, я собираюсь снимать «Морфий» Булгакова, хочу, чтобы ты сыграла.
А я опять:
— Что я должна там делать?
Адекватно передать его слова вы не сможете. Он мне сказал, что сидеть в гинекологическом кресле и... заниматься сексом. Я стала отказываться:
— Не буду этого делать, только давай без обид.
— Ты что, не понимаешь? Я сниму красиво, это будет выглядеть на экране замечательно.
— Давай договоримся: я отказываюсь, но это никак не повлияет на наши с тобой отношения.
Потому что я убедилась: злопамятнее людей, чем режиссеры, нет, они не прощают отказов. Мне такие встречались.
Короче, Балабанов стал снимать фильм. Звонит:
— Можешь прийти озвучить актрису?
— А кого ты снял в этой роли?
— Одну сербку, приди озвучь.
— Ну озвучить приду.
Пришла, увидела тот эпизод на экране: действительно, все нормально. Спросила: «Что за фигню ты нес по телефону? Так бы я могла сняться». Вот такая история.
Что еще про Балабанова... Мне сложно подобрать слова. Сказать, что наша встреча — счастье моей актерской жизни, — ничего не сказать. Сказать, что он лучший кинорежиссер из всех, с кем я работала, нельзя, я не хочу обидеть других режиссеров. Это событие в моей жизни, эта встреча дарована Богом — так, наверное, будет правильно.
— Как работал с вами Александр Рогожкин?
— Да, Рогожкина надо вспомнить. В девяностые многие артисты не снимались вообще, а у меня образовался целый букет ролей. Саша замечательно работал, «Жизнь с идиотом» снималась в одной квартире, но материал все это перебивал. Мы ездили с фильмом на фестиваль «Киношок», премьера прошла прекрасно, отлично провели время. Я была под опекой Рогожкина и его постоянного директора.
— «Собачье сердце» Владимира Бортко нередко показывают сегодня по разным каналам. Он известен как режиссер, достаточно жесткий в работе.
— Знаете, со мной у него все как-то гладко проходило. У меня только самые светлые воспоминания об этих съемках, кроме 30-градусного мороза. В то время «Собачье сердце» было опубликовано в журнале, который было не достать. Мы все читали только «Мастера и Маргариту» Булгакова — тоже в журнале. Я получила приглашение сниматься, мы встретились на «Ленфильме», и Бортко взял меня без проб. Он увидел меня у Мити Долинина в фильме «Виктория».
Все пугали характером Бортко: там будет такое! Ничего «такого» не было. Требовалось снять мой крупный план. Как всегда в кино, очередь до него дошла в четыре утра, до этого снимали проходки на лютом холоде. И вот кинотеатр, вокруг массовка, на меня выставляется свет, Владимир Владимирович командует:
— Плачь!
Я говорю:
— Не могу.
Возможно, режиссеров этому учат, не знаю, но он поступает так. На весь кинотеатр, где находилось множество людей, съемочная группа, говорит:
— Неволиной, наверное, надо лук принести, чтобы она заплакала? — то есть ударил артистку под дых.
Я собралась моментально:
— Лука не надо, я сама, — и заплакала.
Прекрасные отношения сложились с Евгением Евстигнеевым, он не сделал мне ни одного замечания. Воспоминания о нем просто песня. Мы играли сцену так, как будто с ним равноценные актеры. И это Евстигнеев, а мне 25 лет, меня никто не знает. Это было просто прекрасно.
Так же относился ко мне Станислав Андреевич Любшин, с которым снимались в сериале «Риэлтор». Мы с ним играли каких-то алкоголиков, бомжей, Светлана Крючкова — черную риелторшу, которая выжила нас из квартир. Влюбляюсь в артистов, если вижу и понимаю, что я так не умею, не могу.
Однажды я сорвала им с Крючковой съемку. Параллельно снималась в Тамани. И вот отработала, примчалась в аэропорт, чтобы лететь в Питер, а погода нелетная. И сделать ничего нельзя, небо закрыто! Представляете, Любшин приехал из Москвы, Крючкова вовремя явилась из дома, все на съемочной площадке, нет только Неволиной. А у Светы характер взрывной. Когда я потом прилетела с большим опозданием, думала: сейчас они мне устроят, и поделом! Но Любшин с Крючковой в один голос сказали: «Никому бы такого не простили, а тебе прощаем». В общем, отснялись и подружились навсегда.
В отличие от Евстигнеева и Любшина, Вячеслав Васильевич Тихонов оказался человеком закрытым. Играли с ним одну сцену в фильме «Провинциальный бенефис» по произведениям Александра Островского. Он все сделал, исполнил все пожелания режиссера Александра Белинского, но тепла от него, приятия я не почувствовала.
Если снимаюсь, всегда настроена на кадр, я же не буду ползать перед звездным артистом на коленях и говорить, какой он гениальный. Тем более съемки проходили сложно, было холодно, мы сидели в лодке на воде. Мне запомнилась холодность Тихонова. Может, это был период, когда его перестали снимать, а Белинский все-таки позвал. Может, ему что-то не нравилось. Я тут была вообще ни при чем. Думаю, что он меня даже по-настоящему не разглядел: ну крутится рядом какая-то девочка.
Позже состоялась роскошная премьера, на которую Белинский пригласил Льва Абрамовича Додина. Но картина так и не вышла в прокат. Я спрашивала у Белинского, почему. Он винил в этом продюсеров.
Сегодня могу смотреть фильмы с Вячеславом Васильевичем с любого места: и Штирлица, и «Доживем до понедельника». Но дружбы не случилось.
У меня, как всегда, все шло параллельно: я играла в театре, репетировала. Вообще, если честно, к кино никогда не относилась серьезно. Естественно, выкладывалась, отдавала всю свою кровь, нервы, если уж вошла в кадр. Естественно, я не сплю ночей, когда снимаюсь. Но у меня еще был театр, и слава богу. Потому что актеры, у которых в жизни только кино, редко избегают катастрофы. Их потом выбрасывают из него, всех и всегда. То есть отработают и выбросят — таков, к сожалению, закон. Если у актера есть театр, то у него появляется шанс не сойти с ума, не спиться.
— Что вспоминается про Дмитрия Долинина?
— Долинин — это моя душа, режиссер, который поверил в маленькую девочку, мы отсняли пять фильмов, в том числе мой любимый — «Виктория». А до этого «Сентиментальное путешествие на картошку», потом «Убегающий август»... Работа с ним — самый главный киноэтап в моей жизни. Это начало. У Абдрашитова был яркий эпизод, а у Дмитрия Алексеевича — большие роли, после которых мне было легко работать и с Балабановым, и с Рогожкиным.
— В картине «Я объявляю вам войну» вы снимались с Николаем Еременко.
— Я его обожала после того, как увидела в роли Жюльена Сореля в «Красном и черном». Когда узнала, что он будет моим партнером, немножечко испугалась, понимала: это сам Еременко. В результате между нами сложились прекрасные отношения. Уже потом я узнала подробности его непростой жизни, когда случился инсульт. Он носил маску покорителя женских сердец, и все думали, что он такой и есть. Еременко не раскрывался.
Уже прошло какое-то время после съемок, мы встретились на кинофестивале в Сочи, он тогда снимал фильм «Сын за отца», где играл его отец. Спросил:
— Лика, а если я предложу тебе роль?
— Сколько будешь платить?
Он назвал скромную сумму.
— Откажусь.
— Молодец, я бы тоже не стал сниматься за такие деньги.
И все, без обид.
Позже он приезжал в Питер, я озвучивала героиню «Белых ночей». Мы общались у пульта. Что-то съедало его, о чем никто не догадывался. Многим он казался высокомерным человеком. А там внутри, видно, тикала такая бомба замедленного действия, которая потом так трагически взорвалась.
Такие же приятные воспоминания сохранились от общения с Николаем Караченцовым. В фильме «Кошечка» должна была сниматься Ольга Кабо, но что-то там стряслось, и, как бывает в кино, потребовалось срочно найти замену артистке. Я не была знакома с режиссером, он — со мной, знала только, что съемки в Дагомысе, гонорар приличный, в главной роли Николай Петрович Караченцов. Его я видела в «Юноне и Авось», когда «Ленком» приезжал на гастроли в Питер, дяде Саше сделали контрамарки. Конечно же, он производил на сцене неизгладимое впечатление.
Рванула на съемки в свой отпуск. Попала, что называется, с корабля на бал. Меня тут же отвели на какой-то балкон, где уже была выставлена камера, и с ходу стали снимать крупный план. Вдруг замечаю: за камерой стоит Караченцов, смотрит на меня, оценивает, как сыграю. У меня чуть ли не подогнулись ноги, но удар я выдержала. После съемок мы подружились на всю оставшуюся жизнь.
От него я очень многому научилась — не только премудростям актерской профессии, еще тому, как надо относиться к людям. Он таскал тяжеленные кофры девчонок-гримеров, был внимателен к костюмерам. Если к нему подходили поклонники и просили автограф, он не строил недовольное лицо, не вздыхал тяжко, а просто его давал. Когда срочно уезжал из Дагомыса, попросил: «Лика, я одолжил у человека из такого-то номера зажигалку, верни ее, пожалуйста». Зажигалка оказалась дешевенькой, одноразовой.
Артист, конечно же, должен знать себе цену, иметь самолюбие, без этого никак. Но Караченцов не демонстрировал этих качеств окружающим. Оставаться к нему равнодушным было невозможно, его любили все. Доброта, мудрость, смелость, отчаянность — все это в нем имелось. Мы как-то сидели после съемок, и я спросила:
— Николай Петрович, наверное, все девушки просят вас спеть «Ты меня на рассвете разбудишь»?
— Да.
— А я не буду.
— Неволина, это потому что ты — тетка.
Я его часто вспоминаю.
— Анжелика, мы говорили о людях, с которыми вам приятно было работать. А если попадается неудобный партнер, который ведет себя неадекватно, грубит, присваивает функции режиссера делать замечания, как вы выходите из положения?
— У меня не было таких случаев.
— Какой проект дался вам тяжело физически?
— «Про уродов и людей». Я же там играю слепую, и была придумана жуткая система: мне запихивали в глаза одну линзу, причем толстую, потом вторую, между ними кусок туалетной бумаги или салфетки. Так придумал оператор Сережа Астахов, потому что по-другому не получалось. Пытались решить задачу современными линзами, меня возили к окулисту — ничего не вышло. Ужасное сооружение. Вот это было невыносимо.
— Бывает невыносимо и психически, и физически сниматься, играть спектакль, выкладываться. Как вы после этого восстанавливаетесь?
— Это серьезный момент. Самое идеальное для меня — побыть в тишине, но не удается. То есть надо идти домой, готовить ужин, что-то делать. Хотя есть второй способ: резко взяться за другое, включить телевизор, смотреть что-то диаметрально противоположное роли. Тогда организм как-то приходит в порядок. Но тишина лучше.
— Александр Сергеевич и мама застали ваши успехи? Что им нравилось, за что хвалили, что советовали?
— Ничего они не застали. Единственный раз мама с дядей Сашей пришли на мой дипломный спектакль «Братья Карамазовы», вот там, мне кажется, Саша увидел меня как актрису впервые в жизни. Мне исполнился 21 год. Он тогда сказал:
— Лика, я так не умею.
Чуть не упала, ответила:
— А я не умею так, как вы.
Вот такая была история.
Дядя Саша разговаривал со мной о профессии, но не давал никаких советов, считал, что каждый должен идти своим путем. Он вообще был человеком деликатным, никогда меня не воспитывал, не занимался нравоучениями, не делал замечаний.
Я не могу вспомнить, чтобы мы обсуждали кино. Мама всегда относилась ко мне очень скептически. Когда она посмотрела «Викторию», сказала:
— Ты могла лучше или больше.
— Мама, я не могла больше. Все, что сумела, я сделала.
Когда снималась, сильно похудела. Мы целый месяц снимали в школе. Но у мамы насчет меня была очередная высокая планка. Моя мама режиссер. Так чтобы она меня похвалила... Может быть, когда посмотрела «Фрёкен Жюли» Стриндберга. Но это театр. А Саша, увидев однажды «Любовников Марии» Кончаловского, высказался так: «Зачем было снимать Настасью Кински, когда есть Лика?»
— Очень хорошо вас понимаю, поколение наших родителей не умело хвалить своих детей, их этому не научили.
— Да, это другое поколение. Помню, мама уже болела, мы отдыхали в санатории, и какая-то гардеробщица принесла из дома журнал «Советский экран» с моей фотографией на обложке. Показывает такая довольная, просит автограф. А маму это никак не трогает. Я не выдержала: «Ну ты бы хоть похвалила меня. Все-таки «Советский экран», я на обложке». Но ее это не впечатлило, наверное, не нравилась фотография.
Знаете, как я сейчас жалею, что не сказала Саше теплых слов, пока он был жив! Мы с мужем провели отпуск на даче, я посмотрела много старых фильмов, в том числе «Порожний рейс». Говорю: «Леш, какие мы были эгоисты, ну почему мы не расспрашивали у дяди Саши, как проходили съемки? Я обожаю Юматова, почему мы ничего не спрашивали, не хвалили, что же мы за люди? Ну что бы мне за ужином вдруг сказать: «Дядя Саша, как я люблю фильм «Порожний рейс», я его обожаю с детства. Вы там так играете!» Такие серьезные моменты там у дяди Саши. А сам он не пересматривал свои фильмы, если их показывали по телевидению, выходил из комнаты.
Дядю Сашу прославил Шурик, с ним невозможно было пройти по улице, поклонники начинали приставать: «Шурик, давай выпьем!» Он тяготился такой сумасшедшей славой, иногда отвечал резко: «Я не Шурик, а Александр Сергеевич!» Выходил на улицу в темных очках, надвинув на лоб кепку, но его все равно узнавали, даже когда отрастил бороду. Он не подпускал к себе близко посторонних людей.
— Остались ли у вас нереализованные актерские мечты?
— Серьезный вопрос. Смотрела на днях интервью Сухаревской и Тенина, проводила аналогию с собой. Они были в таком возрасте, как я, может, чуть старше. Лидии Петровне задали вопрос, узнают ли ее. Она говорит: «Да, меня стали узнавать, когда я перестала сниматься». Так же спрашивали про несыгранное. И Тенин говорил про несыгранное, называл пьесы, и она назвала две потрясающие роли — Елизавету, английскую королеву, и мать Марию.
Мне будет сложно ответить на этот вопрос. Тем более не секрет, сколько мне лет, а в пьесах в основном героине от силы тридцать, может быть, сорок. Пьес, где бы героине было шестьдесят, очень мало.
Но мне хватает и «Привидений», и Лени Рифеншталь. Мы год не играли Лени, потому что моя партнерша ушла из театра и уехала. Год Лев Абрамович не мог к этому вернуться, ему нужно было выпускать актерский курс. В ноябре прошли репетиции спектакля, «Синий свет» снова в репертуаре театра. Естественно, Додин поменял некоторые акценты, вдохнул в спектакль новое, связанное с теперешним временем. В этой пьесе есть прекрасная фраза, Лени Рифеншталь произносит: «Может быть, мы перестаем чувствовать время?» Я этого не понимала, когда репетировала, я не режиссер, но теперь уверена, как важно чувствовать время.
— Пусть работа приносит вам радость.
— Она приносит и радость, и боль. Это данность. Радости очень хочется. А про несыгранное, про мечты... Я хочу сыграть положительную роль. Потому что мои героини либо кончают жизнь самоубийством, либо у них умирает сын, либо с ними происходит еще что-нибудь подобное. Я хочу сыграть что-то чистое и светлое. Но где же это взять?
А по большому счету не все в этой жизни стоит класть на алтарь профессии. Сама жизнь порой гораздо важнее.
Беседовала Марина Порк
