Михаил Боярский: «Лиза все скрыла от меня»

«По настоящему меня радуют не успехи дочери в кино и театре, а то, что у нее семья и она воспитывает сына», — говорит актер.
Наталья Николайчик
|
13 Апреля 2017
С дочерью Лизой
Фото: Андрей Федечко
«Моя бабушка Екатерина Бояновская играла Антигону в учебном театре Смольного института благородных девиц»
Фото: из личного архива Михаила Боярского

«Мама не умела готовить к трагическим известиям. Меня как будто разрядом тока шарахнуло. Выпали из рук сумка, цветы. Я кричал: «Нет, нет, нет…» Страшное было состояние», — вспоминает Михаил Боярский.

По наследству мне должно было достаться священничество: если бы не революция, в духовную семинарию сначала пошел бы мой отец, а потом и я. Но история страны изменила историю нашей семьи. Дед Александр Иванович был архиепископом, а затем и митрополитом Ивановским и Кинешемским. А мой отец с детства помогал ему — у него имелось маленькое кадило и маленькая ряса. Прихожане обожали деда. Он был ярким, красивым, очень добрым и красноречивым. Отец рассказывал, что, когда тот ехал на поезде из Петрограда в Москву, на станциях бросал из окна приготовленных для деревенских мальчишек оловянных солдатиков, печенье и пирожные. 

Все было сложено в коробку. У деда с бабушкой Катей был свой хороший дом, прислуга. И там имелась отдельная комната для страждущих — в доме вечно толпились какие-то странные люди: бездомные, странники, нищие. После таких визитов обычно пропадали серебряные столовые приборы. Но, похоже, деда и бабушку это не сильно огорчало. Дед был человеком просвещенным, много читал, обожал театр, особенно оперу. А еще любил кататься на каруселях с детьми. Этот высокий крупный мужчина с развевающейся бородой в рясе гонял по кругу на деревянной лошадке и при этом хохотал как ребенок.

Дед был «обновленцем», он принял революцию. Служил сначала в Казанском соборе Петрограда, потом в Колпино, где у него был приход при Обуховском заводе. Когда стало туго с деньгами, он с сыновьями пошел на церковный склад и взял там старые ненужные ризы, расшитые серебром и золотом. Отпарывать все это было хлопотно, поэтому ризы они сожгли, золото расплавилось, а слитки дед отнес в Торгсин. Проповеди у него, говорят, были очень сильными. Однажды в День святого Николая кто-то украл у прихожанина хлебные карточки. А это означало голод или даже смерть для целой семьи. И дед приказал никому не выходить из храма, а вору положить карточки к иконе святого Николая. И это сработало, вор карточки вернул. Арестовывали деда не один раз. Как-то повезли на машине в участок. Конвоиры над ним смеялись: «Поп, молись! Проси своего Бога, чтобы помог!» Дед молился, и вскоре машина заглохла. Конвоировать пешком арестанта не могли, а дорога была пустынной — ни одна машина не проехала… В тот раз его отпустили. В последний раз его арестовали в 1937 году, и домой дед уже не вернулся. А мой отец вместо храма Божьего выбрал храм искусства. Стал не священником, а артистом…

С отцом Сергеем Боярским. 1950 г.
Фото: из личного архива Михаила Боярского

— Что же стало с дедом?

— Много позже нам удалось выяснить — его расстреляли вскоре после ареста. Но семье не сообщили. Бабушка, Екатерина Николаевна, ждала мужа до своей смерти. Всегда, когда накрывала на стол, ставила и для него прибор.

— Я слышала, что среди ваших предков было много выдающихся людей. Например, Тадеуш Костюшко.

— Был, но подробности я не знаю. Это слишком далеко от меня. Вот я недавно снимался в программе Елены Малышевой. Там сделали генетический анализ крови, а потом сказали: «Ваши предки из Африки…» Глубоко копнули… (Улыбается.) Но мне интереснее те предки, что поближе. Знаю, что один мой прадед — Николай Игнатьевич Бояновский — руководил Государственным банком Российской империи. Был он строгим, замкнутым, иногда взрывным. Если чай казался ему недостаточно горячим, он швырял стакан в стену. Когда котенок Васька нагадил именно в его ботинки, в ужасе были все домашние… При этом, как рассказывал папа: «У твоего прадеда Николая всегда в жилетке лежала мелочь для раздачи всем: работникам банка, гардеробщикам, уборщицам». Золота дома было полно, зарплату выдавали золотыми рублями. Их не знали куда девать, так их было много, да и неудобные они, тяжелые.

— Правда, что белые предлагали Николаю Игнатьевичу самолет, чтобы перевезти семью и ценности банка на Запад, подальше от новой власти?

— Возможно, не буду утверждать. Я слышал об этом. Но прадед никуда не полетел — не предал собственный банк. После революции он продолжил служить на том же месте, потому что был незаменимым специалистом, и новая власть его просто не могла тронуть. Не нашлось замены такого уровня… Ну а его дочь — моя бабушка Катя — до революции мечтала стать актрисой. Не пропускала ни одной постановки в Александринском театре, была знакома с Мейерхольдом. Сама на сцене учебного театра в Смольном институте благородных девиц играла Антигону. Но Николай Игнатьевич не позволил ей пойти по этой стезе. 

В итоге бабушка вышла замуж за деда, стала попадьей. И преподавала французский, немецкий и английский в семинарии Александро-Невской лавры. Среди ее учеников был бывший митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир. Даже есть черно-белая фотография, где они разговаривают: он еще молодой и черноволосый, бабушка элегантная и седая. Когда я с ним познакомился, владыка Владимир уже принял высокий сан, был седым и стареньким. Он обратился ко мне на французском, а я, к своему стыду, не смог поддержать беседу. Владыка был разочарован: «А твоя бабушка меня ругала, если я плохо готовился…»

«После «Мушкетеров...» пошло какое-то безумие. По ночам в театр стояли очереди, а ушлые администраторы писали на афише: «В спектакле принимает участие Михаил Боярский» Игорь Старыгин, Валентин Смирнитский и Михаил Боярский в фильме «Д’Артаньян и три мушкетера». 1979 г.

Бабушка умерла, когда мне было семь. Но помню я ее прекрасно. Она производила впечатление человека не из нашего мира. От нее всегда пахло изысканными духами. Мне и моим двоюродным братьям она читала изданную на французском Библию и сразу переводила на русский. Основные молитвы мы знали наизусть, ходили причащаться по выходным. Всегда у бабушки отмечали Новый год и престольные праздники — Рождество, Пасху. Бабушка была очень доброй, часто со мной играла. Я забирался в шкаф, она меня искала, долго с палкой ходила по квартире и говорила: «Где Мишенька спрятался?» Очень переживала, когда я у нее сел попой на раскаленную докрасна плитку, на которую ставили сковородки. Там была спираль такая красивая, красненькая, она мне очень понравилась, вот я на нее и присел. 

Помню, как на мою попу дула вся семья… У бабушки был всегда вкусный чай с вареньем, просвирки, конфетки. А еще много всяких интересных вещей — статуэтки, чернильницы, кольца, броши, старинные фолианты с картинами невероятной красоты, иконы на стенах, в том числе и двухметровая икона Иисуса Христа — в полный рост на голубом фоне. После смерти бабушки все это или было продано, или пропало. Ее похороны устроили в лавре. Во время отпевания мы, внуки, не понимали трагичности момента и баловались, задувая друг другу свечи...

«Узнавать меня стали только после «Собаки на сене» С Маргаритой Тереховой. 1977 г.

Несмотря на то что актрисой бабушка Катя не стала, своей страстью она заразила детей. Трое из ее четверых сыновей — Николай, Алексей и Сергей, мой папа, — стали артистами (один только Павел выбрал «земную» профессию инженера). Причем именно мой папа был первым, кто пошел по этому пути. У него было несколько неудачных попыток, его не брали из-за того, что он сын священника. А в итоге в театральный поступили и он сам, и его братья — Алексей и Николай. Самым известным у зрителей был дядя Николай. Он имел звание народного артиста, много снимался в кино. Узнаваемым его сделала роль Козлевича в «Золотом теленке», где он играл с Юрским, Куравлевым и Гердтом. Мой папа был скромнее, посвятил жизнь театру, хотя много работал и на телевидении. Помню, как ответственно отец готовился к своим ролям — как хирург перед операцией. Изучал горы литературы, ходил в музеи. Когда репетировал Мармеладова из «Преступления и наказания», все что-то обдумывал, курил, не общался со мной и с мамой. И специально валялся на грязных кусках декораций за кулисами, представляя, что он пьяный где-нибудь под забором… 

«Мне не славы хотелось, а в кино сниматься. Я говорил каким-то артистам: «Вот вам везет, вас снимают». Они отвечали: «Куда ты денешься, и тебя снимать будут». — «Да? А когда?» Боярский в роли Волка в фильме «Мама». 1976 г.
Фото: РИА НОВОСТИ

Очень был серьезный артист, во всем следовал школе Станиславского. Если его герой в какой-то сцене должен был произносить: «О, смотри, какого всадника мой сын нарисовал!» — папа приходил домой и говорил: «Миша, нарисуй-ка мне всадника!» И я старался. У меня не слишком получалось, поэтому приходилось не раз перерисовывать. А ведь папа мог бы сам накалякать что-то на листочке бумаги. Но для него это было неприемлемо. Нужен именно рисунок ребенка, и точка!.. Он был во всем педант. Очень дотошный. Кстати, папа еще и великолепно вышивал. Вышил крестик к крестику много подушек, а однажды очень красивое платье маме. Да и я тоже вышивал с первых классов какие-то розочки, но с трудом доводил дело до конца. У нас дома все сидели с пяльцами — мама, папа, брат Сашка, я. Сумасшедший дом!

— Ваш отец работал на телевидении. Значит, вы жили в достатке?

— Телевидение было серьезным подспорьем, папиной зарплаты актера в театре нам бы и на еду не хватило. Но и работа на телевидении в те времена не означала достатка: у нас семья была едва одета — можно сказать, даже раздета. Я, например, донашивал родительские перешитые и перелицованные вещи. Правда, меня это не смущало. Мои родители, дядьки, их жены были абсолютными бессребрениками. У них в театре есть костюм, грим, роли — этого достаточно. Не количеством дач и машин они хвастались. Да и вокруг ни у кого, даже у великих артистов театра имени Пушкина — Черкасова, Толубеева, Симонова, — дач не было. Николай Симонов, который сыграл Петра Первого и был знаменит на всю страну, не один десяток лет ходил в одном и том же пальто. 

«Самым известным у зрителей был дядя Николай» Галина Вишневская и Николай Боярский в фильме «Катерина Измайлова». 1966 г.
Фото: LEGION-MEDIA

Столы накрывали в складчину. Несли что у кого было. За неимением сервизов и столовых приборов выпивали спокойно из кружки, из стакана, да хоть и из ладони… Счастливые нищие! В компании постоянно шутили, устраивали капустники, скетчи, хохотали. Эта «стая» мне безумно нравилась. Во все глаза я смотрел на Петренко, Райкина, Товстоногова, Луспекаева. Я рос рядом с такими знаменитостями! Неудивительно, что мне хотелось тоже выучиться на артиста, чтобы быть поближе к таким прекрасным людям. Поступив в ЛГИТМиК, я очутился среди людей, с которыми хотел прожить жизнь.

«В компании родителей постоянно шутили, устраивали капустники, скетчи, хохотали. Эта «стая» мне безумно нравилась. Неудивительно, что мне хотелось тоже выучиться на артиста» С Инной Чуриковой и Юлией Александровой в фильме «Самый лучший день». 2015 г.
Фото: Александр Рюмин/ТАСС

— О славе мечтали?

— Мне не славы хотелось, а в кино сниматься. Я говорил каким-то артистам: «Вот вам везет, вас снимают». Они отвечали: «Куда ты денешься, и тебя снимать будут». — «Да? А когда?» И вот мне предложили массовку, и я с таким наслаждением говорил знакомым: «В кино сниматься иду!» Мне казалось, что это очень здорово, престижно. В той массовке я был одним из толпы «иностранцев», которые на автобусе подъезжают к Эрмитажу. Нас предупредили — нужно одеться поприличней. И вот я в пиджаке, в очках, жую ластик — изображаю, что это жвачка. Я даже этому радовался ужасно! А когда первая небольшая, но уже все-таки роль досталась мне в «Соломенной шляпке», я был дико счастлив. 

Со мной уже и гримеры работали, и костюмеры. Но и после этой роли меня не узнавали. Начали только после «Собаки на сене». А уже после «Мушкетеров...» пошло какое-то безумие. Для театра успех фильма оказался выгодным. Интерес к спектаклям возрос многократно. По ночам стояли очереди, а ушлые администраторы, чтобы продать повыгодней билеты, писали: «В спектакле принимает участие Михаил Боярский». И на это покупались не только девочки. Всем было интересно посмотреть на д’Артаньяна.

— И с тех пор ничего не изменилось — вам же проходу не дают уже сколько десятков лет…

— Если честно, хотел бы пожить хоть немного неузнанным. Но ничего не помогает. Я и шляпу снимаю, и одежду надеваю цветную, а не черно-белую, но узнают. Я хоть в шортах, хоть на коньках, хоть на пляже — у меня просят автографы и фотографируют, как дрессированную обезьянку… Ар­тист — погремушка для взрослых. Но иногда известность приносит какие-то бонусы. Благодаря славе мне удалось познакомиться с моим кумиром Полом Маккартни. Я с юности был фанатом The Beatles, и тут такая удача. Пол выступал в Петербурге. Приехал в консерваторию. Был в кабинете у ректора, и меня туда провели охранники фактически по блату. Это не входило в протокол. Но нас представили. И Пол пошутил: «Если ты такой крутой, дай автограф!» Но в итоге расписался мне на плакате. Я его храню: «Майклу с любовью от Пола». Я дико волновался при встрече. С одной стороны, был в восторге. А с другой — загрустил. Мечта исполнилась… Больше нет мечты…

«Минута славы» — это повод быть в форме, не распускаться, не стать отшельником на даче»
Фото: ПЕРВЫЙ КАНАЛ

— К вам и самому люди относятся, как вы к Маккартни. Боярский, пожалуй, самый любимый актер страны…

— Это потому, что остальные умерли: Миронов, Даль, Козаков, Леонов, Янковский, Абдулов... Это страшно, как будто потрясли дерево и осталось лишь несколько яблок из нашего поколения... Можно по пальцам пересчитать тех, кому за 80, — это Басилашвили, Юрский, Фрейндлих...

— Ваш брат тоже был актером, правда, такой славы, как у вас, не достиг…

— Саша был сыном первой папиной жены Эльги. При этом мы удивительно похожи внешне. Мы все, Боярские, похожи: и папа, и дядя, и мы с Сашей. Носы-рубильники, фигуры сухощавые. Иногда папа с дядей Колей играли одну роль и во время спектакля менялись — и подмену никто не замечал. А когда я ни с того ни с сего резко вымахал к 16 годам за лето и пришел в сентябре к отцу в театр, со мной здоровались: «О, Саша, привет!» Путали со старшим братом, хотя разница у нас в одиннадцать лет и мамы разные.

Когда пришло время поступать в театральный, брат приехал в Ленинград из Латвии, где жил вместе со своей мамой. Саше было семнадцать, мне шесть. Но несмотря на большую разницу в возрасте, мы сразу полюбили друг друга и стали практически неразлучны. Везде ходили вместе. Брат мне читал, образовывал меня, водил в Эрмитаж… Он гораздо больше был похож на отца, чем я. Такой же серьезный по отношению к делу, эрудит, блестяще знал поэзию, языки, читал сутками — когда он спал, даже не знаю. Еще когда я не собирался становиться артистом, Сашка мне говорил: «Ты сходи посмотри, как батька играет. Это очень важно, тебе пригодится». 

После окончания института Саша работал в Театре имени Ленсовета у Владимирова, потом его позвали на хорошую пьесу в Театр имени Пушкина. Но брат был человеком любвеобильным, на этой почве случались серьезные конфликты, которые заставили его в конце концов навсегда покинуть Ленинград. Саша уехал в Ригу и там стал ведущим артистом театра… А потом… В общем, я был на гастролях. Вернулся домой. Захожу счастливый, с дорожной сумкой и цветами для мамы и слышу: «Саша умер!» Мама не умела готовить к трагическим известиям. Меня как будто разрядом тока шарахнуло. Выпали из рук сумка, цветы. Я кричал: «Нет, нет, нет…» Страшное было состояние… Саша поехал в Болгарию на гастроли. Пошел купаться в море, там ему стало плохо с сердцем, и он утонул. Ему было 42…

«Когда Лиза поступила на актерский, я подумал: «Ну и ладно. Для женщины прекрасная профессия. Люди интересные, платья, грим». О большем и не загадывал. Но у нее дело пошло успешно» С дочерью Лизой на съемках фильма «Петр Первый. Завещание». 2011 г.
Фото: Андрей Федечко

— Вы ведь тоже часто рисковали, были на грани…

— Мне кажется, у меня сильный ангел-хранитель. Теперь и родители тоже мои ангелы-хранители. Я с ними продолжаю общаться. Уверен, этот мир и тот тесно связаны. Перед смертью мой отец разговаривал со своей мамой, как будто бы она была рядом… Мое представление о рае — вместе я, мама и отец. Моя мама вообще была святой. Она никому не завидовала, не жаловалась на трудную жизнь. Когда дома из еды не имелось ничего, кроме жареной картошки, она устраивала из этого праздник, и все мы радовались. Мама фанатично любила меня. Из-за серьезных проблем со здоровьем ей запрещали рожать. Но она не послушала медиков, и я появился на свет. Ради меня мама оставила сцену. Я был непростым ребенком, а лет в 14—16 ходил по краю пропасти: мои товарищи попадали в тюрьму, погибали в пьяных драках, жизнь их шла под откос. И я тоже рисковал, ходил с «пером» в кармане, с кастетом, сделанным из свинченного водопроводного вентиля. То, что не использовал оружие, что не украл и не сел, — заслуга родителей. Они были той гирькой, которая держала меня на стороне света и добра. Я всегда помнил о них и не хотел подвести.

Даже когда я определился с профессией и попал в прекрасную компанию, поводов для переживаний у мамы было достаточно. Она всегда чувствовала, если у меня что-то не так. Как-то я пришел домой из бани. «Миша, что случилось?» — «Ничего, все хорошо». — «Нет, рассказывай!» — «Да все нормально!» Но мама не сдавалась, пришлось ей признаться — из-за перепада температур упал в обморок… А как-то мама буквально вытащила меня с того света. Я лежал в больнице, мама была дома. И вдруг в пять часов утра она проснулась, вскочила, поймала такси и помчалась в больницу. Колотила в закрытые двери, в окна, требовала открыть. Когда ее спросили, в чем дело, она выкрикнула: «Мише плохо!» У меня в тот момент останавливалось сердце. Врачи это пропустили, а мама почувствовала.

Моя жена Лариса так же чувствует наших детей. Она тоже фактически пожертвовала ради семьи карьерой. Лариса была очень успешной в театре и удачно начала сниматься в кино. Ее роль в фильме «Поздняя встреча» с Баталовым оказалась очень заметной, посыпались предложения. Но мы договорились: два родителя сразу уезжать на съемки не могут. Если выпустишь детей из рук — потеряешь. Думаю, дети крепко стоят на ногах во многом благодаря любви Ларисы, ее жертве.

Максим Матвеев и Елизавета Боярская на съемках фильма «Анна Каренина». 2016 г.
Фото: Юрий Феклистов

— Вы были рады, когда Лиза вам сказала, что она будет поступать на актерский?

— Она мне этого не говорила. Все скрыла от меня. Я поехал на гастроли, а она готовилась поступать в университет на PR-менеджмент или на журналистику. Я даже к ректору университета ходил узнавать, какие репетиторы дочке нужны. Но все мои старания не пригодились. Лиза попала на день открытых дверей в театральный, впечатлилась и рванула поступать. У нее получилось с первого раза, и я подумал: «Ну и ладно. Для женщины прекрасная профессия. Люди интересные рядом, придешь на работу — платья, грим». О большем и не загадывал. Но у нее дело пошло успешно. Когда сейчас мне Басилашвили звонит и говорит: «Мишка, видели твою дочку потрясающую…» — мне очень приятно… Но по-настоящему радует даже не это. А то, что у Лизы семья, она воспитывает сына. Это главный ее успех.

— Когда вашему внуку исполнился год, вы устроили целое представление: нарядились в белый костюм, надели белую шляпу, исполняли композиции The Beatles на белой гитаре...

— Да, я помню тот праздник. Андрюша проснулся, посмотрел на нас очень по-взрослому и понял, что попал в ненормальную семейку — весь потолок в шарах, дедушка прыгает, бабушка прыгает... Кажется, это было только вчера, а ведь Андрею исполнилось пять лет…

— По-прежнему такой же серьезный парень?

— Ну не то чтобы серьезный — он не из тех, кто грызет гранит науки. Он нормальный: любит мультики, не любит есть и ложиться спать. Обожает конструкторы, может сутками собирать разные сооружения. Идеально, когда рядом с ним его папа. Максим ведь тоже повернут на технике, у него золотые руки: винтить, строгать, лепить, строить — у него к этому талант. Вот они вдвоем как сядут — к ним лучше не подходить. Ну а я воспитатель поверхностный, мне нравится шутить, озорничать, разыгрывать, издеваться. Со мной Андрюша хохочет… А я очень люблю за ним наблюдать. Это великое время — детство! Но оно так быстро проходит! Жизнь проходит… Я сам вроде бы совсем недавно ловил тритонов в фонтане, лазил по крышам, забирался с пацанами на «разрушку»… А теперь смотрю на внука и внучек, с каким восторгом они слушают гудки пароходов, прыгают на батуте, катаются с горки и обливаются водой из шланга... Такие свеженькие, новенькие люди! Глядя на них, и мы с Ларисой становимся счастливей. Лариса, кстати, оказалась гениальной бабушкой. Сейчас она учит английский, потому что это полезно для Андрюши. Мне кажется, для любимого внука она даже китайский с легкостью освоит. Я на такие подвиги уже не способен…

«Моя жена Лариса фактически пожертвовала ради семьи карьерой. Думаю, дети крепко стоят на ногах во многом благодаря любви Ларисы, ее жертве»
Фото: Андрей Федечко

— Да вам и работа не позволит: у вас же по-прежнему большая нагрузка, где уж тут найти время на китайский… Вот теперь еще и программа «Минута славы» на Первом канале, в которой вы — ведущий.

— «Минута славы» — это повод быть в форме, не распускаться, не стать отшельником на даче. Раньше сидел в жюри, и, признаюсь, для меня это было более комфортное состояние. Но я согласился стать ведущим и теперь постоянно боюсь что-нибудь испортить. Не хочу мешать участникам, перетягивать одеяло на себя, я ведь только связующее звено. Приходится держать себя в руках, даже когда мнение не совпадает с общим мнением жюри. Например, мне понравилась девочка-дирижер из Владикавказа. Ее раскритиковали: «Как можно в 16 лет дирижировать такое сложное произведение?» Но она же смогла! И это была ее законная минута славы.

— Интересно, а вы смогли бы жить без работы, без сцены?

— Теперь для меня настоящий кайф — это покой. Посидеть дома с женой — это счастье. Я уже никуда не рвусь. Мне не нужны бешеные заработки, я редко езжу на какие-то концерты, спектаклей у меня немного — только два названия: «Смешанные чувства» и «Интимная жизнь». Но совсем без работы, конечно, я бы не хотел остаться. Я только продолжатель своей странной, сумасшедшей семьи артистов, которые смогли выжить и во время войны, и во время блокады и остаться приличными людьми, о которых очень по-доброму вспоминают все, кто их знал. У кого-то в семье ремесленники хорошие или врачи, а нам выпала эта стезя. И стесняться за нашу семью не приходится ни в чем.

— Они вам снятся — ваши предки?

— У меня был такой сон: Загородный проспект в Петербурге, и по нему куда-то в гору едут рыцари с алыми знаменами, в шлемах с закрытыми забралами. И я поднимаюсь за ними все выше и выше. Мне очень любопытно, что же там. И я вижу — лежат люди, их, словно саваном, припорошил снег. Это те, кто жил до нас… Предки. Вот такой сон…

Подпишись на наш канал в Telegram
Можно поздравлять? Лепс снова счастлив рядом с бывшей женой
Григорий Лепс прислушался к советам своей матери, мечтающей снова видеть его счастливым в отношениях с Анной Шаплыковой. Супруги развелись прошлой осенью и, как считает, Натэлла Семеновна, совершили ошибку. Мать артиста недавно сказала о том, что между бывшими супругами по-прежнему есть чувства, а значит, еще не всё потеряно.




Новости партнеров

популярные комментарии
#
Конфетка-8159, самое главное Боярская не подходит по темпераменту.Анна у Толстого это необыкновенно харизматичная, магнетичная женщина с внутренним огнём, живая и страстная.В Боярской ничего подобного нет.И когда она пытается давить из себя, получается басовитый ужас.А внешне, для меня Каренина это Самохина или Белуччи но уж точно не Боярская.Анна была красавицей, Лизу даже сейчас красивой назвать сложно, а уж по меркам красоты 19 века она просто страшненькая.
#
Кость-3125, с возрастом мы все как-то не хорошеем, что уж тут говорить.
#
Кость-3125, про Фрейндлих и Боярского тоже знаю точно. Была связь. Лизу люблю! И голос у неё - прекрасный, не писклявый. Но вообще-то... какое нам дело до любовных связей любимых актёров?... Давайте любить их роли!
#
#comment#
0 / 1500



Звезды в тренде

Алсу
певица
Алена Григ
астролог
Ольга Бузова
актриса, певица, телеведущая
Давид Манукян
певец, танцовщик, блогер
Ани Лорак
певица