Леонид Кулагин. Проклятый гололед

«Я сугубый фаталист. Но мне не тайные знаки, а хорошего пинка лучше получить для скорости».

Тащился я с двумя портфелями за нравившейся мне одноклассницей. Детдомовцы, среди которых оказался мой соперник, отобрали ее портфель, прижали меня к стенке и отмутузили по мордасам: мол, близко больше не подходи. И я послушно ретировался — какая девочка стоит того, чтоб меня мордой об забор? Никогда за всю жизнь не дрался, ну не борец я.

Потерпев фиаско не единожды, я не потерял естественный интерес к противоположному полу, но был стреножен комплексами и неуверенностью. Приезжал в пионерлагерь и обязательно в кого-то влюблялся. Но не испытывал от этого радости, я страдал. Неразделенная любовь — особое везение. Но если предмет вожделения отвечал взаимностью, я все равно находил повод пострадать.

Бывало, держась за ручки, гуляя по лесу, думал не о том, как хорошо нам вместе быть, а о том, что через двадцать четыре дня мы расстанемся и как будет невыносимо больно, — и упивался своей печалью. И хотя меня по жизни окружали особы женского пола — друзей-мальчиков с детских лет не было — с первой любовью еще долго не складывалось.

Что мне оставалось? Я — пел. Отец мой, классный радиомеханик, не мог по специальности устроиться и неожиданно попал в драмтеатр, и я — с ним. Мама работала сутками, меня не с кем было оставлять, и с шести лет я практически жил в театре. Это был старый купеческий театр, ему уж более двухсот лет. До сих пор физически ощущаю его запах. Что это пахнет, может, пыль театральная — ничем было запах не вытравить, не изжить, как ни старайся.

Моя будущая жена была так неправдоподобно прекрасна, что я потерял всякие ориентиры Моя будущая жена была так неправдоподобно прекрасна, что я потерял всякие ориентиры Фото: Из архива Л.Кулагина

Когда отец уволился из театра, я некоторое время делал вид, что ничего не знаю, и продолжал приходить — пока сотрудники не дотумкали и не перестали пускать. Но нашлись другие двери — во дворе нашего дома жил оперный музыкант, и он стал таскать меня в оперу. Но я больше не подвергал риску самолюбие демонстрацией своих способностей. Пел один, для себя. Вот так выходил в чисто поле и орал: «Смейся, паяц, над разбитой любовью» — на морозе, чтобы мой детский голос огрубел, пониже стал, как у Шаляпина.

Параллельно театру через сто метров была гостиница, где дежурила мама. Я плохо ее помню. Но в деталях помню день ее похорон. Между театром и гостиницей стоял в скверике грузовик с откинутыми бортами, в кузове — гроб. Меня подсадили. «Иди, поцелуй мать», — сказал отец. Мама была с головой накрыта белой простыней, я откинул край и поцеловал ее в губы.

Все вокруг зашикали: «В лоб надо, в лоб». Я не мог этого знать. Но очень четко помню ощущение, что в тот момент видел себя как бы со стороны, чужими глазами, будто я на театральной сцене. Актеры же ставят себя на место персонажа, подменяя чувства игрой. Так подсознание включило защитные механизмы, и мне не было страшно.

Горя я не умел еще ощущать, но голубые швы на маминой груди и шее, наскоро перехваченные грубой ниткой, памятью зацементировались. Какие-то добросердечные старушки, оплакивая и жалея сиротку, утешали меня байками о том, что мамочка будет ко мне прилетать. И довнушались до того, что я и впрямь, ворочаясь перед сном на своем диване у окна, видел прилетавшую в белых одеждах маму.

Фото: Павел Щелканцев

Она умерла, когда мне было семь, прямо на операционном столе, какая-то глупая врачебная ошибка. Слово «мама», произнесенное ли вслух или мысленно, обнимает меня согревающей волной любви. Может, поэтому я не мог назвать мамой вырастившую и отдавшую мне всю себя женщину. Отец безумно любил мать и также безумно — меня, в самом буквальном значении этого слова. Довольно быстро женившись повторно на одной из подруг своей сестры, он фактически взял для меня няньку и относился к ней не лучшим образом, будто подсознательно мстил за собственное решение. Бывало страшно, когда он гневался и даже поднимал на нее руку.

Каюсь, я так и не узнал, что двигало ею, отчего она положила себя на алтарь нашей семьи, принесла жертву ради двух чужих мужчин, оставив родную дочь на попечении бабушки. Почему ее девочка не могла жить с нами — тоже не знаю.

Любовь? Она стала для меня не только прекрасной няней, но и нежнейшей матерью. Отцовское чувство было настолько эгоистичным, что это вызывало в нем ревность. Все это я осознал, будучи уже взрослым.

Я вел постоянную борьбу с собой, пытался заставить себя назвать ее мамой, но не мог. Очевидно, это подсознательно и очень незаметно культивировалось отцом. Он бы этого не принял, видимо, считая предательством по отношению к маме. И я страшно виноват перед тетей Нюсей — так я называл ее до восемнадцати лет. Когда подрос, поставил себя на ее место и, исполненный чувства признательности, сумел-таки преодолеть барьер и стал называть ее мамой, даже мысленно. Но... так никогда и не проявил к ней тех чувств, которые испытывал к своей маме, — видимо, отец уж очень этого желал.

В школьные годы — все типично — самодеятельность, дворец пионеров.

Нашли опечатку? Сообщите нам: выделите ошибку и нажмите CTRL + Enter

Подпишись на канал 7Дней.ru в



Новости партнеров
Написать комментарий

Читайте также

Анастасия Волочкова: «Ночная волчица»

Анастасия Волочкова: «Ночная волчица»



Мы в соцсетях
Одноклассники
Facebook
Вконтакте
Зак Эфрон (Zac Efron) Зак Эфрон (Zac Efron) актер
Все о звездах

Биографии знаменитостей, звёздные новости , интервью, фото и видео, рейтинги звёзд, а также лента событий из микроблогов селебрити на 7days.ru. Воспользуйтесь нашим поиском по звёздным персонам.

Хотите узнаватьо звездах первыми?
Читай бесплатно
Журнал Караван историй
Журнал Караван историй
Журнал Коллекция Караван историй
Журнал Коллекция Караван историй