«Отель в лесу, никого нет, столик на обрыве с видом на море. Я знала, что он собирается делать мне предложение. Слава произнес такую трогательную речь, я заплакала, а он протянул кольцо. Мне вдруг стало так страшно. На фотографии, которая у меня до сих пор сохранилась, я стою с этим кольцом, с выпученными от ужаса глазами: «Все, меня охомутали». Потом, когда уже подали заявление, меня отпустило. И я очень кайфую в браке».
Два года назад я четко почувствовала: пора. Наша со Славой семья развивалась по классическим канонам — год повстречались, год пожили в браке. Самое время рожать детей. И мы, два структурированных Козерога, стали вынашивать четкий план...
На тот момент я снималась в «Хрониках русской революции» у Андрея Сергеевича Кончаловского. Помню, на пробах мне так сильно затянули исторический корсет, что в глазах потемнело, я едва не упала в обморок. Было очевидно, что беременеть нельзя, слишком большое напряжение на брюшную полость. «Вот закончу проект, тогда и начнем детей делать», — решила тогда я.
Шансов забеременеть у меня было мало — медицинские показатели не радовали. Я была уверена, что у нас ничего не получится, и относилась к процессу легко. Думала: сейчас полгодика попытаемся, потом поедем на зимовку в Таиланд, а когда вернемся, пойдем на государственную программу по ЭКО. План был такой.
10 июля, сразу после окончания моего финального съемочного дня у Кончаловского, мы со Славой, как договаривались, начали «работать» над демографией страны. А потом я уехала в Тулу на съемки «Недетского кино», и там...
Помню, мы завтракаем, и я понимаю, что не могу есть никакую еду: во рту неприятное ощущение буквально от всего. Делаю тест — у меня две полоски!
У нас все получилось с первой же попытки! Моя мама, врач-гинеколог с сорокалетним стажем, когда узнала, что я забеременела, была в шоке. Я совершенно точно не рассчитывала, что все случится так просто.
Ленечка — это, конечно, божественное чудо, да и в первый триместр беременности постоянно случались рисковые ситуации.
На первых сроках беременность принято скрывать. Но у меня был такой лютый токсикоз, так раскалывалась голова, что между дублей я могла только лежать. Поэтому о беременности объявила сразу: «Ребят, теперь я хрустальная ваза!»
И меня действительно очень оберегали. Но однажды в нашей съемочной группе вдруг все заболели. На съемках у Кончаловского каждый день начинался с того, что все сдавали тест на ковид, а кто приходил простуженным, не допускались на площадку, чтобы, не дай бог, не заразить Андрея Сергеевича. На все эти меры безопасности на «Недетском кино», конечно, ни времени, ни возможностей не было. В итоге я заболела вместе со всеми. И это был первый тревожный момент. К счастью, все обошлось. Но вскоре последовал второй...
В сериале есть такая сцена, где мама моей героини превращается в кролика. В съемках участвовала живая крольчиха, с которой у меня вообще не сложились отношения. Со мной она была очень агрессивной — расцарапала так, что кровь пошла. У меня до сих пор остался шрам на руке.
Так вот, держу я этого кролика, падаю в обморок, как в сценарии, и случайно задеваю стенку — увесистую полку, полностью забитую книжками. Она падает на меня и ударяет в районе поясницы. Как раз по тому месту, где матка. А это первые сроки, когда ребенок в самом хрупком состоянии. Больно ужасно. У всех в глазах ужас, а я в состоянии аффекта говорю: «Давайте снимать дальше!» На спине ссадина и синяк. Мне вызывали скорую. До перинатального центра «Лапино» мы мчали по встречке. Всю дорогу я рыдала: «Ну все, потеряла я свою беременность».
— Нет-нет, шевелится ваша горошинка, — обрадовал узист.
И это было такое счастье, я тут же заплакала.
Честно признаться, первые три месяца я старалась не привязываться — всякое бывает. У меня есть подруги, у которых случался выкидыш. И это очень больно. Но вот после того случая я поняла, что во мне не просто новая жизнь, а мой ребенок. Я слышала, как бьется его сердце, и от этого мое переполнялось огромной любовью. Я начала с ним разговаривать.
— Малыш, если я сейчас буду плакать, не переживай. Это все не по-настоящему, это кино...
В сериале «Комитет» мою героиню кидали в могилу. Ну, думаю, сейчас искусственную выкопают, сцену снимут с дублершей — ничего страшного. В тот момент в голове были совсем другие мысли: моя дебютная сценарная работа, короткометражка «Когда я стану женщиной», участвовала в кинофестивале в Америке. В этих своих думах я и не заметила, как мы приехали на реальное кладбище. Я на третьем месяце беременности, с долгой дороги слегка отлетевшая, спрашиваю:
— А что мы тут будем делать?
— Как что? Мария, мы вашу сцену снимаем.
Меня одевают и подводят к какой-то могиле. Справа — свежий насыпанный холмик, слева — вырытая яма метра на два в глубину. А вокруг кресты, кресты... Мы снимаем, как меня тащат к могиле. Сопротивляюсь, рыдаю: «Не надо!» Точно по сценарию. Режиссер Миша Вассербаум командует: «Стоп! Снято!» Выдыхаю: все закончилось. А потом Миша говорит:
— Ну, давай, Манюнечка, теперь кладем тебя в могилку.
И вот я лежу в той яме, которая снизу кажется еще глубже, и себя успокаиваю: это просто земля, тут нет никаких мертвецов. Но поворачиваю голову и вижу, как на меня ползет жуткая кракозябра — о сорока ногах, длиннющая, с огромными усами, как в фильме «Люди в черном». А я насекомых ужасно боюсь. Эмоции, усиленные гормонами, взяли вверх — я плакала навзрыд. Но сцена в итоге получилась убедительной.
После «Комитета» я решила, что больше беременной сниматься не хочу. У меня были какие-то предложения, но не очень интересные. В одном сериале звали на роль любовницы — на протяжении всей серии мне нужно было играть животную страсть, а я уже с заметным животиком.
— Ну это же как-то можно прикрыть! — пытались уговорить меня.
Но дело было даже не в животе. После замужества все постельные сцены мне стали намного сложнее даваться. Если раньше не думаешь, с кем лежишь, с кем обнимаешься, то сейчас все время прокручивается вопрос: «Зачем все это? У меня есть муж, которого я очень люблю. И тут я лежу с каким-то посторонним человеком в кровати». Ладно, если еще какая-то интересно прописанная роль — можно с собой договориться. Ведь обычно все эти постельные сцены лишены какой-либо «химии»: всем ужасно неловко, неудобно, жарко. Это всегда не про сексуальность. А тут я еще и с животом. В общем, отказалась.
В тот момент для меня очень четко выстроился приоритет. Я поняла, что хочу кайфануть — от беременности, от материнства, потом спокойно восстановиться. Потому что увидеть, как твой ребенок в первый раз улыбнулся или пошел, — это бесценно. А успеха, признания и ролей всегда будет мало, какой бы величины актер ты ни был.
К слову, о ролях...
Одно время я все думала, как так получается: снимаюсь я немало, а главных ролей — не так много, в основном все второго плана. Я уже и толстела, и худела... В чем причина? С этим вопросом я пришла к кинезиологу, и мы вырулили на одну очень интересную историю моего детства.
Мне 7 лет, я только начала учиться в театральной студии детского центра «Галактика». Особо никак себя не проявляла, но когда у нас ушла девочка, которая должна была исполнять главную роль в спектакле «Кошкин дом», все неожиданно предложили меня на замену.
— А пусть Маша сыграет кошку!
Я очень хотела. Но Татьяна Васильевна, наша преподавательница, с которой потом у меня сложились замечательные отношения, окинула меня взглядом.
— Нет, она, наверное, не справится.
Вместо «Кошкиного дома» было решено поставить «Золотую рыбку», в ней я сыграла бабку. И я так классно ее исполнила, что мне даже грамоту от мэрии подарили. Впервые почувствовав любовь зала, я четко поняла, что хочу быть актрисой. Это стало моей тайной — о своей мечте я долгое время никому не рассказывала.
Периодически я играла в детских спектаклях — постановках нашей театральной студии. Это было не всегда убедительно, но наконец мне дали главную роль. Я тут же с ней провалилась. Это была «Сказка о мертвой царевне» Пушкина, районный смотр. Семеро богатырей-мальчишек корежились-корежились, но так и не смогли меня поднять.
— Давайте, уходите уже! — шипела им из-за кулис педагог.
И они пошли. А следом за ними и я — медленно встала и с окаменелым лицом мертвой царевны и сбитым набекрень кокошником поплыла со сцены.
Папа был уверен, что пристроит меня учиться в институт народного хозяйства. Но к 11-му классу я наконец выдала свой секрет и пошла на подготовительный курс в Новосибирское театральное училище. Там, кстати, учился Паша Прилучный. Он оканчивал 4-й курс и уже тогда был абсолютной звездой. С каким обаянием и харизмой он играл в «Женитьбе Бальзаминова»! Я была в него страшно влюблена — караулила его в коридорах училища, а один раз даже решилась подойти и прямо сказать о своих чувствах. Худая, загорелая — я тогда очень классно выглядела.
— Да он на тебя даже не посмотрит! — съязвил парень, с которым мы учились и которому я, по всей видимости, нравилась.
К Паше я так и не подошла. Но до сих пор с радостью слежу за его карьерой.
В театральном училище было очень интересно. Я делала успехи — меня хвалили. К вступительным экзаменам у меня собрался интересный репертуар. Я читала Мандельштама и «Гадкого утенка» Андерсена — выступала хорошо, не бездарно. Но меня почему-то не взяли. Сейчас я думаю, что все это было субъективно: кому-то нравится один типаж, второму — другой. Все зависит от мастера.
— Странно, что ты не прошла, — удивилась Тамара Исмаиловна Кочержинская. Заслуженная артистка России и потрясающий педагог готовила меня к поступлению и до сих пор помогает мне в подготовке к ролям.
Это была просто не судьба. Зато родители очень обрадовались: «Дай бог, одумается». Но характер у меня упертый.
Все лето я безбожно протусила. Концерты, романы, прогулки по ночному Новосибирску. К октябрю я решила взяться за голову и объявила: «Буду готовиться поступать в Москву».
В семье у нас тогда была сложная финансовая ситуация. Папа обанкротился, а мама работала в государственном родильном доме, зарплата скромная — весь семейный бюджет уходил на мои занятия по речи, вокалу и танцам.
Весь этот год подготовки я жила почти что по монастырским правилам. Тамара Исмаиловна считала, что вся энергия должна быть сконцентрирована на творчестве, поэтому с мальчиками нам встречаться было строго запрещено. Ах, как же она ругалась, когда узнала, что я тайно вздыхаю по Паше Полякову! Был у нас в Новосибирске такой популярный театральный актер.
Но самый драматичный момент случился 2 января. В этот день у нас было назначено занятие с Кочержинской как обычно, на 8 утра. Стою на остановке, мороз — градусов 37. А я в летних кроссовочках с лопнувшей подошвой на шерстяные носки, жду троллейбуса, а его все нет и нет. Оно и понятно — какой дурак в январские праздники в 7:30 куда-то поедет? Спустя час, окоченевшая и зареванная, я вернулась домой — транспорт так и не пришел, а вызвать такси возможности не было. Я боялась, что после этого прогула Кочержинская от меня откажется.
Сейчас понимаю, это была проверка свыше: а действительно ли ты, Маша, хочешь стать актрисой? Именно в тот момент, когда в семье не было денег, они были нужны больше всего.
Уже потом, когда я поступила в Москву, с финансами в семье наладилось. Папа возглавил новый завод, родители присылали мне кучу денег, которые я тратила на все подряд.
С поступлением, кстати, вышло забавно. После провала в Новосибирске я пришла во МХАТ. На первом же прослушивании меня завернули: «Это не ваша профессия. Не занимайтесь этим». — «Да фиг вам!» — думаю. Тогда еще не было электронных очередей и можно было втихаря записаться снова. Я опять вписала свою фамилию, как будто тезка, и пошла к другому мастеру. Меня смотрела профессура Золотовицкого: «Здорово! Давайте сразу на третий тур!» И я бы не сказала, что я подготовилась и выступила лучше, нет. Но какие радикально разные оценки!
Я прошла на конкурс сразу в несколько театральных вузов, но выбрала «Щепку». Год я проучилась там на платном, потому что бюджетные места были уже все разобраны — поступать я приехала поздно. А на втором курсе за отличную учебу меня перевели на бесплатное отделение.
Учиться мне было непросто. Помню, я все время плакала, что я бездарная, что у меня ничего не получается. Накал страстей был максимальный. Это сейчас я отношусь ко всему легко — можно этим заняться, можно тем, а тогда я вообще не мыслила себя без актерской профессии. Такой фанатизм мешает в любой области жизни. Когда все на одних весах, начинается дисгармония. Тебе Бог будто бы говорит: «Так, подожди, давай-ка ты сейчас найдешь свой баланс, тогда я тебе все и дам». У меня равновесия не было.
Когда я окончила институт, то оказалась буквально нигде — ни в какой приличный театр меня не взяли. Заняться мне было нечем, поэтому первые полгода я протусовалась в «Жан-Жаке» на Никитском бульваре. Это было одно из самых модных мест Москвы, куда ходили журналисты, политики, актеры.
В нашей семье тогда снова случился финансовый кризис. Денег, которые мне присылали родители, хватало только на съемную квартиру. Я ходила в потасканном пальто. И из-за этого чувствовала, что девчонки, мои подружки, смотрят на меня свысока. А тут еще и обувь прохудилась. Помню, иду в «Охотный Ряд», в витрине — красивые ботинки. А на улице — мокрый дождь. И ноги у меня тоже мокрые. Я стою в этом магазине с одним ботинком в руке и думаю: может быть, их украсть? Девчонки рассказывали, как в магазине заколки воровали. Я этого не сделала, сказала себе: «Ты заработаешь себе на кучу ботинок! Все у тебя будет хорошо»
Тогда я поняла, что хватит дурака валять, пора брать ответственность за свою жизнь и начать зарабатывать, и стала аниматором. Это была очень сложная работа по выходным — в вонючем костюме Чебурашки я ездила по разным квартирам развлекать детей. Платили немного, но я брала все возможные заказы, поэтому в месяц получалось тысяч сорок-пятьдесят. Хватало на квартиру и так, по мелочи.
А однажды я работала на празднике на Рублевке. Там уже были другие деньги и другой костюм — я была Снежной королевой. И так вжилась в роль, что дети испугались. А у мальчика-именинника и вовсе случилась истерика. Его мама отвела меня в сторону и попросила: «Я вам доплачу. Вы только уходите, пожалуйста!» Эта работа выручала меня, наверное, год.
Потом я начала сниматься в скетчах. Это, с одной стороны, были такие шуточные зарисовки на грани приличия, а с другой — очень классный актерский интенсив. Я научилась быстро менять образы — от скромняшки до стервы. Но люди, которые снимали большое кино, говорили: «Маша, что ты творишь со своей жизнью? После этого тебя никто снимать не будет никогда!» Я отвечала: «Поживем — увидим».
А потом у меня случилась «Сладкая жизнь». Благодаря как раз скетчам я была в хорошей форме, с раскачанной психоэмоциональной структурой. На пробах, а это была эмоциональная сцена, я с легкостью заплакала. Сценаристы Петя Внуков и Ира Аркадьева мне потом сказали: «Ты нас поразила!» А я не поняла, что в этом такого: я же актриса, заплакать — это самое простое.
Прошлой осенью мы должны были снимать новый сезон — это был единственный сериал, который я рассматривала в первое время после родов. Мы все сильно волновались, что получится какая-то клюква — сложно написать что-то стоящее 10 лет спустя, но у ребят очень здорово получилось. За месяц до предполагаемых съемок проект без объяснения причин закрыли. А такое нечасто бывает в кинобизнесе.
После родов у меня было сложное психоэмоциональное состояние — началось тревожное расстройство и панические атаки. В таких случаях говорят: наверное, ей просто нечем заняться. Но я же Козерог — все планирую. Еще до беременности поняла, что хочу развиваться в чем-то, помимо актерской профессии, и пошла учиться на сценариста в школу Федора Бондарчука «Индустрия». И у меня полетело — к окончанию курса было много предложений о работе.
Помню, лежу в уже роддоме, звонит Андрей Золотарев. А это самый топовый сейчас сценарист, написавший «13 клиническую» и «Слово пацана».
— Маша, давайте подпишем вас на проект и будем работать вместе.
Даже в роддоме после родов я продолжала писать другую историю — про беременную девушку. А до этого все время работала дома: со Славой снимали разные рекламные ролики, запускали обучающие курсы по Таро — все время были в делах. И при этом первые четыре месяца жизни Лени обходились без нянь. Мой организм не выдержал — развилась тревожность, мне стало сложно выходить из дома. Сейчас, слава богу, я чувствую себя хорошо. И даже благодарна тому моменту, потому что до этого я вообще не думала, как важно вовремя остановиться.
Первый год нашей со Славой совместной жизни был очень сложным. Мы постоянно были на грани — периодически я собирала чемодан и уходила ночевать в гостиницу «Балчуг». Отношения для любого актера — это постоянная работа со своим раздутым эго, поиск компромиссов. Потому что вокруг поклонники, которые делают комплименты, одаривают вниманием, посвящают стихи... А Слава всегда был очень сдержанным... Один раз сказал:
— Как у тебя волосы... — Замялся, и видно было, что ему прямо трудно выговаривать слова, но он все же закончил фразу: — Как волосы красиво лежат!
А недавно заболел. Лежит с температурой в лихорадке. Я за ним ухаживаю. И тут он меня за руку берет:
— Я очень тебя люблю. Как хорошо, что ты рядом.
Я смеюсь:
— Ты, что ли, решил, что умираешь?
Отвечает:
— Ну а вдруг!
Несмотря на это, я всегда думаю: как же удачно я вышла замуж. Со Славой поняла, что быть самой собой не так страшно. А раньше все время хотелось сбежать — взять билет, уехать, улететь, исчезнуть. Просто потому, что невыносимо быть настолько открытой, без масок, без манипулирования... С мужчинами я всегда зеркалила: хочешь вот такую женщину — без проблем, я же актриса, сыграю. А когда уставала, прорывалась моя истинная суть. «Да что с тобой происходит?» — удивлялись те, с кем я встречалась. Со Славой все было иначе.
Помню, еще в начале наших отношений мы собирались лететь в путешествие. А он не из тех, кто всю свою финансовую подушку может за раз легко спустить.
— Ну хочешь, давай поделим расходы, — предложила я скорее из вежливости. А он взял и согласился.
Принять такое для меня было сложно — до этого я жила совсем в другой парадигме. Даже не рассматривала мужчин, если понимала: не тянут. Только потом, с помощью психотерапии поняла, что тянуть-то меня и не надо. Во-первых, я не корова. Во-вторых, я и сама немало зарабатываю.
Я задумалась: а что еще есть в наших со Славой отношениях? А есть доверие, душевная теплота, культурная, сексуальная, интеллектуальная совместимость. Мне просто с ним хорошо и спокойно. И да, это любовь! Такая, что предложила пожениться первой я.
Мы уже год жили вместе — все выводы можно было сделать. К тому же сразу выяснили намерения друг друга. Они совпали — мы оба хотели семью.
Был июнь. Солнцестояние в Раке. А я тогда уже выучилась на астролога и знала, что Рак — это знак семейный. Говорю Славе:
— Сейчас очень хороший период для создания семьи. Как ты к этому относишься?
Отвечает:
— Ну хочешь, давай поженимся. Выбирай дату.
Я выбрала 14 августа — самый благоприятный день с точки зрения астрала. И Слава испугался, что так быстро. Сказал: «Уже?!»
А я пошла разбирать эту ситуацию с психологом.
— Ну ты же его любишь?
— Люблю.
— И он тебя любит?
— Любит.
— Ну как созреет, так созреет. Ты же можешь с ним жить без брака?
— Могу.
И все. Меня отпустило. А через неделю Слава сам пришел с разговором:
— Давай жениться!
Мужем и женой мы стали в сентябре.
Все было по-козерожьи — кольцо, место, даже день, когда лучше делать предложение по астрологии, мы выбирали вместе. Но при этом все равно было очень волнующе.
Мы отдыхали в Турции. Отель в лесу, никого нет, столик на обрыве с видом на море. Я знала, что он собирается делать мне предложение. Слава произнес такую трогательную речь, я заплакала, а он протянул кольцо. Мне вдруг стало так страшно. На фотографии, которая у меня до сих пор сохранилась, я стою с этим кольцом, с выпученными от ужаса глазами: «Все, меня охомутали». Потом, когда уже подали заявление, меня отпустило. И я очень кайфую в браке.
Слава — моя безусловная опора и поддержка. Такую в своей жизни до него не встречала ни разу. В этом еще больше убедилась, когда у нас появился Леня. Слава очень мне помогает: нужно тебе писать сценарий — пиши, нужно на съемки — поедем всей семьей.
Этим летом я вернулась к работе — у меня был шикарный проект. Глеб Пускепалис снимает своей дебют — полнометражный фильм о военном медике «Раскаты». Суперский сценарий, потрясающая роль! Съемки проходили в Астрахани, ездили всей семьей. Первая Ленечкина киноэкспедиция прошла не без приключений. Но это было счастье — и быть с семьей, и заниматься глубокой творческой работой.
