«Я попробовала два месяца никому не пытаться нравиться — и это оказалось очень комфортно. Я не святая, не идеальная, не самая добрая. Я эгоистка, я ленивая — и это тоже я. Пожалуйста, не нравится — уходите».
— Лукерья, у вас всегда очень живые, откровенные интервью: создается ощущение, что вы не из тех людей, кто отвечает по шаблону. А вам самой вообще нравится этот жанр — разговоры о себе, про профессию, про жизнь? Или с годами они утомляют?
— Мне кажется, любой человек любит говорить, когда его слушают. А интервью — это редкая ситуация, когда ты говоришь и тебя действительно слушают с интересом. В обычной жизни такого почти не бывает: люди перебивают, отвлекаются, думают о своем. А тут внимание направлено на тебя, и это, конечно, приятно.
— Да, некоторые потом подмечают: поговорил — и как будто к психологу сходил. Я недавно брала интервью у одного артиста: сначала он уверял, что совсем не любит этот жанр, а потом проговорил без остановки полтора часа.
— На самом деле очень многое зависит от интервьюера. С возрастом я, наверное, становлюсь все более требовательной в этом смысле. Когда мне было между двадцатью и тридцатью, у меня брали интервью взрослые, опытные журналисты, и они умели задавать вопросы так, что ты вдруг приходил к каким-то новым мыслям, открывал в себе что-то. Это большое удовольствие.
А вот несколько последних интервью оставили совсем другое ощущение. Иногда кажется, что в редакции просто выдали человеку листочек с вопросами и он послушно идет по нему, не особенно вслушиваясь в ответы. И тогда невольно думаешь, что само мастерство интервью — умение разговорить человека, спровоцировать его на неожиданный поворот мысли — постепенно уходит.
— Может быть, еще и возраст тут играет роль? Со временем ведь действительно начинает казаться, что раньше все было лучше: и разговоры интереснее, и вопросы точнее.
— Возможно, не исключаю. Но мне правда кажется, что раньше интервьюеры лучше чувствовали собеседника, умели вести разговор. А сейчас звонит какая-нибудь очень робкая девочка, которая и сама-то с трудом связывает слова, и спрашивает что-то вроде «Расскажите, какой у вас любимый цвет».
— Лукерья, когда готовилась к интервью, обратила внимание, что многие называют вас актрисой с ярко отрицательной харизмой. Вы, наверное, и сами не раз это слышали.
— Да, конечно. Это мое амплуа.
— Вам в нем комфортно или иногда хочется его сломать?
— Нет, мне очень комфортно. И чем дальше, тем лучше становится.
В начале пути, после «Сладкой жизни», когда появилась моя героиня Лера, мне хотелось доказать всем, что я на самом деле хорошая, добрая, глубокая. Хотелось играть положительных героинь. И такие роли в моей карьере были. Но с каждой из них я все больше понимала: мне это просто скучно.
В какой-то момент вдруг заметила, что не только в профессии, но и в обычной жизни пытаюсь понравиться всем подряд. Люди думают, что перед ними та самая стерва с экрана, и я начинаю доказывать, что это не так. А это очень энергозатратно — стараться нравиться всем.
Недавно у меня было видеоинтервью, и мы с собеседником договорились о небольшом эксперименте: я попробую два месяца не пытаться никому нравиться.
Попробовала. И вы знаете, это оказалось очень комфортно. Совершенно необязательно быть хорошей для всех. Надо, чтобы тебе самой было удобно.
Я больше не стараюсь делать вид, что какая-то сверхдобрая. Я не святая, не идеальная, не самая добрая. Я эгоистка, я ленивая — и это тоже я. Пожалуйста, не нравится — уходите.
Зато я вдруг почувствовала, что такое быть по-настоящему искренней с людьми.
— И вы сами с этим справились, без помощи психолога?
— Специалисты были, и много. Но, если честно, все эти разговоры довольно похожи. Ты обсуждаешь детские травмы, анализируешь какие-то истории.
Иногда мне кажется, будто эффект терапии во многом в том, что ты очень долго говоришь о какой-то проблеме и в какой-то момент тебе просто надоедает. И ты думаешь: «Ну и ладно. Ну да, я вся изуродованная, и что? Мне скоро 37 лет — сколько же можно жить с ощущением, что ты бедная и несчастная? Все, проехали».
Все бедные и несчастные, все тревожные, все не умеют найти опору в себе. И не только артисты. Мы фрилансеры, у нас нет стабильной зарплаты, страховки, никаких гарантий. Это довольно тревожная профессия, и в какой-то момент нужно просто признать: стабильности не существует. Мы все летим на огромной скорости непонятно куда.
И все, что ты можешь сделать, — получать удовольствие от себя настоящей рядом с людьми, которые принимают тебя такой, какая ты есть. Искренне.
— Когда вы перестали стараться всем нравиться, это как-то повлияло на отношения с окружающими?
— С друзьями, с близкими людьми я всегда настоящая. Но все равно пыталась избегать острых углов, а сейчас прихожу к любимому человеку и говорю: «Слушай, я устала, я вымотана, ничего сегодня не будет». А раньше... Но я больше не хочу хотеть понравиться. Не хочу обманывать людей вокруг себя и заставлять их думать, будто я что-то большее, чем есть на самом деле. Мне от этого лучше не будет. Им тоже.
— Лукерья, а вы чувствуете лицемерие в людях своего окружения? Когда человек заискивает, когда он неискренен?
— Да, всегда чувствую.
— Это появилось с возрастом?
— Нет, я таких людей с детства считывала. Эти лизоблюды-приспособленцы — вообще отдельная категория. Они могут тебя ненавидеть, но при этом говорить в лицо самые прекрасные вещи на свете.
Мне кажется, приспособленчество — самая неприятная человеческая черта. Я рядом с такими просто не нахожусь. А если вижу — сразу ухожу.
Наверное, не самый мудрый способ взаимодействия с миром. Если вести себя иначе, это часто приносит высокий результат: связи, деньги, положение в обществе. Но для меня такое слишком низко. Как-то не по-пацански.
— В актерской профессии это распространено?
— Да, конечно.
— Даже среди взрослых артистов?
— Есть и взрослые такие, что смотришь и думаешь: тебе уже пора о душе подумать, а ты все стелешься, расстилаешься.
Но вообще в нашей профессии изначально заложено желание нравиться. Мы приходим на пробы и должны сделать все, чтобы получить работу. Думаю, отсюда многое и идет. Все равно появляешься на площадке и хочешь понравиться режиссеру.
— Чтобы хвалили.
— Похвала — это чуть другой механизм. Я читала статью о дофамине: человеку очень важно сразу получать фидбэк на то, что он делает. Например, реакцию от начальника — неважно, хорошую или плохую. У него цикл «сделал — получил» завершается. Если начальник похвалил — все, он выдохнул, получил свой дофамин, успокоился, тревожность ушла, можно идти дальше.
А у киноактеров все устроено иначе. Мы снимаем фильм, и до момента, когда зритель его увидит и как-то отреагирует, проходят годы. Все это время ты живешь во фрустрации: а хорошо ли я сделала? А похвалит ли меня кто-нибудь?
Поэтому меня, например, в какой-то момент спасали соцсети, пока на них хватало сил и запала. Ты пишешь текст, и тут же кто-то говорит тебе, классно или не классно.
— То есть вам, как и любому человеку, важен отклик на то, что вы делаете?
— Конечно. Всем людям это важно.
— Вы в профессии уже больше двенадцати лет и снялись более чем в семидесяти проектах. Нет ощущения, что насытились?
— Нет, я совершенно не насытилась. Думаю, если нас не заменит искусственный интеллект, я буду заниматься своей профессией до конца жизни.
Это прекрасная работа: ты постоянно учишь новый текст, все время находишься в процессе. И дело даже не только в том, что это тренирует память, хотя риск деменции и болезни Альцгеймера у людей, которые постоянно работают с текстом, действительно ниже.
Главное в другом: я до сих пор не вижу своего потолка. И не потому, что считаю себя какой-то особенной. Просто если смотреть на человеческую жизнь прагматично, то с возрастом у каждого появляются новые краски, новые оттенки, новая философия.
Редко бывает так, что человек прожил 25 лет с одними убеждениями и дальше остается при них же. Нет. Приходит новый опыт: дети, утраты, смерть близких, приближение старости, новые ответственности. И все это можно сыграть.
А что главное в актерской игре? Оценка событий. И ты оцениваешь их уже через свой жизненный опыт, который с каждым годом становится глубже.
Другое дело, что я, наверное... Да я каждый раз это говорю: мне не хочется быть просто актрисой.
— Что вы имеете в виду? Вам хочется двигаться в сторону сценария, режиссуры, продюсирования?
— Мне хочется придумывать, собирать, конструировать, быть не только исполнителем, но и создателем.
Любой, кто долго занят в кино, в какой-то момент начинает очень хорошо понимать, как все устроено. Ты видишь, как работает режиссер, как собирается эпизод, что делает сценарист, где история проваливается, а где, наоборот, взлетает. Эта экспертиза со временем накапливается, и, конечно, в какой-то момент тебе уже хочется большего участия.
Я поэтому, например, восхищаюсь Ренатой Литвиновой. Она ни на чем не зацикливается, не существует в одном определении. Если спросить, кто она — актриса, режиссер, сценарист, — этого как будто уже мало. Она художник, явление, человек со своим отдельным миром, со своим чувством прекрасного. И вот это, конечно, очень вдохновляет.
Думаю, что одна из главных составляющих успеха — это работоспособность. Умение пахать. Реально пахать, тяжело, на преодоление.
Когда я жалуюсь, что устала, смены подряд, не сплю, больная перехожу с одного проекта на другой, люди говорят: «Но зато ты успешная. Я знаю многих артистов, которые отдали бы все, чтобы быть тобой». А я отвечаю: «Ничего отдавать не надо. Просто берешь и работаешь».
Не бывает так, что человек — безусловный талант, делает что-то и при этом не затрачивает усилий. Нет. Это тяжелый труд и огромная мотивация.
Это желание прожить жизнь так, чтобы понимать: ты сделал все, что мог. Попытался раскрыть весь свой потенциал.
— Но есть ведь и фактор счастливого случая. Нельзя же все объяснить только трудоголизмом.
— Счастливый случай может выпасть один раз. Но если ты не умеешь его масштабировать, он так и останется единственным. Вот был случай — и все.
— Например, попасть к хорошему режиссеру, прогреметь...
— Один раз — да. А дальше нужно удержаться. У меня есть конкретный пример девушки, которая попала к очень успешному режиссеру. Она прогремела, три сезона была на пике. А потом решила: сейчас не хочу, хочу потом. И когда наступило это «потом», она захотела вернуться, но момент уже был упущен.
— Ну да, удачу нужно хватать за хвост. А у вас был такой счастливый случай?
— Да, «Сладкая жизнь». А потом, наверное, «Ходячие мертвецы». Я этим безумно горжусь. До сих пор не могу поверить, что это было в моей жизни. Другое дело, что сейчас моя интернациональная карьера, как и у многих, на стопе. Но это не значит, что я больше не буду пробовать. Буду. Без сомнения.
Хочется вспомнить все цитаты Черчилля одновременно — они все примерно об одном: пробуй, пробуй, пробуй. Не получилось — начинай заново.
— Вы говорили, что вам важен фидбэк зрителя. А если похвала приходит от близких — от режиссера, мастера, мамы, любимого человека?
— Наверное, самая ценная похвала для меня была бы от папы, который посмотрел бы на то, что я делаю, и искренне сказал: «Это очень круто».
Он был художником, и, пока был жив, от него исходило очень ясное ощущение любви, поддержки и одновременно честности. Я помню один эпизод из детства. Мама сказала: «У Луши, наверное, твоя способность к живописи, давай отдадим ее в художественную школу». Папа сказал: «Подожди». Поставил передо мной плюшевого медведя, дал карандаш, лист бумаги и говорит: «Нарисуй». Я посмотрела и нарисовала что-то совсем детское: кружок, два уха, точка, точка, ротик. Он посмотрел и сказал: «Нет, не надо». Мама возмутилась: «Ты даже не дал ей возможности!» А он ответил очень точно: если бы это действительно было ее, она бы уперлась в этого медведя, сидела бы, вырисовывала, закрашивала, добивалась. Для художника важны усидчивость и упрямство. Если этого нет, значит, ищем дальше.
Вспоминаю, как он учил меня кататься на коньках. Мы приходили на каток, а мне вообще не хотелось этим заниматься. Но он говорил: «Двенадцать кругов вокруг стадиона. Упала — начинаешь заново». И я научилась.
А потом были художественная гимнастика, соревнования. И я до сих пор помню удивительную вещь: когда приходила мама, я почему-то ничего не выигрывала. А когда приходил отец, как будто собиралась и танцевала для него. Не брала первые места, но вторые, третьи — да. Я просто знала, что он там, он смотрит, он за меня. И это было совершенно невероятное чувство.
Когда есть родители, которые просто на твоей стороне, если они болеют за тебя, половина жизни уже сложилась. Ты чувствуешь себя в безопасности и знаешь, что принадлежишь семье. А семья, как оказалось, — это очень важно.
— Да... За всеми успехами детей стоят родители, которые верили...
— Даже не то чтобы верили. Мне кажется, «верили» — это уже про какие-то комплексы. Когда ты любишь ребенка, просто пытаешься ему помочь по жизни. Не потому, что ты родитель, а потому, что один человек любит другого. И для этого человека создаешь условия: здесь не получилось — ничего страшного, пойдем дальше, будем искать.
— Но чувствуете ли вы сейчас, что вам не хватает этой поддержки?
— Мне ее не хватает с того момента, как папа умер. Просто раньше я не до конца осознавала, насколько это важно. А сейчас понимаю. Это очень значимая вещь.
— Вы еще занимаетесь антиквариатом. Помню, вы рассказывали, что это тоже от папы — любовь к старинным вещам. До сих пор что-то собираете?
— Сейчас меньше. В России царского антиквариата осталось совсем мало, он сильно подорожал. Его либо переплавили, либо вывезли. Европейского тоже почти не найдешь.
Я не могу сказать, что каждую свободную минуту что-то ищу. Сейчас у меня более прагматичные цели. Но если вижу какую-нибудь красивую старинную вещь, то обязательно возьму. Даже если не знаю, зачем она мне.
Вот, например, я была в декабре в Нью-Йорке и зашла в один маленький магазинчик. Там лежала старая латунная зажигалка. Тяжелая, с откидывающейся крышечкой, внутри фитиль, колесико для искры — все это сделано очень красиво. И на ней выгравировано: For Jane — «Для Джейн».
Я стою и спрашиваю себя: «Зачем тебе зажигалка за 80 долларов, если ты не куришь?» А потом думаю: какая красивая вещь! И все равно беру.
— С недавних пор вас гордо можно назвать дачницей. Вы купили участок и построили дом. Мечта сбылась?
— Да! Когда я купила свою квартиру в 28 лет и начала делать ремонт, вдруг поняла, что мне это очень нравится. Ремонт — это вообще очень интересная история. Даже если есть прорабы и рабочие, у тебя есть идея. Ты ее объясняешь, реализуешь и вдруг видишь результат. Вот не было пола — и появился какой-то красивый необычный пол. Не было лепнины — сделали лепнину. Пустая квартира постепенно становится пространством, которое ты создал.
Это такой очень понятный дофамин. Сделал — получил результат. И я тогда подумала, что, наверное, могла бы быть и строителем.
Я всегда мечтала о даче, у нас никогда ее не было. Очень долго искала участок: хотелось, чтобы там было много земли. Понятно, что у меня нет нефтяной вышки, поэтому в финансах я была ограничена.
Но в итоге нашла. Там стоял старый дом, я его снесла. Сначала построила маленький временный домик. Потом поняла, что не помещаюсь, и на следующий год достроила еще половину. Я таскала туда какие-то вещи с развалов, старые предметы. С дачей вообще освоила всю эту жизнь — как что работает, как что чинится. Это не дача с грядками, а такое место, где много деревьев и тишина.
Просто иногда очень важно побыть одной. Особенно после съемок.
На площадке работают 80 человек, и ты постоянно со всеми взаимодействуешь. Это очень выматывает. Поэтому дача для меня — возможность просто молча что-то делать, ни с кем не разговаривая. Приезжаю и начинаю чем-то заниматься. Там всегда есть чем.
— Но если нет грядок, что вы там делаете?
— Ну как нет. Я посадила три туи. Когда копали землю для дорожки, образовался такой большой холм — как курган. Я его разровняла и в него посадила три туи. Еще три куста смородины и яблоню.
— Ну все, начало положено. Дальше будет больше...
— Конечно, хочется построить нормальный дом. Сейчас у меня домик красивый, очень эстетичный, с антикварными вещами. Но если в ванной захлопнуть дверь, он весь начинает трястись, потому что сделан по технологии «сэндвич». Там еще вентиляция непродуманная: либо очень жарко, либо очень холодно.
Но вообще жить за городом в кирпичном доме с камином — это, конечно, мечта.
— И чтобы была баня.
— Баня — обязательно.
— И бассейн.
— Бассейн — это уже слишком много хлопот. Там нужен другой уровень жизни, с дворецким. Поэтому пока обойдемся баней и без дворецкого.
— А вообще вы гонитесь за гонорарами? Есть актеры, которые работают без остановки, потому что хотят заработать как можно больше.
— Я тоже жадная, это правда. Но в нашей профессии все-таки не тот масштаб денег, чтобы строить из себя человека с нефтяной вышкой. Это тяжелый труд, который хорошо оплачивается, но не настолько, чтобы сказать: все, сейчас я сделаю пару проектов и потом уйду в закат.
— Но можно брать количеством.
— Рынок сейчас довольно тревожный. Со стороны может казаться, что все снимается, все кипит, а на самом деле запусков стало меньше, и кризис чувствуется очень сильно. Поэтому в какой-то момент включается очень простая логика: дают — бери, бьют — беги.
— Самая большая сложность в актерской профессии — ожидание работы?
— Нет. Самая большая сложность — нестабильность. Когда ты молодой, думаешь: получится или не получится, может быть, я сыграю роль и стану новой Раневской. А когда становишься старше, начинаешь печься о безопасности. Хочется, чтобы были тылы, чтобы было чуть больше защищенности, чуть больше опоры. А в нашей профессии с этим всегда сложно.
Но я уже еду по этому пути. Куда мне сейчас сворачивать? Я больше ничего не умею.
— А чем-нибудь жертвовали ради профессии?
— Нет, я не из тех людей, кто готов приносить большие жертвы. Не буду бриться наголо, отказываться от семьи или личной жизни. Но, с другой стороны, я и так очень занята. Физически не могу быть той женщиной, которая сидит дома, варит борщ и занимается хозяйством. Это просто не я.
— Но многие актрисы, наверное, вообще не типичные женщины...
— Возможно. Хотя, знаете, может быть, это еще придет.
Недавно смотрела показ Gucci. Там были Рената Литвинова, Деми Мур и другие женщины зрелого уже возраста. И я вдруг подумала: косметология развивается так быстро, что у нас фактически появилось дополнительных 20 лет жизни — активной, красивой, сексуальной. Раньше после сорока ты должна была становиться бабушкой. Теперь появляется еще 20 лет — и возникает вопрос, что ты будешь делать с этим временем. Можно продолжать карьеру. А можно, например, наконец научиться варить борщ.
— То есть все впереди.
— Да. Главное — сохранить кураж. Найти энергию, чтобы прожить эти годы интересно.
— Про счастье спрошу. Гете говорил, что за всю жизнь у него было всего семь минут абсолютного счастья. Сколько таких минут было у вас?
— Считаю, Гете слишком много думал. Я думаю значительно меньше, поэтому у меня таких минут гораздо больше. Несчастья тоже было достаточно. Но именно поэтому моменты счастья ощущаются сильнее.
— Вы человек, который живет настоящим и верит, что все будет хорошо?
— Нет. Я прагматик и довольно тревожный человек. Не умею просто сказать себе: «Все будет хорошо». Мне нужно понимать, почему так будет, что я для этого сделала.
— То есть чтобы все сложилось, нужно работать?
— Конечно. Просто так ничего не бывает.
— Значит, вы трудоголик?
— Нет. Я вообще очень люблю лениться, просто у меня редко получается.
— Со стороны кажется, что вы очень организованный человек.
— Совсем нет. Я живу в бардаке и постоянно катастрофически опаздываю. Но стараюсь прожить свою жизнь честно. И наверное, это единственное, что действительно имеет значение.
Беседовала Екатерина Филимонова
