«Она обладала одним очень хорошим качеством и как друг, и как человек, и как женщина: у нее никогда в отношениях с людьми не было второго дна. Не было корысти. Она не врала. Вот мне сразу сказала: «Если что-то у нас с тобой не пойдет, имей в виду, я уйду».
— Константин, тема нашего материала — близкие люди Людмилы Марковны. Те, кто по-настоящему был ее «тылом», кому она доверяла. С кем действительно дружила...
— И начать нужно обязательно с папы и мамы. Людей, которые были с ней рядом до конца, до их последних дней... Мы начали жить вместе спустя две недели, как у Люси умер отец. До этого я видел ее на репетициях в спокойном и хорошем настроении, когда он был еще жив и никто не чуял беды. Марк Гаврилович ушел скоропостижно, у него было больное сердце, насколько я помню, лег спать и не проснулся. На животе у него сидела любимая маленькая собака, никого не подпускала. Она после ухода Марка Гавриловича мало прожила...
Почему я с этого начал? Отец, папа (она всегда говорила «папа») был для Люси, наверное, наравне с Богом. Хотя, как она рассказывала, больше 15 минут с ним невозможно было находиться рядом.
— Вот такой парадокс: очень близкий человек. Но где-то глубоко в душе...
— Близкий, но мыслили они по-разному. Вот пришел в гости, стоило немного пообщаться, потом ему становилось неинтересно, он незаметно подталкивал Лелю и говорил: «Все, все, дочурка, до свидания, я не хочу... Леля, ну-ка пошли домой». И они вставали и гордо уходили. Очень сложный человек. И в то же время очень простой. Он как бы все время хотел от дочери чуть больше, чем она могла. Она должна была брать какую-то высоту. И он хотел, чтобы дочь любила его больше, чем маму, мог ребенка даже настраивать против. Но главное, папа очень гордился дочуркой! Он рассказывал всем и каждому про ее работы, поездки... Ну такой он был!
Откуда же такая любовь к отцу, такие преданность и обожествление? Не забывайте, что в детстве Люси была война, когда папа ушел и они с мамой остались вдвоем в ужасных условиях. Харьков два раза занимали советские войска, а остальное время там были немцы. Сначала, как рассказывала ее мама, «были нормальные немцы», хотя это звучит странно... Но тот, кто это пережил, понимает. Что это были не гестаповцы, не спецслужбы, это обыкновенные немцы, которые играли на гармошках и не трогали население. Работали магазины, Люся пела на рынке песни Марлен Дитрих, ей подкидывали денежку, еду... Она была кормильцем в семье. А потом отец вернулся. И это было чудом, потому что у многих соседских детей, подруг отцы не вернулись никогда.
— А мама, Елена Александровна?
— Ее я застал. Мы все называли ее Леля — только так. И удивительно, что при моем возрастном разрыве с Люсей наши мамы были одного года рождения и родом из одного места, из Смоленской области. Необыкновенная женщина. И с мамой моей она хорошо общалась, и с папой, в отличие от Людмилы Марковны. Леля прекрасно готовила. Она была тучная, и Люся все время ее тыкала: «Мама, не ешь». А Леля могла съесть батон хлеба. Встретить гостей, вкусно и хлебосольно накормить — это всегда она. Однажды Гурченко приняли во всемирную организацию женщин в Париже, и Люся, расчувствовавшись, всех их пригласила в Советский Союз. И они приехали! Восемь женщин, и непростых, ожидалось в гости! Леля готовила два дня — пироги, борщ... Она стояла у плиты сутки с больными ногами. Но вся ее пища была неизящного вида. То кривые пирожки, то не так хлеб нарезан, то соусы в баночках, и Люся все время говорила: «Ну посмотри, кривые пирожки». А Леля такая готовит, у нее все летит — то на пол, то она может прямо рукой залезть и попробовать, проверить, чего не хватает. Но результат был прекрасный. Очень вкусно!!! Зря Люся переживала, иностранцы налетели на еду, не думая о красоте сервировки и подачи.
— Как вас приняла теща в доме?
— Как я говорил, когда мы решили жить вместе, Марка Гавриловича уже не было на свете. Леля его любила, но никогда этого не показывала. А он был очень-очень ревнив. Однажды, опаздывая на работу, она забыла юбку надеть. И когда вернулась домой, муж говорит: «А где юбка, ты где была?» Позже Леля рассказывала: «Я еле ноги унесла!»
Конечно, ей было нелегко объяснить, почему мне 23 года, а Люсе 37 лет и мы вместе. По тем временам это считалось не очень по-советски — большая разница в возрасте. Но Леля сразу приняла меня. Может, дело еще и в том, что большую часть времени Люся находилась на съемках, а мы оставались с ней. Она очень страдала от одиночества, прошло еще мало времени после ухода Марка Гавриловича. «Пойдем, верблюдика покурим», — говорила Леля, и мы садились на кухне. Угощались заграничными сигаретами «Кэмел», которые экономили. Первое время я стеснялся, ездил к себе домой, чтобы взять чистую одежду, принять душ. Но потом, во многом благодаря Леле, почувствовал себя дома.
Вот Леля и была тем «тылом» для Люси, когда все бытовые вопросы решаются, все под присмотром, под контролем, да еще и молодой мужчина в доме. У нас были очень хорошие отношения.
— Люся пригласила маму жить с ней?
— Да, хотя у той было две комнаты в коммунальной квартире, где они жили с мужем и Машей, Люсиной дочкой. После смерти Марка Гавриловича Люся маму позвала к себе. У нас была квартира 28 метров на Маяковке, мы с Люсей жили в одной комнате, мама в другой, Маша спала на диване, мама — на полу. Но жили дружно.
Леля создавала ту самую теплую атмосферу в доме, когда тихо делается вся необходимая работа. И конечно, она очень помогала с Машей, которая тоже была на ней. Правда, Маша так занималась: Леля ложилась на кровать с книжкой и задавала внучке вопросы, а Маша стояла сзади и все, что написано, читала. Леля говорила: «Все знаешь! Молодец!» Абсолютно бесхитростная женщина. И если вдруг случалась какая-то перепалка с Люсей, она не жаловалась, а уезжала к себе в комнату, там могла поплакать. Но потом возвращалась. А когда Гурченко была на гастролях и мы оставались вдвоем, она не следила за моим поведением, а, наоборот, предлагала: «Возьмите машину, куда-нибудь съездите, ну, к родителям, в ресторан или куда-нибудь сходите, что вы сидите со мной». А я видел, что ей на самом деле тяжело одной...
— Что, по вашим наблюдениям, Люся взяла от родителей?
— Думаю, главное то, что родители очень любили друг друга! И в доме, несмотря на все же тяжелое послевоенное время, царила любовь при тех ужасных условиях жизни. И Люся была любима. Может быть, гордость за свою родину, за свои корни. Так ее воспитывали. Она была культурным человеком, который сам себя образовал. Но какие-то детали выдавали в ней девушку из простой среды. Помню, как на приеме в Кремле она пила чай из блюдца. Когда ей кто-то сказал, что так не делают, Люся ответила: «Я так всю жизнь пью и буду пить».
Но были качества, которые точно привились в семье. Например, она была не мелочный человек. Расскажу потрясающую историю. В 1974 году мы купили первую машину, хотя ни у кого из нас не было прав. Поставили ее в гараж, и Люся уехала сниматься в картине «Двадцать дней без войны» в Узбекистан.
— Это были «жигули»?
— Да, «жигули-трешка», «Мосфильм» ей выделил. У нас даже на машину с приемником денег не хватило, но все равно в те годы она воспринималась, наверное, как сейчас «мерседес». У нее на подкрылках, где колесо, были молдинги. И однажды, заезжая в гараж (я все-таки брал иногда машину прокатиться), задел краем этот молдинг. И вырвал его... Меня чуть инфаркт не хватил! Я подумал: «Как сказать об этом Люсе?» Но самое главное — где достать новый?
И вот сидим мы с тещей вечером, горюем, вдруг она говорит: «Костя, а можно такую машину, которая сломанная и стоит засыпанная снегом на улице, найти?» Начинает созревать план...
У Лели шуба была, наверное, 85-го размера, она ее надела, чтобы потом молдинг спрятать. И вот мы с ней идем, она говорит: «Обними меня для маскировки». Мы к одной машине, к другой... Наконец нашли ту, которая стояла уже с лета. Машина была разбитая, но молдинг не поврежден. Засыпана снегом, ржавая... И мы домашним ножичком молдинг сняли, отковыряли. Воры просто! Она эту деталь засунула к себе под шубу, и мы пошли. Приходим, выясняется, не с того колеса сняли... В общем, в итоге я потом нашел, где это починить, а Люсе честно сказал, что машину поцарапал. И она даже внимания на это не обратила, была совершенно спокойна к таким мелочам. Единственное, из-за чего могла разозлиться, и серьезно, это если кто-то разбил ее любимую посуду, которую она коллекционировала.
У нее было совершенное равнодушие к деньгам, она была нежадная. Но когда к ней подходили нищие, начиналось представление. Люся спрашивала: «А зачем тебе деньги?» — «Кушать хочу». — «Я тебя в ресторан отведу, что хочешь куплю. Пойдем?» Одного она повела, и у самого кафе он убежал. Но это был принцип... А так... Один раз она сняла с себя золотой браслет и подарила японской актрисе. А та сняла с себя жемчужное ожерелье и подарила Люсе.
— Костя, насчет друзей. Вот сейчас, к 90-летию Гурченко, идут передачи о ней. И такое ощущение, что очень много было людей, которые дружили с актрисой...
— Вообще, я за свои 20 лет жизни с ней, может быть, видел только одну пару, с которой Люся по-настоящему дружила. Что касается этих людей из ток-шоу, когда на них смотрю и слышу, что они говорят, мне стыдно! Знаете, многие из них даже толком не были с ней знакомы. Они, возможно, просто где-то пересеклись в работе... Покурили вместе. И все!
Вот кто-то рассказывает, что в определенной ситуации она расплакалась. «Как бы не так! — думаю я. — Да вот здесь она послала бы всех куда подальше и нисколько ни плакала». Я вообще ее слезы видел считаные разы за 20 лет совместной жизни.
И вроде бы хорошо говорят об актрисе, но несут небылицы. Вот совсем недавно по Первому каналу была передача про Людмилу Марковну, и актер, который сыграл небольшую роль в фильме «Мама», совершенно серьезно, с увлечением рассказывал, как Люсе сломали ногу, как ее быстро отправили к профессору Илизарову (а он работал в Кургане) и там ее очень быстро вылечили... Даже не хочется писать об этом. Я ехал в скорой помощи в ЦИТО, и все происходило там. Никаких Курганов. И не очень быстро ее вылечили. Она мучилась долго...
Еще один артист уверял с экрана, что он жил рядом с ней в гостинице и приходил покурить (а Люся не курила), и помогал ей (а она была на костылях, гипс был на всю ногу), даже в каких-то интимных делах!!! А я был с ней 24 часа, делал ей уколы, и Люся НИКОГО к себе не подпускала!
— А что это за семейная пара, с которой она дружила?
— Это была семья Мухиных. Очень простые люди, он был гитаристом на московской эстраде, и Люся знала его еще до появления меня, мы с ним часто встречались в концертах. В общении и им, и Люсе было комфортно. Они не затрагивали какие-то серьезные проблемы, и наши встречи всегда были очень веселыми и спокойными.
Знаете, кстати, как Люся выделяла людей? Вот у Нади, жены гитариста, был очень приятный, певучий, даже, я бы сказал, золотистый голос, она так хорошо смеялась, и Люся все это подмечала. Она всегда смотрела на какие-то отдельные качества, которых простой человек никогда бы не заметил, а у нее были свои критерии. И вот этой Наде Люся могла доверить все, она с ней вместе даже отдыхать ездила. Люся с ней могла быть собой, могла говорить обо всем на свете. Ее это устраивало. В дружбе Люся всегда должна была быть главной. Прежде всего, она Наде доверяла. Доверяла все! И можете быть уверены: если эти люди живы, вы никогда не увидите их в ток-шоу.
— А чего она не переносила в дружбе?
— В какой-то момент Люся поняла, что не надо работать с теми, с кем дружишь (я сейчас, конечно, о простых людях, не о коллегах по цеху). Один раз предложил ей: «Люсь, давай возьмем Надю как костюмершу». Она как раз планировала ее сменить. И вот мы взяли эту Надежду, замечательную, тихую, бесконфликтную. И вдруг она растерялась... Был момент, когда не поднесла Люсе вовремя чай.
Но чтобы понять, в чем смысл, нужно рассказать про ситуацию. У Гурченко на концерте был блок — ответы на вопросы зрителей. И обязательно кто-то задавал вопрос про то, как она худеет. На том концерте тоже встает зритель и говорит: «Вот у вас такая талия, вы, наверное, на серьезных диетах сидите?» — «Я хочу есть 24 часа и хочу есть сейчас, может быть, у кого-нибудь есть бутербродик? Я бы с удовольствием съела прямо здесь...» Зал напрягся. «Да не стесняйтесь, кто-нибудь взял с собой покушать?» Какая-то женщина выносит бутерброд в пакетике. Люся съедает его. Зрители в восторге! «Чай есть? Принесите сюда». И вот Надя не справилась с этой задачей, она не вынесла чай. Потом еще с чем-то не справилась. Нервничала, плакала, старалась угодить... А Гурченко, когда она работает, — лев. У нее все четко! В общем, недолго у нас проработала Надя...
— Но они не остались подругами после этого, наверное?
— Остались. Удивительный парадокс ее характера! Она не судила строго человека за промахи, если это не являлось его профессией. Вот если бы постоянная костюмерша так сделала, она б ее наказала! И, наверное, Гурченко на это имела право, ведь она работала, как никто. Мы в 1975 году только в Казахстане дали 82 концерта, по нескольку в день. И Люся всегда работала в концертном костюме, невзирая на ветер, снег и холод... Всегда выкладывалась по полной программе, кто бы ни сидел в зале — колхозники, рабочие завода или высокие личности.
— Костя, продолжая тему друзей... Все-таки бытует мнение, что Никита Сергеевич Михалков и Гурченко дружили. Тебе посчастливилось застать период их общения, и сам ты знал Михалкова...
— Да, какое-то время был активный период, связанный с пробами, встречами с Никитой Сергеевичем Михалковым, и мы подружились с ним. Говорю «мы», потому что он равно относился и ко мне, что мне было очень трогательно и приятно. Мы играли в футбол — Адабашьян, Михалков и я. При этом однажды мне выдали сапоги, в одном из которых торчал малюсенький гвоздь. Малюсенький, но гвоздь! И я молча играл, бегал. А после игры им показал гвоздик...
Мы очень часто приезжали к нему за город, на Николину Гору, и даже виделись с его мамой Натальей Петровной. Встречались и с Сергеем Владимировичем Михалковым, известным всей стране. Рукопись своей книги Люся доверила именно ему, и когда он прочитал, остался очень доволен и принял участие в том, чтобы книга была издана... С Никитой Сергеевичем мы несколько раз отдыхали в Абхазии, в Сухуми, Пицунде. Он был с сыном Степаном.
Эти поездки, эти встречи — то было необыкновенное время. Для меня Никита Михалков — эталон друга, мужчины. Уже тогда он обладал таким редким качеством, как стремление помогать людям, буквально не мог пройти мимо. У него в то время была помощница, и вдруг ее вызывают в кабинеты и дают ключи от однокомнатной квартиры. А жила она в жуткой 10-метровой комнатке, и Михалкову об этом стало известно. И никто не знал, что это сделал Никита Сергеевич. И много, очень много было раз, когда он таким образом помогал.
Один раз Люся легла в больницу. У нее были странные симптомы, температура скакала от 35 до 42, никто ничего не мог понять. И туда пускали посетителей только с трех до пяти, и все. А ей надо было, чтобы я был рядом. Никита каждый день звонил, спрашивал, как там Люся. Я рассказал о ситуации. И вот прихожу утром, а мне выдают пропуск на посещения 24 часа. И никто не сказал ничего, я понял, что это Михалков. Позвонил ему: «Никит, спасибо тебе большое». Он говорит: «Да ну что ты».
Его душа очень добрая, очень богатая. Мало того что он гениальный актер, режиссер, но он еще очень хороший человек. Это настоящий друг. Но после развода с Люсей мы с ним не общались и не встречались. И я понимаю, что это уже совсем другой человек.
— Их дружба с Людмилой Марковной сохранилась?
— Нет. Никита Сергеевич обещал Люсе, что она снимется в «Неоконченной пьесе для механического пианино». Но через какое-то время она дала согласие сниматься в фильме «Мама», таком неудачном для нее, где случился тяжелейший перелом ноги.
И вдруг во время съемок звонит Никита, говорит: «Люсь, завтра приходи на пробу». — «Как на пробу? Я на съемках». — «На каких съемках, я же тебе сказал, что ты будешь сниматься, я свое слово всегда держу». У нее глаза вылезли из орбит. «Никита, милый, дорогой...» — «Нет, подожди, я тебя предупредил, что ты будешь сниматься. Прошло несколько месяцев, раз я сказал, значит, ты будешь сниматься». — «Но я сейчас в Румынии, я ногу сломала». — «Я бы снимал тебя и со сломанной ногой, но ты бы не сломала, если бы у меня работала. Ну что ж, жалко». И он положил трубку.
Вы не представляете, что было с Люсей... Она чуть с ума не сошла. Конечно, потом они объяснились, и позже она снялась у Михалкова в фильме «Пять вечеров». Но такой дружбы уже не было.
— Думаю, Людмила Марковна так поступила, потому что у нее был тяжелый опыт долгого времени без ролей.
— Конечно. И потому что был опыт, когда режиссер обещал, но не сдержал слово, как произошло с фильмом «Ирония судьбы...». С Рязановым они, конечно, не дружили в те годы. Известен факт, что он был против того, чтобы она играла в «Карнавальной ночи». Это Пырьев увидел ее в пышной юбке в коридорах «Мосфильма», спросил, что это за кукла, взял за руку и привел к Рязанову.
И вдруг им с Андреем Мироновым обещают главные роли в этом фильме. Начинается подготовка, Миронов приезжает к нам домой, мы репетируем какие-то песни, они общаются по сценарию, что-то придумывают. И вот так все это проходит, но никто не звонит. И вдруг они открывают «Советский экран», а там написано: «Рязанов снимает новый фильм». И указаны имена Мягкова, Брыльской... Ну, это был траур надолго — что у него, что у нее. И Гурченко себе поклялась, что больше никогда с Рязановым общаться не будет.
Прошло очень много времени, и вдруг звонит его жена Нина Скуйбина и говорит: «Для вас есть сценарий «Вокзал для двоих». Люся очень холодно с ней поговорила. Принесли сценарий, она прочитала. Вы сами понимаете, что он замечательный. И опять тишина. Потом звонит помощница Рязанова: «Вы можете завтра приехать на пробы?»
...И после этих съемок ее подругой стала Нина Скуйбина. Это была необыкновенная женщина, я дружил с ней. Она всегда говорила, что мы очень близки. Ведь Гурченко и Рязанов непростые личности, а мы с ними рядом. И Нина Скуйбина ввела Рязанова в новый, нежный, лирический жанр! Это она. И все получилось — и «Служебный роман», и «Ирония судьбы...», и «Вокзал для двоих», и другие картины.
— Как работал Рязанов?
— Как сказал какой-то древнегреческий воин-предводитель: «Самое главное мне — окружить себя людьми умнее меня». Вот Рязанов окружил себя самыми лучшими людьми, он просто знал, чего хочет, и ему не надо было рассказывать, как вести роль актеру, переделывать сценарий, говорить оператору, как снимать, художнику, композитору... Рязанов просто давал задачу, и профессионалы ее выполняли. И в итоге получался фильм. Потому что все вокруг — композитор, сценарист, оператор, художники, — все были люди с генеральскими звездами в своей профессии. И с тех пор пошла дружба с Рязановым. Мы ездили вместе отдыхать. И когда Рязанов и Гурченко поехали на фестиваль в Канны, мы с Ниной сидели и ждали звонка дома у Эльдара. А потом они вернулись немножко расстроенные. Стало ясно, что этот фильм не для Канн. Он был понятен только русским, только своим.
— Но все-таки это, наверное, больше творческая дружба...
— Конечно. И еще были подруги из детства, из Харькова. Например, Мила, которая к тому времени эмигрировала в Америку. Люся очень переживала, когда об этом узнала. Возможно, они не так часто общались, тем более что Гурченко редко ездила в Харьков. Но это были важные для нее люди. И когда мы с Люсей поехали на гастроли в Америку в 1985 году, жили у этой Милы, ее муж возил нас везде. И потом Люся довольно часто заказывала телефонные переговоры, страшно дорогие, и звонила Миле.
Ей, конечно, нужны были друзья. Но почему-то путь к ее сердцу находили очень простые люди. А не те, кто стремился завоевать доверие и внимание.
— Костя, а какое хорошее качество ты бы назвал в Людмиле Марковне как в друге?
— Она обладала одним очень хорошим качеством и как друг, и как человек, и как женщина: у нее никогда в отношениях с людьми не было второго дна. Не было корысти. Она не врала. Вот мне сразу сказала: «Если что-то у нас с тобой не пойдет, имей в виду, я уйду». Я мог быть уверен, что, если она захочет закончить отношения, скажет об этом честно. Вот поэтому она и уходила от всех. А я был первым человеком, который сам от нее ушел, не взяв ни копейки, только один паспорт. И этим горжусь.
Хорошо, что вы меня спросили только о положительных качествах, а не, как бы сказать, сложных, тяжелых, о ревности... Я думаю, что не обижу поклонников этими словами, но у всех есть и хорошие, и тяжелые качества. Ну об этом уже не говорим!
— Костя, наши читатели — в основном женщины. И для многих из них Людмила Гурченко все равно икона стиля. Расскажи, пожалуйста, какие усилия она предпринимала, чтобы так хорошо выглядеть? Ты ведь застал период, когда еще никаких операций не было.
— Все было продумано. Перед тем как куда-то пойти, Люся сразу готовила наряд: это платье или брюки, разные украшения. Это было первое. Не лицо, а наряд. После того как она понимала, что наденет, начиналось лицо. У Люси была основная забота — волосы. Они были от природы не очень густыми. Как она шутила, «У меня все волоски по именам — Вася, Петя, Саша. Сашу немножко подрежьте...» Хотя и из своих негустых волос могла сделать такую прическу, что никто ничего не понимал вообще. Люся очень много делала сама. И доверялась только некоторым специалистам.
— Скажи, она считала себя красивой?
— Нет, нет. Она рассказывала: «Папа мне говорил так: «Утром ты урод, вечером богиня». Даже не урод, а уродина. А если люди делали ей комплимент: «Какая же вы красивая!», — Люся всегда говорила: «Это большая химия!» Это ее любимая фраза была. У нее были свои секретики, о которых я, как мужчина, рассуждать не должен. В общем, основные усилия направлены были на волосы и макияж. А дальше уже в ее руки попадал оператор, который не мог так хорошо выставить свет, как она. В этом ей не было равных. И второй человек — гример, костюмер.
Кстати, могу заметить, что в те годы Гурченко никогда ярко не красилась, только подкрашивалась. В жизни она любила выглядеть естественно, для съемок была готова на что угодно. Когда на «Карнавальной ночи» оператор заметил, что носик нужно изменить, что он у нее картошкой, гримеры научили, как от «картошки» избавиться, и она стала всякий раз перед тем, как войти в кадр, клеить на нос гримерную ткань. И он становился курносым. И так весь фильм! Потом, когда она шла на какой-то прием, в ресторан, на серьезные встречи, это делала всегда.
— А в то время были уже какие-то специалисты по уходу за собой?
— Да, приходила маникюрша, делала ей маникюр, педикюр. Потом приходила к ней какая-то тетя Броня, она варила крем. Кстати, Люся не использовала в те годы покупные кремы, а делала свои. Что-то они там смешивали, я в это не вникал. Но эта специалист приходила ко многим актрисам. Ей хорошо платили. Так что сейчас бы, наверное, сказали, что Гурченко грамотно ухаживала за собой. Она вкладывала в уход и здоровье, а не в косметику.
— Ну а по поводу питания? Я, конечно, понимаю, что Гурченко не поправлялась. Но она же еще и подтянутая была. Это все-таки природа, да?
— Природа. У нее было очень плохое кровообращение — руки холодные, ноги холодные всегда. Вот если сегодня съемка, она с утра лежит в горячей ванне, аж пар идет, и читает сценарий. Не потому что барыня — лежит в ванне, ей просто всегда было холодно. Она и на пляже лежала в 30 градусов, а у нее синие руки были. В ней не было никакого барства. Ей было все равно, на какой машине поедет, в какой гостинице она будет жить. Главное — работа. Но это я говорю о времени до 1992 года. Что было после — уже другая жизнь.
— То есть диеты совсем не было?
— Совсем. Она любила пирожки. Любила безумно жареную картошку. И теща меня научила ее жарить. К нам все до сих пор приходят: «Костик, а картошка будет?» Когда мы с ней отдыхали в Пицунде, у нас был друг, мэр Сухуми, он нас возил в грузинские рестораны, от которых с ума можно было сойти, так было вкусно. Она ела все — мясо, шашлыки, хачапури, сациви... Но в меру. Никогда не переедала. Но никаких ограничений не было. Хлеб с маслом — вот такой слой масла! — всегда. Ну это природа.
— Костя, что бы ты хотел сказать в канун юбилея Людмилы Марковны, когда мы разговариваем?
— Я бы хотел сказать, что надо уважать память. Людмила Марковна, наверное, хотела бы, чтобы о ней говорили добрые слова. Хотела бы, чтобы помнили фильмы с ее участием. Но вряд ли она отнеслась бы с одобрением, увидев такие вот ток-шоу, где о ее характере и поступках рассуждают люди, очень далекие от ее реальной жизни. Люди, которых она бы и не вспомнила!
Мне кажется, что уважать память актрисы — это делать так, как она бы одобрила. Надеюсь, наш сегодняшний разговор именно такой.
Беседовала Анжелика Пахомова
