«Ко мне раньше подходили: «Боря, давай сфоткаемся!» — как будто я персонаж, а не реальный человек. А я могу говорить и по-другому — и по-мужски, и по-дворовому. Прошел все эти этапы, понимаю своих героев, но живу иначе».
— Борис, интересно, как вы относитесь к интервью? Любите общаться с журналистами или это для вас испытание?
— Все зависит от собеседника. Когда вопросы интересные, всегда приятно поговорить. А если человек сам неравнодушен, увлечен, почему бы не побеседовать? Но когда разговор сводится к шаблонам вроде «Как вы попали в комедию?» или «Мечтаете о драматической роли?» — становится скучно. Особенно если это блиц-интервью на пресс-волле: ты только что ответил на одни и те же вопросы, переходишь к следующему журналисту — и снова то же самое. Такое, конечно, утомляет.
— А какие вопросы вам действительно интересны?
— Те, из которых рождается тема, когда разговор превращается не в допрос, а в диалог. Тогда все идет легко и живо. А вот просьбы рассказать «смешную историю со съемок», наоборот, самые неудачные. Если беседа настоящая, все выходит само собой, без заготовок.
— Ваши герои и проекты часто вызывают живой отклик. Например, сериал «Короче» до сих пор популярен у подростков. Моя дочь, ей 13 лет, недавно открыла его для себя и смотрит с удовольствием. Хотя сериал вышел довольно давно.
— Да, удивительно. Мы недавно обсуждали это с продюсерами. Я как раз был во Франции, впервые в Париже, и вспомнил, что «Короче» — франшиза французского сериала «Bref.». У них вышел «Bref. 2», где главному герою уже за сорок, и там совсем другие проблемы: развод, ребенок, пересмотр дружбы, новые интересы. Если первая часть была о 30-летнем, который только входит во взрослую жизнь, то теперь о человеке, уже многое прошедшем.
Это тот редкий формат, который взрослеет вместе со зрителем. Те, кому сейчас 30—35 лет, смотрят его другими глазами, а подростки — как на предчувствие своей взрослой жизни. Когда мы снимали «Короче» шесть-семь лет назад, короткие форматы только зарождались — не было ни рилсов, ни «ТикТока», ни шортсов. А теперь именно этот формат стал основой контента в интернете. Поэтому сериал обрел вторую жизнь и сам себя раскручивает в соцсетях.
— Получается, время догнало проект. А какая работа стала для вас по-настоящему поворотной, дала ощущение, что вы состоялись как актер?
— Думаю, это «Гуляй, Вася!» Романа Каримова. Именно там сложился мой характер, типаж, манера — все, что потом стало основой для многих ролей. После него пошли плотные съемки, проекты, где можно было уже пробовать себя в разных жанрах.
— В какой момент вообще приходит понимание: «Я — актер»?
— Это осознание не возникает сразу. В институте часто повторяют: «Вы пока не актеры, вы еще ничего не сыграли», — и в этом есть доля правды. Получаешь диплом, но, по сути, ты безработный и, даже участвуя в массовках, не чувствуешь себя в профессии. Настоящее ощущение приходит позже, когда появляется роль, которая становится твоей, когда зритель впервые видит в тебе не студента, а актера. Тогда и появляется внутреннее спокойствие: ты на своем месте. А еще, когда твой труд оплачивается, появляется уверенность. Это уже не просто вдохновение, а профессия, ремесло. Хотя сейчас границы размыты. Кто-то снял ролик — и уже считает себя актером. В наше время все перемешалось.
— Сейчас многие блогеры, певцы и стендаперы приходят в кино. Вы, кажется, сами тоже прошли через стендап?
— Да, я занимался стендапом, писал материал, выступал, жил этим. И видел, как ребята из этой среды постепенно становятся актерами. У каждого свой путь — со своими ошибками и победами. Так же, как актер может стать стендап-комиком, если чувствует жанр. Все это рядом.
— То есть важен не диплом, а ощущение профессии?
— Конечно. Вот, например, Нагиев всегда шутит: «Я не актер, я просто кривляка». Галустян говорит то же самое: «Я артист, но не актер». Он как-то признался: «Всегда мечтал сыграть разведчика, но никогда не смогу — у меня другое лицо». И ведь правда: зритель уже воспринимает его как бренд, как образ, и выйти за него почти невозможно.
— Когда брала у него интервью, спросила, не хотел ли он получить театральное образование, чтобы быть полноценным актером. А он ответил, что хотел, но его отговорили, ведь тогда он потерял бы свою фактуру.
— И правильно сделали, что отговорили. Я ведь сам занимался КВН очень плотно: четыре раза ездил на сочинский фестиваль, играл в официальной лиге, выходил на одну сцену с Масляковым. Все это успел сделать до 17 лет. А потом поступил в театральный институт, и мне сразу сказали: «Все. Никакого юмора». И целый год официально запрещали смешить людей.
— Серьезно?
— Да. Потому что меня нужно было, как они выражались, «перевоспитать», чтобы не относился к профессии слишком легко. В начале разговора я как раз говорил об этом: степень воспитания очень важна. От нее зависит, считаешь ли ты себя актером или нет.
— А как вы вообще относитесь к актерам без профильного образования?
— Есть люди, которые делают свою работу хорошо, есть те, кто хуже. И среди тех и других встречаются и выпускники театральных вузов, и самоучки. Важно не то, где ты учился, а то, насколько ты в индустрии, насколько понимаешь ее правила. Знаешь, что нельзя опаздывать, что нужно знать текст, репетировать, разговаривать, если что-то не выходит. И это не зависит от диплома.
Раньше я сам думал: «Вот, у кого-то нет образования, и он снимается, а люди с дипломами сидят без дела». А потом понял, что и люди с образованием часто по 30 лет сидят в театре и ничего не делают. Есть те, кто даже в театр не попадает, но все равно остается актером — играет антрепризы, ставит спектакли. Все зависит от того, насколько ты готов двигаться.
Если мы с кем-то пробуемся на одну роль и у меня есть образование, а у него нет, но утвердят его, значит, он просто лучше подошел. Я смотрю на это как режиссер или продюсер: подходит — значит, верно выбрали.
Я сам не окончил саратовский театральный институт, а через год после приезда в Москву уже работал в труппе Театра Станиславского. И тогда вообще не чувствовал себя актером — это был мой внутренний триггер. На гримерке даже писали: «Разовик».
— Ничего себе!
— Было и такое. Ведь есть куча актеров с дипломами, которые до сих пор без работы. А я просто шел вперед: доказывал, что умею, что могу. Пел, танцевал, делал все, что требовалось. Потом появились роли, начали пробовать в разное. Так постепенно все и пошло.
— Но все-таки вы учились в театральном институте...
— Да, два курса. Саратовский театральный дал мне важную школу и воспитание. Я уже тогда играл в массовке в Театре драмы. Это был 2008 год, кризис. И я видел, как выпускники жаловались, что в Москве нет работы. Понял: чем раньше окажусь там, тем больше шансов: знакомства, связи, пробы, театр.
— То есть вы так и не доучились, бросили институт и уехали в Москву?
— Да. Решил, что времени терять нельзя, нужно идти вперед и пробиваться.
Я поступал и во ВГИК, и в Школу-студию МХАТ — и там и там прошел все туры до финала, но, как это часто бывает, заключительные прослушивания назначили на один и тот же день. Пришлось выбирать. Потом попробовал поступить в Щукинское училище — туда тоже проходил, но только на коммерческое отделение. Я отказался.
А вскоре мне написала подруга: Герман Сидаков ищет парней для спектакля. У него была «Школа драмы Германа Сидакова», там не хватало поющих ребят. А я ведь поющий парень! Пришел, и меня взяли. Полгода занимался бесплатно, а потом параллельно прошел прослушивание к Валерию Романовичу Беляковичу, которого тогда назначили в Театр Станиславского. Он сказал: «В ГИТИС я позвоню, а в театр тебя беру».
— Это, наверное, был взрыв эмоций!
— Еще бы! Мне было девятнадцать. Мои однокурсники все еще доучивались в Саратове, а я уже работал в Москве. В следующем году даже попросил прослушать половину моего курса в театр, и нескольких ребят взяли. Так они и остались в театре до сих пор.
— В ГИТИС в итоге поступили?
— Да, но не сразу. Через два года после того, как Валерия Романовича сняли с поста, он набрал новый курс — и я пошел к нему. Учился на заочном отделении, целых пять лет. Каждый год собирался отчислиться: бороться с институтской бюрократией было выше моих сил. Я говорил: «Поставьте просто тройку, мне нужно на спектакль. Я уже работаю». Был действующим актером и понимал: сцена дает куда больше, чем любая бумага.
— А как вообще устроено обучение актеров на заочном отделении? Это ведь редкость.
— Да, формат действительно редкий. Заочку открывают только при условии, что студент проходит практику в театре. Обычно туда поступают уже дипломированные актеры, которые хотят получить высшее образование или повысить квалификацию. Обучение проходит блоками: сессия длится месяц-полтора, за это время ты учишься очно: показываешь отрывки, сдаешь предметы, репетируешь. А остальное время работаешь самостоятельно: читаешь, готовишь роли, играешь в театре. Разница лишь в том, что заочник не находится под постоянным присмотром педагогов — это уже взрослый человек, способный сам себя дисциплинировать. Я, кстати, учился на бюджете.
— Институт все же удалось окончить и получить долгожданный диплом...
— Нет, диплом я не получил. (Смеется.) Объясню почему. Не сдал книжки в ГИТИСе, и они отказались выдавать диплом. Я сказал: «Ну и фиг с вами». Все зачеты, все экзамены закрыты, просто не сдал учебники в библиотеку. Недавно понадобился диплом, а я говорю: «У меня нет». — «Как нет?» — «Так и нет, пишите: 11 классов».
— А где он вам понадобился?
— По какой-то бюрократической причине. Мне говорят: «Нужно указать образование». Я отвечаю: «Пишите среднее, не проблема». Меня это никак не смущает.
— Интересно, а почему после школы вы не решились сразу поехать в Москву?
— Потому что после школы я вообще ни разу не был в театре. Только один раз в Саратовском театре оперы и балета. Наш классный руководитель решила сводить нас, десятиклассников. Ну, естественно, мы смеялись: видно же все анатомические подробности у артистов балета в трико.
— Забавно. И не возникло тогда мысли, чтобы самому туда — на сцену?
— Нет, совсем. Я вообще не думал, что стану актером. Казалось, что где родился, там и пригодился. К тому же был очень активным, весь город меня знал по КВН. Я думал, что с моими организаторскими способностями меня возьмут в любой институт.
Послушайте тех же Азамата или Павла Волю — ведь они тоже вышли из КВН и отличниками не были. Все держалось на активности, на харизме. Многие в то время совмещали учебу с подработками на корпоративах, а кто-то уже и детей растил.
— Помните момент, когда в вашей жизни появился КВН?
— Конечно. Мне было лет тринадцать. Я занимался вокалом — восемь лет пел, выступал на школьных концертах, вел мероприятия. Меня позвали в школьную команду КВН: «Нужен поющий парень». Сначала просто пел, потом стал придумывать сценки, шутки, а вскоре создал свою команду, взял под руководство школьную сборную. Мы выступали по городу, потом по области, потом дошли до официальных лиг.
Я глотнул тогда взрослой жизни. Первый раз увидел Галустяна, который приехал на «мерседесе» к гостинице «Жемчужина» в Сочи — для меня это было вау: вот она, настоящая сцена, шоу, успех!
— Борис, вы с детства занимались музыкой. Как в семье поняли, что у вас талант и что его нужно развивать?
— Все началось во втором классе, когда у нас появились уроки музыки. Сначала я пел в хоре, а потом преподаватель сказала родителям: «У него хороший голос, нужно заниматься индивидуально». Так у меня появился педагог Владимир Николаевич Шаповалов. Он занимался со мной все детство: ставил голос, писал для меня песни, музыку, а стихи сочинял его друг. Я исполнял в основном военно-патриотические композиции и готовился к тому, чтобы стать оперным баритоном.
— То есть у вас были серьезные планы на музыку?
— Да, я хотел поступать в эстрадно-джазовое училище. Но потом начался пубертат, голос сломался, и в это время, вместо того чтобы заниматься нотной грамотой, я, честно говоря, катался на велосипеде, гулял с девчонками и играл в футбол. (Улыбается.) Поэтому музыкальное образование так и не сложилось. Для поступления в консерваторию нужна была нотная грамота, а я ею не владел.
— Не жалеете, что тогда не пошли по этому пути?
— Нет, совсем не жалею. Все произошло так, как должно было. Это мой путь, он сложился именно так, как нужно. И каждый человек, который был рядом, внес в него свою долю.
— А как родители отреагировали, когда вы решили стать актером?
— Все как у многих. Мама поддержала сразу: «Да, давай, конечно». А папа сказал: «Это все весело, но нужно получить нормальное образование». Он просто хотел, чтобы у меня была профессия, которая позволит жить спокойно, без тревоги. Чтобы я получил образование, устроился на нормальную работу, мог себя обеспечить. Это абсолютно понятная позиция человека, который заботится о семье.
Родители ведь боятся за детей. И я теперь понимаю почему. Любая творческая профессия — это риск. Ты можешь 10, 15 лет работать и ничего не добиться. Не потому, что ты плохой, просто не сложилось: не заметили, не оценили, перенервничал, не показал себя. Актеру нужно уметь выходить в центр сцены и говорить: «Послушайте, я умею все». Если внутри этого нет, шансов меньше. Хотя иногда рядом может оказаться человек, который поможет, поддержит, подтолкнет.
— Но в итоге вы все равно пошли по творческому пути.
— Да. Я делал то, что умел. Становился старше, постепенно отдалялся от семьи. Уже с 13 лет играл в КВН, в 14 начал ездить на фестивали, выступления. Дома бывал редко — все время какие-то концерты, поездки, конкурсы. Родители, конечно, переживали, но понимали: это мое. Мама говорила: «Главное — школу окончи».
— А когда вы решили уехать в Москву, как они это восприняли?
— Это был шок. А у меня глаза горели. Я уже несколько раз бывал в Москве, ходил на прослушивания, помогал кому-то из знакомых, и один режиссер даже спросил: «А когда вы оканчиваете институт?» Тогда я подумал: «Может, здесь таких, как я, действительно нет».
— Наивно, но по-молодому искренне.
— Да, наивно. Но потом оказалось, что был прав — таких, как я, действительно мало. Если говорить про конкуренцию — даже не по опыту, а по типажу, — таких людей на экране немного.
— Согласна, у вас узнаваемая внешность и особая энергия. Но в проекте «Мастер игры» на ТНТ вы предстали перед зрителем совершенно другим — жестким, внутренне собранным. Это ваше второе «я»?
— Конечно. Я не тот толстый пупсик, каким меня привыкли видеть. У меня есть и другая сторона — серьезная, требовательная. Но это все часть профессии: кем ты являешься сам и кого играешь.
Ко мне раньше подходили: «Боря, давай сфоткаемся!» — как будто я персонаж, а не реальный человек. А я могу говорить и по-другому — и по-мужски, и по-дворовому. Прошел все эти этапы, понимаю своих героев, но живу иначе.
Когда меня спрашивают, чем я отличаюсь от своих персонажей, обычно шучу: «Во-первых, я известный актер, а он слесарь». (Улыбается.) У нас с ним разные пути.
Я склонен к самоанализу, но без излишнего фанатизма. (Улыбается.) Как взрослый, адекватный человек. Иногда это мешает актеру, зато помогает режиссеру. Когда я стою по ту сторону камеры, стараюсь говорить с командой просто, без пафоса, чтобы все понимали друг друга с полуслова. Есть режиссеры, которые, едва садясь в кресло, словно надевают маску: начинают говорить медленно, многозначительно, будто уже стали гениями. Мне это чуждо.
— Родители смотрят ваши проекты, гордятся вами?
— Думаю, да. Конечно, мы не говорим об этом каждый день, но я чувствую. Они видят, что я поставил на это и ставка сработала. Им приятно. А сейчас, с появлением внука, — тем более.
— Сериал «Праздники» — это, честно, мой любимый проект.
— Благодарю! (Улыбается.)
— Недавно пересмотрела второй сезон на ТНТ и снова получила удовольствие. Это редкость, я вообще не люблю пересматривать современное кино. Но здесь поймала себя на мысли: хочется смотреть снова. А ведь, как заметил Никита Михалков, настоящее искусство — это то, к чему хочется возвращаться.
— Спасибо, это очень приятно. Думаю, во втором сезоне мы действительно нашли те самые рельсы, которые искали в первом. Серии получились плотные, выверенные, их было 20 — на четыре больше, чем раньше. Мы вложили много сил, и результат оправдал ожидания. Это заслуга всей команды — художников, операторов, реквизиторов, костюмеров. Многие работают с нами с самого начала. Мы бережем атмосферу, ту энергию, с которой все делали, чтобы не потерять живое ощущение праздника.
15 декабря в 20:00 на ТНТ стартует третий сезон «Праздников». Когда мы приступили к съемке, я сказал команде: «Нужно сделать его лучше, чем второй. Повторить нельзя, хуже — тем более». Стараемся держать планку, но при этом не терять радости от процесса.
— Вы часто говорите, что любите съемочную площадку «Праздников».
— Это правда. Я прихожу туда с удовольствием. Какие-то сцены заранее вижу в голове, а какие-то оставляю открытыми — все может измениться. У кого-то плохое настроение, кто-то не выспался, у кого-то свои переживания. Но у нас всегда поддерживают, шутят, смеются — на площадке нет уныния. Атмосфера решает все: отношения между цехами, ассистенты, грим, еда, даже мелочи. Если спор не двигает процесс, лучше отпустить. И это полезно не только для проекта, но и для тебя самого: учишься быть гибким, не застревать, искать решения.
— Вы намеренно сохраняете ядро из шести героев и не спешите вводить новых персонажей?
— Да, они появляются, но точечно. У нас даже есть принцип: почти не показываем второстепенных персонажей — массовку, случайных людей, прохожих. Это как в «Томе и Джерри» — только ноги, руки. Такой прием помогает не терять концентрацию на главной истории.
— То есть все внимание зрителя сосредоточено только на этой семье?
— Именно. Мы не рассказываем, что с ними происходит между праздниками. Зритель видит их только в момент встречи — с багажом своих переживаний, проблем, вопросов, которые нужно решить, прежде чем сесть за стол и сказать: «С праздником!»
— Когда смотрела второй сезон, подумала: праздники ведь не бесконечны. Что вы будете делать дальше, если решите снимать третий, — повторяться?
— Во-первых, откройте календарь, и вы поймете, сколько у нас праздников. (Улыбается.) Но дело не в этом. «Праздники» — это не про даты. Праздник — лишь повод встретиться. А сама история — про человеческие отношения: отцы и дети, мужчины и женщины, разные поколения, разные социальные статусы. И потом жизнь-то идет. Новый год ведь мы празднуем каждый год, и каждый раз он разный. Вот и ответ.
— Изначально проект задумывался не как сериал, а как фильм?
— Сначала родилась идея сериала, где каждая встреча — отдельный праздник. Мы отсняли сезон, а потом решили создать фильм — предысторию к сериалу.
Мы на читках разбираем: что важно, что нет, почему у сцены должен быть именно такой финал. Иногда залезаем в сценарий с головой: «Так, а вообще какой это праздник?» — «День ВМФ». — «Ну тогда все ясно!» (Смеется.) Праздник — это просто повод. Главное — почему они собрались.
— Борис, как вы пришли в режиссуру?
— Ворвался. (Улыбается.) Я снимался в проекте «Как друзья Захара женили». В какой-то момент режиссера уволили и вместо него встал креативный продюсер. Опыт у него был, но с актерами он раньше не работал, поэтому я стал помогать: разводить сцены, подсказывать решения. Иногда просто говорил: «Зачем тебе так, разверни актеров — и все сработает». Вот постепенно и втянулся. После проекта он предложил мне поставить пилот сериала «Макрон». Я прочитал сценарий, подумал: «Почему бы не попробовать?»
До этого уже снимал короткометражку, был креативным продюсером у Романа Каримова, понимал, как строится съемочный процесс. Мне всегда было интересно, как все устроено по ту сторону камеры.
И вот я снимаю «Макрона», стою на площадке, подходит знакомый из Good Story Media и говорит: «Слушай, мы хотим тебя на «Праздники» режиссером». Я сначала не поверил. Он продолжает: «Ты сейчас снимай, а потом подключишься». Прислали сценарий — понравилось. Сделал вид, что спокоен, но внутри, конечно, все кипело. (Смеется.)
— И все получилось.
— Да. Мы встретились с продюсерами, обсудили все: нужно было добрать актеров, провести кастинг, подготовку. Так и начали. Это было важно — старт, опыт, понимание, что все возможно.
— Вы ведь не учились на режиссера?
— Формально — нет. У меня был режиссерско-актерский курс в ГИТИСе, но, если честно, вся моя школа — это практика. В режиссерских отрывках я почти не участвовал: все время уходило на съемки, театр, репетиции. Поэтому стал организовывать собственные маленькие постановки — собирал друзей, сам распределял роли, выстраивал мизансцены, подбирал музыку. Тогда я еще не называл это режиссурой, но, по сути, уже ей занимался — только без диплома.
Меня всегда раздражала показная «псевдорежиссура» — когда считается, что если странно, значит гениально, а если непонятно, значит глубоко. Я всегда за ясность: нужно разобрать материал, понять, кто что играет, где точка, зачем сцена. Для меня режиссура — это прежде всего смысл и точность. И сейчас, в большом кино, я делаю ровно то же, только в другом масштабе.
— Говорят, талантливый человек талантлив во всем. Кажется, к вам это точно относится — за что бы вы ни взялись, у вас получается.
— Не стараюсь утопать во всем сразу. Часто спрашивают, что мне ближе — актерство или режиссура. А я отвечаю: мне нравится чередовать. Когда я актер — отвечаю за себя, за партнера, за сцену. Когда режиссер — за все. И мне так даже легче, потому что я полностью контролирую процесс. Если комфортно мне, значит, комфортно и всей команде.
— Наверное, сложно совмещать эти роли — быть и режиссером, и актером в одном проекте?
— Конечно, сложнее. Например, на проекте «Как друзья Захара женили» я снимался и одновременно стал режиссером. Это было непросто, но оправданно: я знал материал изнутри. А недавно работал над «Ёлками», одной из новелл, и сам себя утвердил на роль.
— Сам себя прослушал?
— Да, именно так. Прослушал и понял: этот актер точно подходит. (Смеется.) Роль была небольшая, характерная, партнером стал Рузиль Минекаев — талантливейший парень, очень органичный, спокойный, без показного старания. Думаю, из него вырастет большой артист. Со временем, кстати, мне стало гораздо проще сниматься в проектах, где я сам режиссер. Точно знаю, что и как будет в кадре, с какой стороны войду, как откроюсь. Разбираем технические детали — и можно играть.
— Все-таки режиссура требует особого склада ума, правда?
— Конечно. Главное качество — ответственность. Вы попали в точку. Безответственный режиссер никому не нужен. Хотя, признаюсь, держат и таких. (Улыбается.) Но в итоге все решают ответственность и вкус.
На многих площадках, где я снимался, фактически сам выстраивал сцену, помогал режиссеру. Так меня учили еще в Саратове мои педагоги — Игорь Михайлович и Любовь Николаевна Баголей. Они говорили: «Если ты сам не выстроишь свою роль, никто за тебя этого не сделает». Иногда у режиссера просто нет времени, а иногда банально нет таланта. В кино полно таких имен: сняли один раз, и больше никто о них не слышал. Просто потому, что это не их профессия.
— А бывают на площадке люди, случайно туда попавшие?
— Да почти все кино из них и состоит. (Смеется.) Серьезно. Сколько у нас киношкол? Пять, ну шесть. Выпускают по 15 человек, а работают потом двое. Остальные попадают в профессию другими путями. Кто-то пришел в администрацию таскать оборудование, потом стал «хлопушкой», потом вторым режиссером — и вот уже снимает свой проект. Все зависит от желания и ответственности. Не всем нужно быть звездами: кто-то отлично продает, кто-то пишет, кто-то делает звук. Главное — найти свою роль в этом механизме.
— А вы сами считаете, что попасть в кино можно и без курсов?
— Можно, но, если есть возможность учиться, лучше пойти на курсы. Во-первых, это быстро. Во-вторых, дает базу. И главное, там учат этике. Это то, чего часто не хватает молодым.
Помню проект, где за время съемок трижды сменились звукорежиссеры. Я стою в кадре, слышу: едет моторная лодка — брак по звуку! А они мне: «Да нормально, потом почистим». А у проекта денег на это нет. Я понимаю: потом сам поеду переозвучивать. Вроде мелочь, но кино из мелочей и состоит.
Вот у нас на «Праздниках» звукорежиссер Макар — педант, просто энергетический вампир. Но из-за этого у нас за весь сезон всего две фразы переозвучки. Вот это профессионализм! Пусть лучше дотошный, чем равнодушный.
— При такой занятости вы вообще бываете дома?
— Да, и, как ни странно, теперь чаще. Когда работаешь режиссером, многое решается онлайн. В группах, созвонах, чатах. Собрали зум, за 15 минут обсудили, разошлись. В «Телеграме» все оперативно: реквизит, костюм, цвет машины, график. Все можно согласовать дистанционно, даже из отпуска.
А вот актером — другое дело. Уехал на съемку — 12 часов вне дома, вернулся — все спят. Сейчас я успеваю утром час провести с сыном, вечером уложить его спать. Это счастье. Просто раньше такого не было, и я это очень ценю. Ведь кроме сына, у меня еще и жена есть, о ней тоже нельзя забывать.
— Анна, ваша супруга, тоже актриса?
— Да. Так вышло само собой, без моего участия. Мы познакомились еще в 2008 году в Саратове — учились в одном институте, она моя землячка. Со студенческих лет дружили, у нас были удивительно сплоченные курсы — редкость, когда сохраняется такое единство. С тех пор прошло больше 15 лет, а мы все так же рядом — и в жизни, и в профессии. Правда, когда я уехал в Москву, мы тогда еще не были вместе. У каждого сложилась своя жизнь, свои браки, свои дороги. А потом судьба снова свела нас — случайно, в нашей «саратовской диаспоре» в Москве. Мы все там дружим: актеры, режиссеры, коллеги по институту. Компания небольшая, но очень теплая. Когда приезжаем в Саратов, обязательно собираемся на даче у подруги в Шумейке: жарим шашлыки, разговариваем, смеемся, танцуем до утра. Все как в сериале «Друзья».
— Анна работает по профессии?
— Да, Аня театральная актриса, хотя сейчас в репертуаре нет спектаклей. Зато у нее появилось новое вдохновение — решила попробовать себя в режиссуре. Она поставила спектакль с непрофессиональными актрисами: изначально все задумывалось как тренинг по раскрепощению, но постепенно выросло в полноценную постановку. Работала в тандеме с подругой — та отвечала за пластику, а Аня занималась речью, текстами, литературной основой. Она сама сделала компиляцию стихов, придумала мизансцены, свет, музыку, общую концепцию — в итоге получился настоящий спектакль, по-настоящему живой и искренний. Кстати, в нем участвовала и жена Славы Чепурченко — он тоже наш, саратовский. Мы вообще давно знакомы — он меня когда-то посвящал в студенты: лил алкоголь на зачетку. (Смеется.) Мы до сих пор дружим.
— Как рождение сына повлияло на ваши отношения с Аней?
— Сделало нас ближе. Мы стали внимательнее друг к другу, терпимее. С появлением ребенка часто бывает наоборот — муж с женой отдаляются, потому что все внимание уходит на малыша. А у нас, наоборот, укрепилось ощущение «мы». Мы позволяем себе быть не только родителями, но и парой: можем уехать вдвоем в Саратов или даже в Турцию. Недавно Аня ездила отдыхать без меня и сына, с подругами. Говорила, что на третий день уже не находила себе места — скучала. Мы смеялись, переписывались в чате, она говорила: «Странно быть тем, кто получает видео с ребенком, а не отправляет их».
— У вас есть какие-то семейные традиции, дни, когда вы обязательно вместе?
— Есть, но все без фанатизма. Мы не из тех, кто строго придерживается календаря. Можем отпраздновать не в сам день — обстоятельства ведь бывают разные: то съемки, то гастроли, то у кого-то из нас премьера. Главное не дата, а внимание. Мне кажется, глупо настаивать: «Вот сегодня — и никак иначе». Важно не когда, а как. Если ты хочешь быть рядом, ты найдешь возможность, а если нет — найдешь оправдание. Для этого у нас есть и мозг, и рот — чтобы договориться, понять друг друга и не обижаться по пустякам.
— А с появлением сына вы почувствовали в себе что-то новое?
— Определенно. Когда он родился, мир будто перевернулся. Помню, как впервые улетали без него и вдруг поймали себя на мысли, что пора бы написать завещание. (Смеется.) Прямо обсуждали: «А если что-то случится, как будут делить ребенка, имущество?» Это, конечно, звучит смешно, но именно тогда пришло настоящее осознание ответственности. Теперь, когда берусь за трюки, всегда думаю о нем. Раньше мог сказать: «Я сам прыгну, сам упаду, я спортивный!» — а теперь только с каскадером, только безопасно. Не потому, что страшно, а потому, что понимаю: у меня есть сын и я ему нужен.
— А изменилось ли ваше восприятие детей?
— Конечно. Я стал мягче, терпимее. Раньше, если на площадке дети начинали шуметь, мог раздражаться, а теперь сразу думаю: мой ведь тоже орет — и все, раздражение проходит. Потому что дома он скажет «Папа...» — и сердце тает. Сын у меня артистичный, умеет плакать понарошку и по-настоящему. (Улыбается.)
— Стали сентиментальнее?
— Очень. Иногда включаешь фильм, где хоть что-то связано с детьми, и сразу ком в горле. Аня вообще теперь плачет над всем подряд. Я только спрашиваю: «Ань, ты опять ревешь?» — «Да». (Смеется.) И все равно это уже не просто эмоции — это про то, что теперь все воспринимаешь через призму семьи, через ребенка. Когда становишься родителем, ты по-другому чувствуешь жизнь — глубже, осторожнее, благодарнее.
— Сколько вашему сыну?
— Два года и семь месяцев.
— Прекрасный возраст.
— Да. Сейчас самое трогательное время. Раньше я спокойно мог прийти в детский дом, общаться с детьми, помогать. А теперь тяжело. Понимаю, что им не хватает того, что я даю своему сыну, и становится невыносимо. Поэтому пока стараюсь помогать дистанционно. Думаю, потом смогу снова — когда сумею держаться спокойно, без кома в горле.
— Борис, вам нравится, как сейчас все складывается? Можно сказать, что вы довольны?
— Да, абсолютно. Честно говоря, я впервые за долгое время чувствую внутреннее спокойствие. Сейчас у меня новый этап — и в жизни, и в профессии. Такое ощущение, что все наконец-то сложилось в нужной последовательности. Одной из неожиданных ступеней стал проект, участие в котором я раньше даже не рассматривал, — шоу «Мастер игры» на ТНТ. Я ведь долго отказывался от любых подобных предложений, особенно от реалити вроде «Звезды в Африке».
— То есть вы не любите реалити?
— Совершенно верно. Я сразу говорил: «Нет, ребята, это не мое». Все эти истории, где нужно выживать, терпеть голод, бороться за еду, мне не близки. Я знаю, что такое быть голодным, и не хочу снова через это проходить — ни ради рейтингов, ни ради зрителя. Но когда предложили «Мастер игры», неожиданно для себя согласился. Потому что это не просто реалити, а игра — «Мафия». А я в свое время был ее фанатом: вел, придумывал сценарии, мог играть ночами напролет. Конечно, переживал, как это потом покажут, ведь при монтаже можно сделать из тебя кого угодно. Особенно боялся, что оставят только мои эмоциональные вспышки, «взрывы».
— И как в итоге получилось?
— Все оказалось даже лучше, чем ожидал. Я ушел на коне: продержался практически дольше всех в роли «темного» и, главное, получил настоящее удовольствие. Смотреть потом было приятно, без стыда. Даже записал благодарственное видео для команды, потому что действительно кайфанул от участия. Это был классный, честный опыт.
— Похоже, вы сейчас находитесь в хорошем периоде — и личном, и профессиональном. А как думаете, успех — это больше везение или труд?
— Думаю, везение — это как редкие опорные точки, за которые можно ухватиться. Их в жизни немного. Ты либо цепляешься за них и двигаешься дальше, либо боишься, откладываешь и упускаешь момент. Чем сильнее человек боится выглядеть глупо, тем меньше он делает. А время идет. Так что, конечно, где-то помогает удача, где-то — талант. Но в моем случае 90 процентов — это трудолюбие.
— Согласна. А удача, как говорится, любит тех, кто работает.
— Именно. Посмотрите хотя бы на феномен «Слова пацана». Ребята просто выстрелили, взорвали индустрию — из ниоткуда. Но за этим стоит огромная работа, риск, вера в себя. У каждого свой путь: кому-то первая серьезная роль достается в семнадцать, кому-то — в двадцать пять, кому-то — в тридцать четыре. Все зависит от того, как человек развивается, какие решения принимает, насколько умеет себя продюсировать.
Можно бесконечно ждать идеального проекта, но я не из таких. Мне ближе путь действия — идти, спотыкаться, набивать шишки, но двигаться. Кто-то может позволить себе выбирать, а я предпочитаю делать.
Беседовала Екатерина Филимонова
