Нике было лет двенадцать, когда она задала мне очень недетский вопрос: «Мам, а мой папа точно не Антон?..»
Сегодня будет много откровений. Делюсь самым дорогим с единственной целью: чтобы люди поняли, что столкнувшись с горем, сильнее которого, кажется, не бывает, можно найти силы жить дальше. У меня получается — как птица феникс, возрождаюсь из пепла.
Перебираю фото. Их много — больше десяти альбомов. Мама шутит:
— Случись пожар, какие ценности вытащишь первыми?
Отвечаю:
— Конечно фотографии!
Всегда думала: зачем так много снимаю? Но мне нужны фото самых дорогих людей: бабушки, дедушки, сестры, брата, племяшек. Школьные друзья — вот они, со мной. Как в моей песне:
Старая в альбоме есть фотография,
Мы на ней словно мафия
Или просто семья...
Это же все из жизни.
Дружим с шестого класса — с тех времен, как играли в школьной группе. Столько лет прошло, а ребята мои по-прежнему часто звонят:
— Маринка, если нужна помощь, только свистни — сразу примчимся!
— Спасибо, мои хорошие!
По жизни я человек общительный и крайне веселый. Похулиганить, похохотать — это ко мне. Обожаю своих родителей, они лучшие в мире. Уткнешься, бывает, маме в плечо, она обнимет: «Доченька моя...» Я так счастлива, что они живы и рядом!
Очень люблю дочку. Люблю жизнь. Музыку люблю. Концерт, после которого зрители счастливы, благодарят, уходят воодушевленными, окрыленными, — счастье, ни с чем не сравнимое для артиста.
Но начинала я как пианистка. Сначала было Гнесинское училище, потом институт. С огромной теплотой вспоминаю педагогов. Саямов, Тарнавская, Волкова, Славинская — профессура, золотой фонд нашей музыки.
Елена Борисовна Щербакова сказала: «Марина, рояль — мужской инструмент». И этим объяснила, почему мне так сложно играть на фортепиано. А ведь правда тяжело, почти невозможно. Оказывается, из-за внешней фактуры. Я маленькая: и рост, и вес... А для фортепиано нужна сила удара. Мне ее не хватало. Но я, как говорит мама, упрямая как ослик. Решила доказать, что освою инструмент.
Договорилась с руководством музыкальной школы в моем родном Долгопрудном и приходила туда в выходные. Играла по восемь часов в день. С собой пузырек медицинского клея, такого, что раны затягивает. Он был необходим. На третьем или четвертом часу занятий кожа на моих мизинцах и больших пальцах лопалась до крови. Я промокала рану, заливала клеем и снова играла. Эти пальцы на обеих руках из-за интенсивных тренировок у меня по сей день искривленные.
В институте училась на фортепианном факультете, а на третьем курсе стала заниматься заодно и на эстрадном. Решила — вторая профессия не помешает. Тем более что с детства любила петь перед зеркалом, держа расческу вместо микрофона. Отнесла документы, через несколько дней у меня дома раздался звонок. А я куда-то отлучилась, трубку взяла мама.
— Мне бы Марину, — сказал незнакомый, очень красивый мужской голос.
— Ее сейчас нет, — ответила моя Ирина Васильевна. — А кто спрашивает?
— Лев Лещенко, — сообщили на том конце провода.
Мама была убеждена, что ее разыгрывает кто-то из моих друзей-мальчишек. Рассмеялась в трубку:
— Да-да, Лещенко-Клещенко... Так Марине и передам.
А это вправду звонил Лев Валерьянович! Он был мастером курса на эстрадном отделении. Позже никогда мне этой истории не припоминал, ее мне поведала мама. Очень благодарна Льву Валерьяновичу. Я-то привыкла вцепиться в инструмент и играть — мэтр бился со мной, объясняя, что держит зал тот, у кого микрофон. Научил работать на аудиторию в десять — пятнадцать тысяч человек.
Правда после второго курса на экзамене по вокалу мне влепили двойку. По идеологическим, как я понимаю, соображениям. Я исполнила песню моего друга Сергея Катина (поэт, композитор, один из основателей группы «Дюна» и отец будущей солистки группы «t.A.Т.u.» Лены Катиной. — Прим. ред.), там были такие слова: «Мы самый могучий, мы самый правдивый, мы самый счастливый и самый ленивый русский народ». Кстати, позже эту песню пели на своих концертах и «Дюна», и Лариса Долина — и ничего... А меня за нее отчислили с факультета.
Я порасстраивалась, но недолго. Ведь у меня еще оставался фортепианный, который в итоге благополучно окончила с оценкой «отлично» по главному предмету — академическому фортепиано. Чтобы вы понимали: пианист — высшая каста. Так что двойбан по эстрадному вокалу — это было вообще фиолетово. Даже родители спокойно к этому отнеслись.
Ко всему прочему у меня вполне благополучно развивалась карьера артистки. Уже вовсю работала на сцене!
В семнадцать лет впервые отправилась на гастроли, пригласил композитор Александр Иванович Москвин. Он выступал с творческими встречами, и ему требовалась певица. Один из первых моих концертов состоялся в Саратове. Это чудесная история. Заселились в гостиницу, но в моем номере оказалась разбита форточка, да еще дверь изнутри не закрывалась. Попросила переселить, мне дали другую комнату. Захожу — а там стоят чьи-то вещи.
Через некоторое время на пороге появляются двое мужчин. В юности все смелые и дерзкие, заявляю им так нахально: «Меня сюда заселили, а вы забирайте свои сумки и уматывайте! Я артистка, у меня вечером концерт!» Они ни слова не говоря уходят. А на концерте Москвин подводит ко мне одного из этих товарищей. Говорит: «Мариночка, этот человек много сделал для музыки, хочу, чтобы вы познакомились, у него очень интересный коллектив, рок-группа». Тот смотрит на меня и смеется. Протягивает руку: «Очень приятно, будем дружить. Я Бари». Это был Алибасов.
Кстати, когда его самого спрашивают о нашем знакомстве, он выдает совершенно иную версию, ни слова про гостиницу: дескать, впервые увидел Хлебникову на сцене, послушал, как она поет, и отметил про себя, что это уникальная певица, русская Дженис Джоплин. Особенно ему нравится, как я исполняю блюз.
Бари — один из самых мощных учителей в моей жизни, я его обожаю. Он пригласил меня работать в «Интеграл», это было в 1987-м. Через два года создал «На-На». Рок в стране загибался, сердцами зрителей завладели «Мираж» и «Ласковый май». Пришло время поп-музыки. Помню, как Бари прямо-таки орал в студии — не конкретному кому-то, это был крик души: «Сейчас другое время! Нужна «мальчуковая» группа! Они должны стать секс-идолами для публики! Легкая запоминающаяся музыка, яркие сценические костюмы! Как вы этого не понимаете?! Вы консервативны, у вас закостенелый мозг!» Не ругался, а с мальчишеской горячностью доказывал свою точку зрения.
Он объявил кастинг. Пришли тысячи желающих! Бари с каждым разговаривал, фотографировал... Потратил, наверное, тысячи часов, чтобы найти лучших. И в итоге собрал настоящий золотой состав: Владимир Лёвкин, Валерий Юрин, Вячеслав Жеребкин и Владимир Политов, чуть позже пришел Павел Соколов. Кроме солистов еще были музыканты и постановщики танцевальных номеров — тоже мегапрофессионалы.
Антон Логинов был брейк-дансером. Кстати, он участвовал в танцевальных сценах вышедшего на экраны в 1986 году фильма «Курьер», потом попал в «На-На». Поначалу взяли солистом, позже стал постановщиком танцевальных номеров. Первая наша встреча случилась на репетиционной базе на Плющихе, я его тогда толком и не заметила — работала и не отвлекалась. А вот он спустя немного времени признался, что влюбился с первого взгляда, но не показывал своих чувств — скромничал.
А потом были гастроли в Алма-Ате, там мы выступали в здании цирка. Я обратила внимание, что один из членов нашего дружного экипажа заболел, это был Антон. Налицо все симптомы простуды, начала его лечить. Не знала, что у него аллергия на лошадей, загоны с которыми находились здесь же, в цирке. Давала ему микстуры, растирала «звездочкой»... Он послушно все принимал и не признавался, что аллергик. Был благодарен за любую помощь.
Когда закончились гастроли, болезнь его прошла, но расцвела любовь — теперь уже взаимная. Ухаживал Антон скромно. На гастролях утром в мой номер скребется: «Не спишь? Я завтрак принес...» И каждый день носил! Мы вернулись в Москву. Он познакомил меня со своими родителями, бабушкой и дедушкой. Чудесные люди, дед, герой Великой Отечественной войны, был военным летчиком. У нас очень похожие семьи — любящие, дружные. Мои мама с папой тоже тепло приняли Антона.
Мы поселились вместе — сначала у моей подруги, а позже переехали в квартиру Тохиных дедушки и бабушки, они выделили нам одну из двух комнат. Моя мама подарила стенку, бо?льшую часть которой заняли книги, мои ноты и пару полочек — шмотки. Стенка эта да диван занимали все пространство комнаты. Разберешь диван — и пройти нельзя.
Но это не имело значения — главное, мы были вместе. Ездили в Евпаторию с ближайшим Тохиным другом Ленькой Агутиным и его тогдашней девушкой Светой. Сняли квартирку, где, помню как сейчас, были ужасно неудобные диваны, после них зверски болела спина. Но мы были молоды, и бытовые мелочи казались пустяками. Зато у нас лето, море, солнце, юг. Мы бесконечно хохотали. Днем купались и загорали, вечерами отправлялись в популярные тогда видеосалоны. Маленькая комната, душно, жарко, набьется человек двадцать — смотрят видак... Клево же!
В Москве тоже с Ленькой бывали друг у друга в гостях. Он, как и я, играл на пианино — и мы импровизировали в четыре руки. Леня был таким солнечным, веселым. Это сейчас он заматерел, может ответить на письмо, а может и нет. Занят очень, я его понимаю.
В нашей комнатушке часто собирались друзья. Их было много: поэт Герман Витке, певец Валерий Панков, «нанашки», Сергей Катин, певец и композитор Дмитрий Чижов, композитор Александр Клевицкий, мои институтские подружки. Бабушка и дедушка Антона всех тепло принимали, угощали. Бабушка Зинаида Сергеевна еще и на телефонные звонки отвечала, докладывала нам: «Мариночка, Антон, звонили из концертного зала, оставили свой номер...»
Зимой предложили восстановиться на эстрадном факультете института. Меня и еще троих одногруппников перевели от Лещенко к новому педагогу — Александру Градскому. На первую встречу он пригласил нас, всех четверых, к себе домой. Как сейчас помню эту картинку: Александр Борисович сидит на кухне, на столе селедка и семечки. Смеясь, спрашивает нас:
— Вы понимаете, что и то и другое вокалисту есть нельзя?
— Понимаем.
— Так вот, — невозмутимо отвечает мэтр, — все это фигня! Потому что после рыбы и семечек я все равно беру ноту... — и берет свое знаменитое верхнее «до». — Все, что мне от вас нужно, — резюмирует педагог, — будьте собой и честно делайте свое дело.
И это тоже было уроком.
В тот дипломный год я могла бы в первый раз стать мамой. Мы с Антоном обсудили ситуацию. Понимали, что если оставим ребенка, я не смогу защитить диплом. И приняли, как сейчас понимаю, жутко неправильное решение: я выбрала учебу и сцену.
От Бари ушла в сольное плавание. Он меня поддержал: «У тебя обязательно получится!» Я ему благодарна за все, а за эти слова — в особенности. И все получилось. Мою песню «Случайная любовь» на радио по просьбам слушателей ставили до тридцати раз в сутки. Позже выстрелила «Чашка кофею» — в конце мая мы принесли ее на «Русское радио». В августе песня звучала, как говорят артисты, «из каждого утюга». Антон, также ушедший от Бари, был саунд-продюсером, звукорежиссером, бас-гитаристом, тылом, надежным плечом. Взлет Марины Хлебниковой — это в первую очередь заслуга команды. Клавишник и звукорежиссер Леша Образцов, директор группы Саша Барзунов, пресс-атташе Наташа Петькина — очень важные для меня люди. С ними и Антоном мы многое прошли плечом к плечу. Пахали до семи концертов в день, приезжали домой и падали как бобики.
В новогоднюю ночь с 1995-го на 1996-й нас с Антоном — вдвоем, остальные не смогли — пригласили выступить на корпоративе в Тольятти. Я пела, а он стоял на звуке. Ближе к двенадцати мы оказались в разных концах зала. А когда забили куранты, не сговариваясь схватили по маленькому бокальчику шампанского (чисто символические — считаем неправильным выпивать на концерте) — и бросились друг к другу. Встретились ровно посередине зала, рассмеялись и обнялись. Какое счастье, что мы и этот год, и все последующие пройдем рука об руку!
Весь гонорар за выступление — до копейки — потратили на музыкальную аппаратуру. Это была первая покупка для собственной музыкальной студии, о которой оба мечтали. Помещение приобрели уже в следующем году на гонорар от продажи альбома «Чашка кофею». Сделали ремонт, в студии и поселились.
Мы не расписывались. Обсуждали этот вопрос и решили, что штамп — плохая примета: если поставим, тут же разбежимся. Почему-то оба так думали. Были перед глазами примеры нескольких друзей, разошедшихся почти сразу после регистрации.
Я вообще верю в приметы. В 1991 году, в пору работы у Бари, в Дагомысе снимали фильм «Солнце, воздух и... «На-На». Я купила там себе игрушечного львенка на двух лапах, с глазами-пуговицами. Назвала Столбиком и всюду таскала с собой. Однажды не взяла его на гастроли, и что вы думаете — наш поезд, вместо того чтобы отправиться на Волгоград, по ошибке ушел в депо. В другой раз тоже была без львенка, и самолет задержали из-за непогоды на двое суток, пришлось ночевать в аэропорту. Столкнулась там с Таней Овсиенко, я должна была лететь в Тольятти через Самару, а она — на Север. Ее рейс задержали из-за снегопада, мой из-за тумана. Мы расстелили шубы на полу, так и спали. На одной половине лежишь, второй укрываешься как одеялом. А в третий раз я застряла в Одессе — из-за обледенения взлетной полосы самолеты не выпускали. В Москву пришлось возвращаться поездом, львенок тоже оставался дома. С тех пор без него никуда!
Но дело не только в приметах. Не штамп заставляет мужчину и женщину быть вместе, а любовь и понимание. У нас с Антоном было и то и другое.
Я ужасная кошатница, собираю фигурки и фотографии кошек. Тоха умудрялся находить потрясающие экземпляры, что-то печатал на фотобумаге и дарил мне. Некоторые подписывал на обороте. На одной, например, такое: «Я не могу тебе подарить ни бриллианты, ни яхту дорогущую, ни машину. Но могу многое делать для тебя своими руками». Лампочку вкрутил, шкаф поставил, полочку прибил.
У моих родителей есть дом во Владимирской области. Самый обычный — деревянный, с русской печкой, там прошло мое детство. Отправляемся туда каждое лето. Антон с удовольствием присоединился к этой семейной традиции. Первым делом грузил в машину свой ящик с инструментами, а по приезде в деревню принимался проверять электрику в доме, все ли работает. Я обожаю копаться в земле — Тоха помогал делать грядки, сажать. Не то чтобы ему нравилось это занятие, но оно нравилось мне, а значит, он должен был что-то делать рядом.
Увлекся изготовлением витражей, в студии оборудовал себе мастерскую. Заходишь — воняет краской, Антон сообщает, что красил витраж до шести утра, не спал, но сделал. Его въедливость и дотошность и восхищали, и бесили одновременно. Компьютер сломался, базы накрылись. Мастер не смог быстро починить — Антоха сидит и разбирается. Под глазами черные круги, не спал двое суток, трое. Что-то читал по теме, ковырялся — и доводил дело до конца.
Был максимально сдержанным в эмоциях и безотказным. Кто бы чего ни попросил — мои родители, друзья... Директор Саня зашивается, всего не успевает:
— Антон, надо распечатать и раздать посадочные талоны на самолет.
— Сейчас сделаю.
Без вопросов, по первому зову, хотя это не входило в круг его обязанностей.
Он был очень заботливым. Бывало, звоню, сообщаю, что у врача.
— Ты меня заберешь?
Могла бы и не спрашивать.
— Конечно, сейчас приеду, — подрывался в один миг.
Привезти лекарства, съездить за продуктами — его и просить не надо было.
Сижу у подруги — Антон сто раз позвонит: «Может, вам привезти что-нибудь? Молочка? Чаю? Чего-нибудь вкусненького?» Знаете, как его называли мои подружки? Ланселот, рыцарь. Говорили не без зависти: «Хорошо тебе, у тебя есть Ланселот...» Он обладал адским терпением! Как мой папа. Я могла быть недовольна чем-то на концерте — случаются моменты, которые саму не устраивают, за кулисами срываешься на всех, кто под руку подвернулся. И себя грызешь. Это перфекционизм. Антон подходил, брал меня за руку, спокойно и уверенно произносил: «Подожди, выдохни, на самом деле все хорошо...» Он всегда принимал мою сторону и этим меня успокаивал. У него имелся один-единственный, на мой взгляд, жуткий недостаток. Мы могли поругаться по мелочи. Ну, например, он просит:
— Вымой ложку, мне сейчас некогда!
— Не вымою!
Просто плохое настроение, нашипела на него и ушла в другую комнату — хочется иногда побыть одной. А он тут же припирался мириться, это страшно раздражало. Кричу ему: «Не лезь ко мне!» А он садится рядом и сидит молча. Не мог находиться со мной в ссоре. Но мне-то надо успокоиться в тишине! Шиплю пуще прежнего, он, расстроенный, уезжает. Два часа проходит — я успокоилась, звоню: «Антон, ты где?..» Тоже не могла долго без него. Но сначала надо было выпустить пар, такая я «шипучка». Он возвращался как ни в чем не бывало, и снова у нас мир и дружба.
Почти десять лет были вместе. А потом я влюбилась в другого — бизнесмена Михаила Майданича.
Познакомились случайно. Предыстория такая: Миша отдыхал в стриптиз-клубе на Красной Пресне. Там же оказался мой хороший друг Макаренков, тоже Миша, — журналист, режиссер, снимал в том числе эротические телепрограммы и знал, наверное, всех стриптизерш Москвы. С Майданичем они приятельствовали. Присели за один столик. Майданич, по словам Макаренкова, вслух рассуждал: кольцо с бриллиантом подарить этой танцовщице или той? Он был новым русским, деньги девать некуда. Макаренков сказал ему: «Мишань, на хрена тебе это надо — дарить кольцо незнакомой танцовщице? Лучше дай эти деньги Хлебниковой, она талантливая певица. А я ей клип сниму». Макаренков нас и познакомил.
На мне тогда долг висел — взяла деньги на съемку ролика. Майданич этот долг погасил, сказал мне: «Вы ничем не обязаны, это подарок». Около года мы общались как друзья. У Миши тогда была женщина, а у меня Антон. Приезжали в гости и вчетвером ужинали, играли в шахматы...
Но однажды, сама не знаю, как это вышло, нас с Мишей накрыла бешеная страсть. Как говорится, башню снесло. Он ухаживал фантастически! Умение завоевать женщину — отдельное искусство, очень немногие мужчины им владеют. И ухаживание не заключалось в заваливании деньгами. Это были сюрпризы — неожиданные, с фантазией. Я понимаю, за что его может любить женщина, — он сладкоречив и внимателен. Профинансировал мой сольный концерт. За свою жизнь дала сотни «сольников», но подобного — с таким оснащением и количеством техники, спецэффектов, да еще и снятого одним из лучших режиссеров-постановщиков Николаем Вик