«Беру Штейна рукой за воротник его свитера, слегка притягиваю к себе и прямо на ухо жестко говорю ему несколько фраз на отборной «фене». Он оторопело отшатнулся от меня со словами: «Ой, ну я не знаю... я не знаю». И я улетел на Новый год в Нью-Йорк. Вскоре мне позвонила кастинг-директор Арина Симонова и сказала: «У тебя 20 января съемочный день».
— Александр, ваша история удивительна тем, что все изначально было против вашего актерства. Во-первых, ваши родители не хотели, чтобы вы стали актером. Во-вторых, возраст — извините, но вы дебютировали в кино в 57 лет. И в-третьих, ваше лицо. Скажем прямо — «не славянское». Все это вместе сделало ваш путь совершенно уникальным. Давайте разберем каждый пункт. Начнем с детства и желания играть.
— Когда меня спрашивают, как это так вдруг все получилось, всегда отвечаю: я бы и рад сказать, что это случилось «вдруг», но никакого «вдруг» в моей жизни не было. Я хотел быть актером с тех самых пор, как себя помню! И больше никем. Это желание никуда не девалось с годами, оно ело меня изнутри, я бы даже сказал — жрало каждую секунду моей жизни.
Я очень рано начал говорить — в возрасте от года до полутора лет. И первыми моими словами были фразы: «Человек — это великолепно! Это звучит гордо!» Откуда полуторагодовалый ребенок мог это знать? Просто мой папа в то время был актером и дома постоянно репетировал роль Сатина из пьесы Максима Горького «На дне».
— Что еще интересного вы помните о своем детстве? Каким был маленький Саша?
— Родился я в Болгарии, в городе Казанлык. Как я там оказался?
Дело в том, что там находился папа, еще не демобилизовавшийся из армии. И к нему туда приехала мама, беременная мной. Так как Болгария тогда еще не была социалистической страной, они не собирались там оставаться и опасались меня там регистрировать. И они поехали в сторону Советского Союза через Румынию, Грузию по Черному морю. И первой остановкой был город Батуми, который и стал официальным местом моего рождения. Поэтому у меня свидетельство о рождении на грузинском языке, выданное на 23-й день после этого события.
Какое-то время мы жили на острове Коневец на Ладожском озере. А вскоре переехали в Ленинград, где жили с мамой, папой и двумя бабушками в коммуналке из 51 комнаты. В комнате размером 15 квадратных метров и жила вся наша семья, где все любили друг друга и все вместе очень любили меня.
Когда я окончил первый класс, это совпало с первым годом совместного обучения мальчиков и девочек. До того мужские и женские школы существовали отдельно. И директор школы, поздравляя нас со вступлением в школу, все время говорил: «Дорогие мальчики!» А девочки все время спрашивали: «А мы?» (Смеется.) Во время переклички в первом классе я услышал «Саша Рапопорт», но не встал, потому что дома меня называли Алик, и я только тогда узнал, что я, оказывается, Саша. (Смеется.) А назвали меня в честь маминой мамы Александры, вся семья которой, включая ее, погибла в оккупации на Украине.
Так как артисты очень мало зарабатывали, то папе пришлось подрабатывать слесарем, токарем, водолазом. В конце концов он окончил школу буровых мастеров. И поехал в город Березники — «бурить там что-то».
Побурил немножко, перевез нас с мамой туда. А потом все-таки его актерское начало взяло свое, и он ушел в Березниковский драмтеатр, за кулисами которого я, по сути дела, и вырос.
Кроме театра, моим любимым местом времяпрепровождения был двор, где самому младшему из моих новых друзей было 11 лет. В этой компании я и получил мое мужское воспитание. Была одна проблема. Я отличался от дворовых мальчишек чистыми руками — без царапин, синяков и мозолей. За это получил обидное прозвище Белоручка. Чтобы избавиться от насмешек, я специально мазал руки грязью, чтобы появлялись цыпки и кожа казалась огрубевшей. (Смеется.) Но это было малоуспешно.
Я всю жизнь серьезно занимался спортом: баскетбол, легкая атлетика, карате. Позже, когда в моду вошел культуризм и все качались в подвалах, дошел до такого уровня, что мог присесть с почти 200-килограммовой штангой на плечах. Но при всей этой физической мощи так и не смог освоить элементарное, казалось бы, упражнение — «пистолетик».
Что касается запретов — родители не то чтобы были категорически против того, чтобы я стал актером. Они говорили мне: «Сынок, хочешь быть актером — на здоровье. Но получи сначала серьезную, уважаемую профессию, которая даст тебе стабильную человеческую жизнь. А в свободное время занимайся чем хочешь». Хотя зарплата врача была небольшой, но это была престижная, уважаемая профессия.
Был такой анекдот про социализм: безработицы нет, но никто не работает, никто не работает, но план дают, план дают, но в магазинах ничего нет, в магазинах ничего нет, но в холодильниках все есть, в холодильниках все есть, но все недовольны, все недовольны, но все голосуют «за». (Смеется.) А так как папа подрабатывал зубным техником, он знал, что медработники голодными не останутся. И родители хотели мне именно такого будущего.
Однако я не хотел быть врачом, я хотел быть только артистом, и вообще никакой другой темы у меня в голове не было.
Дело в том, что тогда были средняя школа и высшая школа. Ты мог после 7-го класса уйти в ПТУ или техникум, и тогда надо было сдавать экзамены. А если хочешь доучиться до 10-го класса, то не сдаешь их. И папа сказал: «Если ты мне обещаешь после 10-го класса поступить в мединститут, то можешь доучиваться и не сдавать экзамены». Конечно, я выбрал не сдавать. И после 10-го класса мне пришлось исполнить свое обещание папе и пойти учиться в мединститут, потому что в нашей семье было принято выполнять обещанное.
Я поступил в Пермский медицинский институт. Но получилось так, что папа к этому времени, будучи артистом Березниковского драмтеатра, начал заниматься гипнозом. Он поехал в Харьков к профессору Платонову и стал одним из его любимых учеников.
Он начал осваивать то, что практиковал Анатолий Михайлович Кашпировский много лет спустя, — сценические сеансы. Папу вызвали в горздрав. И сказали:
— Уважаемый, гипнозом имеет право заниматься только врач.
И он ответил:
— Нет проблем.
Поехал в Пермь и поступил в мединститут. Звучит легко, но это отдельная история.
Когда я приехал из Перми в Березники, счастливый от того, что вкусил общежитской жизни, папа сказал: «Сынок, боюсь, что я тебе испорчу настроение. Я тоже поступил в мединститут, и мы будем с тобой жить в одной комнате в общежитии». И это было серьезное испытание, потому что в комнате жили я, еще три пацана и папа — пять человек.
Он утром просыпался: «Подъем!» И уходил на свои лекции, потому что поступил на стоматологический факультет, а я, естественно, не уходил на свои (учился я на лечфаке).
Но первые три года вообще не учился.
— Как же вы переходили с курса на курс?
— Сдавал экзамены по меченым билетам. Доцент кафедры фармакологии Александр Семенович Закс симпатизировал мне из-за того, что я был в оркестре и играл в баскетбол. Первый свой экзамен с первого раза я сдал в конце третьего курса, это была фармакология. После блестящего ответа на вопросы в меченом билете Александр Семенович сказал:
— Саша, смотри. Знать фармакологию так, как мне сейчас ответил, ты не можешь. Ты не ходил на лекции. А ответил по билету так, как ответил бы отличник. Поэтому я тебе сейчас задам один вопрос. Если ты на него ответишь, получишь пятерку и пойдешь на четвертый курс. Если не ответишь, мы с тобой расстанемся... — и спросил: — Назови мне дозу тестостерона пропионата.
Если бы он задал мне любой другой вопрос, я бы, может, и не ответил. Но мы уже были взрослыми пацанами, и уж что-что, а тестостерон был в нашем сознании. (Смеется.) Я помнил, что там был 0, потом запятая, и потом не то 0,1, не то 0,01, ну, в общем, что-то такое.
Вот мы так сидим друг напротив друга, я говорю:
— Ноль, один.
Он снимает очки:
— В смысле?
Я говорю:
— Ноль, ноль, один.
Он спрашивает:
— А на самом деле?
Я отвечаю:
— Ноль, ноль, ноль, один.
Он говорит:
— Правильно, — и ставит мне пятерку. Я перехожу на четвертый курс.
Однако медицина меня совершенно не интересовала! Если бы в моей жизни не случилась психиатрия в лице профессора Виктора Степановича Гуськова, я бы вообще ушел из института, потому что получил приглашение работать одним из солистов оркестра под управлением Олега Лундстрема. А почему именно профессор Гуськов? Потому что его образ вселил в меня осознание того, что врач, психиатр, психотерапевт — это актер и режиссер одновременно. И я решил не уходить из института.
— И это дало вам возможность зарабатывать и позже попасть в школу актерского мастерства Ли Страсберга в возрасте 54 лет?
— Конечно! Профессия врача меня спасла и помогла стать актером. Когда я оказался в Нью-Йорке, пережив много приключений, мне пришлось очень непросто. Работал сначала таксистом, а потом уже по специальности — психотерапевтом. В какой-то момент у меня уже был свой психотерапевтический центр, машина, дом. Я вел передачи на радио и был известным человеком. Но при этом постоянно стремился на сцену. Уже будучи психотерапевтом, я приходил в русский ресторан, выпивал 50 грамм, шел на сцену и пел. Музыкантам не нравилось, они подтрунивали: «Доктор, приходи после часа ночи».
Я сидел за столиком и ждал. Однажды ко мне подошел руководитель одного из музыкальных составов ресторана «Националь» на Брайтоне Виктор Рябков (Рябина), один из бывших солистов ВИА «Синяя птица», и говорит: «Я вижу, у тебя душа поет, а мне нужны деньги. Давай запишем что-нибудь в профессиональной студии». И я спел «Белый* лебедь на пруду...». Он сказал: «Ну что, петь ты не умеешь, петь вообще сейчас мало кто умеет, но в ноты попадаешь, тембр приятный, давай попробуем». И познакомил меня с поэтом и композитором Игорем Газархом. Тот начал мне выдавать песню за песней, как жареные пирожки.
Выдал 12 песен, основанных на моих рассказах о своей жизни, и мы выпустили альбом. Я неимоверно потратился на диск, он оказался для меня буквально «платиновым», но я не жалел. Витя написал на обложке диска: «Вот увидишь, я добавил тебе «двадцатку» жизни». Конечно, это же был шаг к мечте. Потом он предложил сделать клип. Мы сняли его в Голливуде. Этот клип стали крутить на ТВ и увидели все, кто знал меня. Режиссер Слава Степнов, который только открывал свой русскоязычный театр STEPS, пригласил меня на небольшую по «сценическому присутствию» роль Помигалова в пьесе Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске». Потом он решил сделать англоязычную версию.
Одним из режиссеров американского состава был педагог из школы Ли Страсберга Дэвид Гидеон. Однажды он спросил меня:
— Алекс, не хочешь ли ты посидеть у меня на занятиях?
Я говорю:
— Ты шутишь?!
Это был шанс! Я, конечно, запустил работу психотерапевта и радостно ходил на эти занятия. Месяца через три он подводит меня в приемную школы и говорит:
— Это очень известный русский актер, у него нет документов, но я его знаю. Как вы смотрите на то, если он поступит на двухгодичный курс? (Это минимальный необходимый курс для получения свидетельства об актерском образовании.)
Одна из дам в приемной спросила:
— А сколько ему лет?
Дэвид ответил:
— Этот вопрос дискриминационный, он не имеет права на существование.
И я стал ходить, заплатив за каждый семестр 15 тысяч долларов. Мастер-классы вели потрясающие актеры — Аль Пачино, Мерил Стрип, Майкл Кейн. Когда я окончил курс, мне было 54 года... Но если бы у меня и не было этих денег, я насобирал бы их по копейке, занял бы. Потому что тогда у меня появился свет в конце тоннеля.
— Александр, а как вы вообще попали в Америку?
— После окончания института я распределился в город Березники и работал там еще четыре года. Сначала невропатологом, а потом психиатром. На тот момент у меня сложилось четкое представление о критериях постановки диагнозов. После переезда в Москву, связанного с началом работы в больнице имени Кащенко, довольно быстро у нас с представителями администрации больницы обнаружились расхождения во взглядах на критерии показаний для неотложной принудительной госпитализации психотических больных в лечебницы.
Об этом этапе нужно рассказывать или очень подробно, или не рассказывать вообще. Так или иначе в результате этих противоречий я был «изъят из обращения» на четыре года. Освободившись, запустил процесс поиска реабилитации, но в Советском Союзе на тот момент это оказалось невозможным. Так мы вместе с семьей, пройдя восемь европейских стран, последней из которых была Испания, оказались в Нью-Йорке. Я выбрал Америку, потому что только там в графе «национальность» стояло «USA».
— Теперь про лицо. Папа ведь с детства предупреждал вас о вашем типаже? И я читала, как один режиссер сказал вам: «Посмотри на себя, у тебя не наше лицо».
— Папа говорил мне: «Пока ты молчишь и думаешь, у тебя лицо высокомерного, брезгливого человека». Он советовал: «Старайся начинать разговаривать как можно раньше при знакомстве с людьми, потому что, когда ты говоришь, все меняется». И говорить хорошо я действительно начал рано. Помню, лет в пять-шесть к нам пришли гости, и я слышал из соседней комнаты, как они удивлялись: «Как Саша разговаривает! Как абсолютно взрослый, образованный человек!» Парадокс в том, что это лицо мне помогло в начале... Это случилось в один из моих приездов в Москву. В первый раз сняться в кино мне предложила Люся Великая, подруга Галины, жены Георгия Николаевича Данелии. Галя сказала:
— Люся, посмотри на это лицо! Его можно не снимать в кино?
Люся ответила вопросом:
— Ты завтра можешь?
Я говорю:
– Люсь, я мог бы и вчера, и позавчера...
На следующий день я уже снимался...
С Георгием Николаевичем Данелией я познакомился в Нью-Йорке, там проходили Дни российского кино. Почти десятилетие спустя на «Кинотавре» спросил его:
— Георгий Николаевич, вы мэтр, мне 55 лет, я начинающий актер почтенного возраста. Посоветуйте, как мне обойти «студенческие шишки»?
Он посмотрел на меня внимательно и через паузу сказал:
— Вы меня спрашиваете, по какой дороге вам лучше идти, чтобы там лежал кошелек, набитый деньгами? Ходите по дорогам, смотрите под ноги. Но если серьезно, у вас такая фактура — идите на «Мосфильм» и там просто ходите по коридорам, со временем вас начнут окликать.
В конце концов так и произошло.
Что касается внешности, режиссеры и кастинг-директора, конечно, идут по пути наименьшего сопротивления. Меня приглашали исключительно на типажные роли: криминальные авторитеты, иностранцы, жесткие предприниматели. Плакатного героя мне никто давать не собирался. Я всегда просил: «Дайте мне человека с судьбой!»
Вот, например, пришел на пробы к Владимиру Нахабцеву на главную положительную роль в сериал «Приставы». Он открывает дверь, спрашивает: «На кого пробуешься?» Я радостно обозначаю «хорошего» персонажа, а Володя мне говорит: «Саш, ну подойди к зеркалу! У нас сериал про хороших людей!» В итоге он дал мне в этом фильме роль, но, естественно, снова плохиша. (Смеется.)
Или сериал «Марго. Огненный крест» режиссера Александра Глобина. Я пробовался на роль «советника Наполеона», живущего в наше время, некоего Кощея Бессмертного. Я начал играть сцену по-своему, пытался найти в злодее что-то живое (ведь никто не рождается монстром). А режиссер посмотрел и сказал: «Ты мне человечину убери!» Я понял, что если сейчас «человечину» не уберу, то останусь без роли. Пришлось на пробах выдать ему то, что он просил, а уже потом, на съемках, я потихоньку эту «человечину» в персонаже все равно инсталлировал.
— Но просто попасть на «Мосфильм» — это одно дело, а попасть в кино — другое. Как все-таки это произошло?
— Я снялся в роли чекиста Кузнецова, на руки которого падал Ленин после покушения. А Фанни Каплан играла Наташа Фомина из актерского агентства «МАКС», и в перерыве я к ней подошел:
— Наташа, как встать на учет в ваше агентство?
Она:
– Ты с ума сошел, у нас там только звезды! Но можешь просто прийти на «Мосфильм».
Пришел, стою с ней в коридоре, разговариваю. Прошла какая-то сердитая тетя и посмотрела на меня. Это была Лариса Исаева, директор агентства. Спрашивает Наташу:
— Это кто?
— Артист из Америки.
— Давай его поставим на учет.
Я вышел из «МАКСА» и решил сесть в лифт, хотя всегда хожу пешком. Выхожу — навстречу мне идет женщина, поздоровалась со мной. Прихожу в гостиницу. Звонок: «Александр Григорьевич, здравствуйте, вы сейчас из лифта выходили, а я вам навстречу попалась. Я подумала, наверное, из «МАКСА» выходит, и там узнала ваш телефон. Мы вам предлагаем роль шефа Восточного отдела ЦРУ». Это была вторая роль после чекиста. Потом случился сериал «Зона», где я играл вора в законе Вилена Бобруйского. После него проснулся знаменитым, меня стали узнавать. Очень горжусь тем, что снимался у именитых режиссеров, например у Владимира Меньшова. Правда, фильм под названием «Большой вальс» так и не вышел в свет по внутрикинематографическим причинам.
— Кстати, о сериале «Зона». История кастинга тоже связана с вашей внешностью. Расскажите, как вы буквально вырвали роль у режиссера Петра Штейна.
— Меня туда привела познакомиться Лара Чаклин, с которой я играл до этого в спектаклях и снимался в кино. Это фильм про следственный изолятор. В комнате полно народу: операторы, костюмеры, гримеры. Петр Александрович интеллигентно со мной беседует и говорит:
— Александр, я не знаю, кого вам дать. Администрация тюрьмы, адвокаты, работники прокуратуры — все это неинтересно. Можно придумать эпизод — к одному из «сидельцев», молодому парню-американцу, приезжает отец. Но это все мелко.
Тогда я его деликатно спрашиваю:
— Петр Александрович, а если кого-то изнутри?
Он посмотрел на меня:
— Взгляните на себя в зеркало. Какой вы зэк?
И тут я делаю следующее. Беру рукой за воротник его свитера, слегка притягиваю к себе и прямо на ухо жестко говорю ему несколько фраз на отборной «фене». Он оторопело отшатнулся от меня со словами: «Ой, ну я не знаю... я не знаю». И я улетел на Новый год в Нью-Йорк. Вскоре мне позвонила кастинг-директор Арина Симонова и сказала: «У тебя 20 января съемочный день».
— Александр, многие актеры мечтают об отрицательных ролях. Интересно, а вы мечтали о другом?
— Во всех своих ранних интервью на вопрос «Кого бы вы хотели сыграть?» я всегда отвечал: «Что-нибудь воландообразное!» Потому что высшее воплощение отрицательности — это Сатана, как ни крути. Когда мне было 11 лет, я впервые прочел роман Булгакова и почему-то запомнил оттуда только Воланда и Пилата. И получилось так, что мне посчастливилось играть Воланда в театре.
Как-то позвонил актер Сережа Холмогоров и спросил: «Тебе Артем Любимов не звонил насчет «Мастера и Маргариты»?» Я позвонил Артему, и он спросил меня на полном серьезе: «А кем вы себя там видите?» Оказалось, что на роль Воланда уже утвержден Владимир Стеклов, а на Пилата — Холмогоров. И тогда я сказал Артему: «Я готов приходить с первого дня на все репетиции, сидеть от звонка до звонка и наблюдать за Стекловым и Холмогоровым, даже если буду точно знать, что никогда не выйду на сцену».
Потом мне перезвонил Володя Стеклов: «Сашенька, приезжай, поговорим». Я стал ходить на репетиции. Там роли соста´вные, репетировали несколько человек. И постепенно так вышло, что на сегодняшний день вот уже почти три года роль Воланда в Московском классическом театре под управлением Артема Любимова играю пока только я.
Между тем у меня есть и положительные роли, преимущественно в театре. Я, например, играю Каренина. Я играл Порфирия Петровича, играл Сальери все с этим же самым лицом. (Смеется.)
В театре «Современник» играю в спектаклях «Враги. История любви», «Осенняя соната». И все роли там скорее положительные.
— Как вы выстраивали свою актерскую карьеру, ведь у вас не было времени просто ждать ролей?
— Помните лозунг «Скромность украшает человека»? Приехав в Нью-Йорк, я увидел растяжку «Скромность — путь к неизвестности». Меня не все понимают. Был случай, позвонил режиссеру, который ставил спектакль, и сказал ему:
— Я знаю, что ты ставишь спектакль, ничего там для меня не найдется?
Он мне ответил:
— Знаешь, может быть, там есть персонаж, но все зависит от того, кто будет его партнером. Может быть, будешь ты. Но спасибо, что ты мне напомнил о себе.
Я знал артиста, который был назначен на главную роль. Позвонил ему:
— Ты не возражаешь, если я буду играть в этом спектакле?
На что он мне сказал:
— Ты что, позвонил режиссеру? Так не делают, надо ждать, когда повесят распределение ролей.
Я говорю:
— Это тебе можно ждать или не ждать, а про меня могут не вспомнить.
Поэтому, будучи скромным, я понял, что нужно время от времени о себе напоминать, про тебя просто могут забыть. Я периодически звоню и продюсерам, и режиссерам, и кастинг-директорам, и много ролей получил именно благодаря такому напоминанию о себе. И ничего предосудительного в этом не вижу.
— Александр, ваш медицинский опыт переплетается с актерским. Это правда, что на съемках фильма «Нюрнберг. Многомерность зла» вы применили к своему партнеру реальный гипноз?
— Да, это так. С этим фильмом, снятым Алексом Платом, я получил приз за лучшую мужскую роль на фестивале «Русское зарубежье» в Доме Солженицына. Играл роль профессора Краснушкина — советского психиатра, который во время Нюрнбергского процесса давал психологическую оценку коменданту Освенцима Рудольфу Хессу. Хесса играл Федор Шлемов.
Фильм очень тяжелый, энергозатратный. По сути, все действие (а это полный метр, 2 часа 40 минут) строится на диалоге двух людей. Чтобы Хесс раскрылся, мне как психиатру нужно было общаться с ним не с позиции «страна-победитель против проигравшего», а по-человечески.
Я владею методами гипноза: павловским, эриксоновским. Этим занимался еще мой отец. Чтобы помочь Федору расслабиться и войти в нужное состояние, я предложил режиссеру применить элементы гипноза прямо в кадре. Мы не стали предупреждать Шлемова, чтобы он не начал подсознательно сопротивляться. Я просто сказал ему: «Федя, я сейчас буду говорить какой-то текст мимо сценарного. Ты не обращай внимания, просто слушай».
И начал вводить его в транс. Погрузил его в воспоминания о детстве:
— Ты маленький, вот мама, вот солнышко, облака... Как тебя зовут?
— Руди... — отвечал он.
При этом человек может долго находиться в состоянии каталепсии. Федор простоял с поднятой рукой неподвижно 17 минут, отвечая на мои вопросы детским голосом! Сцена получилась очень реалистичной.
— А актеры в реальной жизни часто обращаются к вам как к психотерапевту?
— Обращаются. Люди часто задают житейские вопросы: про отношения мужские-женские, детско-родительские, партнерские. Мой подход — рационально-эмотивная поведенческая модификация — очень похож на режиссуру: это расширение ролевого диапазона человека.
Но я вам скажу честно: из всех обращающихся самые трудные клиенты — это психологи, психиатры и... актеры! Потому что они все сразу ставят условие: «Я должен пропустить это через себя! Я должен понять, зачем и почему я это делаю!» А главное правило в моем консультационном подходе звучит так: «Ты должен делать то, что я говорю, не спрашивая меня, зачем и почему!» Парадокс в том, что люди образованные прекрасно знают, как надо жить, но живут так, как привыкли. А я им подсказываю, как надо, словно даю новую роль. И если они выполняют инструкции без пререканий, получают нужный результат. Однако многие актеры начинают спорить. Поэтому и результат бывает не всегда желаемый.
— Вы уже очень давно учите налаживать отношения между людьми. Что-то в этом смысле поменялось со временем?
— Изменилось. Я вижу все меньше любви между людьми и все больше агрессии. Даже в кино. Вот сериал «Слово пацана», например.
Когда я посмотрел его, мне стало грустно. Потому что это было круто... во времена моего детства и юности. Да. Но придавать этому статус героизма или флага сейчас? Предлагать считать такое поведение с позиции силы нормой? Мне кажется, это неправильно. Значит, так и надо жить, и люди так живут для того, чтобы оставаться в статусе правильного «крутого пацана».
Чтобы ударить ближнего, чтобы размазать его по асфальту, да? А не помочь, поддержать, защитить. Все равно, неся на плечах какое-то бремя необходимости поддерживать этот статус, они идут в семейные отношения, идут в отношения с женщинами, в отношения со взрослыми, с коллегами по работе. В отношениях, я считаю, все конфликтные вопросы могут решить только переговоры, только компромиссы. Вот этому искусству я учу, собственно говоря, людей, которые ко мне приходят: мужчин, женщин, родителей, детей, партнеров.
«Давай сделаем так, чтобы было хорошо и тебе, и мне. Давай придумаем как-то. Вот здесь давай подвинусь я, а вот здесь давай подвинешься ты». Так должны решаться вопросы. А если нет, то мы поубиваем друг друга. И что? И к чему мы придем? Кто от этого выиграет?
— Кстати, о конфликтах. Как вы их решаете? В вашей карьере наверняка были неприятные выходки коллег?
— Был у меня спектакль «Не будите спящую собаку» (антреприза, куда меня позвала Таня Арнтгольц). Может быть, кто-то из читателей помнит телевизионный спектакль «Опасный поворот» по пьесе Пристли, где играл прекрасный актер Владимир Басов. Так вот, в тот период у меня была кличка Басов, потому что, во-первых, я, с точки зрения многих, был на него похож, а во-вторых, уже играл эту роль Стэнтона.
Мы с моим партнером роли Стэнтона и Роберта играли поочередно. В финале спектакля, когда Роберт узнает об измене жены и вообще о крахе всех своих иллюзий, он произносит некий монолог и по сценарию должен четырежды выпить по полстакана виски залпом, а потом застрелиться. Разумеется, в бутылках на сцене всегда был холодный чай.
И вот я на сцене. Произношу текст: «Я сейчас говорю с Бетти. Могла бы ты помолчать хоть минуту?» — подхожу к столу, наливаю полстакана и хлобысь залпом! А там реальный вискарь! Я хорошо разбираюсь в напитках, даже марку узнал. Надо сказать, что люблю выходить на сцену голодным, поэтому алкоголь ударил в голову моментально.
А мне же нужно по роли выпить еще три раза! К концу сцены я опьянел всерьез. Слава богу, хоть язык и заплетался, но текст я выговорил. По сцене спотыкался, ронял стулья, но это было в рамках роли. Самое страшное началось потом. По задумке финал пьесы зеркалит ее начало — мы все снова сидим за столом, совершенно трезвые, и беззаботно смеемся. И вот тут мне пришлось впиться ногтями себе в ноги под столом, чтобы продержаться...
После поклонов пулей полетел выламывать дверь в гримерку того коллеги, который подменил бутылку. К счастью, он успел закрыться изнутри, иначе последствия были бы непредсказуемыми. Позже он пытался отшучиваться: «Слушай, тебе сто лет, а ты выглядишь таким бодрым... ну ничего, нормально все!» Какие у него были мотивы — зависть или что-то еще — я не хочу даже вдаваться. С тех пор попросил развести нас по разным составам, и больше мы на сцену вместе не выходили. В конце концов со временем этот спектакль из моего графика исчез.
Если говорить о зависти, то я иногда испытываю другие ощущения. Это даже не зависть, а сожаление, что не я это сделал. Стимул, чтобы искать, черпать, наблюдать. Майкл Кейн, у которого я учился, говорил: «Знаешь, чем отличается хороший актер от плохого? Количеством штампов. Хороший актер — он разный, потому что обладает большим набором приспособлений, техник и, главное, умением включать их по щелчку». Что я и проповедую своим собеседникам в психотерапевтической работе — включать разные масочки-красочки «по щелчку». Можно же по-разному заплакать, огорчиться, посмеяться, уйти в себя. Тот же Майкл Кейн повторял: «Если вам понравилось что-то у Де Ниро или Аль Пачино, своруйте это, но только воруйте у лучших. Потому что, я вас уверяю, они тоже это у кого-то своровали».
Что касается меня, я часто спрашиваю партнеров: «Как это надо сделать?» Немногие мне что-то показывают, но они есть, и я им безмерно благодарен. Это Сергей Юшкевич, Марина Неелова, Алена Бабенко. А кто-то говорит: «Перестань дурака валять, ты сам все знаешь». Маша Аронова как-то спросила меня: «Ты умеешь смеяться «технически?» Я говорю — умею. Она: «Ни хрена ты не умеешь!» И показала мне, как надо «технически» смеяться и плакать. Учиться у коллег всегда приятно.
— Александр, несмотря на вашу огромную занятость, бывают ли периоды затишья?
— Жизнь актера вообще непредсказуема, тем более в наше непростое время. Но как говорил мой папа: «Господь одну дверь закрывает, а другую открывает». И так в моей жизни было много раз. Одно время у меня было огромное количество работы: театр «Современник», съемки в кино, мои психологические тренинги и консультации, где я спасал людей от расставаний и ссор. Телефон звонил, не умолкая.
Но потом наступили тяжелые времена во всем мире. У людей стало меньше денег, финансирование многих кинопроектов заморозилось, спектакли отменялись. Количество работы резко упало. А расходы — аренда жилья, авиаперелеты — никуда не делись, цены только росли.
И вот когда, казалось бы, не осталось почти ничего, раздался звонок из Театра комедии в Москве с предложением ввестись на роль Григория Борисовича Кучумова в «Бешеных деньгах». Я обрадовался, но, посмотрев спектакль с блестящими актерами Владимиром Зайцевым и Михаилом Церишенко, сначала расстроился. Мне показалось, что это совершенно не моя органика! Однако режиссер Мария Федосова сказала мне: «Ни под кого не подстраивайтесь. Идите от себя, делайте так, как сделали бы вы».
Я так и сыграл — от себя. У нас было мало времени на репетиции (срочный ввод есть срочный ввод), но все партнеры мне колоссально помогли: Михаил Калиничев, Александр Давыдов, Кирилл Каганович, Настя Крылова, Ольга Кузнецова, Ольга Веникова и все участвующие в постановке спектакля. Низкий им поклон! Премьера прошла отлично, у меня уже есть график спектаклей, и мне еще не сказали: «Cпасибо, мы больше не нуждаемся в ваших услугах». (Смеется.)
— Александр, про вас нельзя сказать, что вы сапожник без сапог, имея в виду ваш огромный опыт наставника по отношениям. Потому что у вас стабильный многолетний брак и два сына...
— Женился я рано, и жена всегда была моей опорой — и пока я был «изъят из обращения», она меня ждала и помогала, и в первые тяжелые годы в Америке, и сейчас находится в перманентном ожидании меня... У меня хорошие дети, но они просят про них не рассказывать. Есть и внук Александр Рапопорт II. Младший сын — это практически повторение меня. Мы с ним очень похожи во многом, скажем так. И в характере, и в способе существования, и в отношении к жизни. В понимании, что такое хорошо, а что такое плохо. И судьбы у нас похожие, как у меня с моим отцом.
Вот и все, что можно сказать.
— Что вам помогает так хорошо выглядеть в вашем возрасте?
— Я стараюсь жить жизнью, которой жил, когда мне было 20, 30, 40 лет. И делаю все то, что делал тогда. Когда-то мудрые учителя меня научили: если хочешь, чтобы жизнь не уходила в старость, все время живи в одном и том же молодом режиме.
— Но для этого нужно иметь хорошее здоровье...
— Здоровье — это результат бытия. Бытие порождает здоровье. Это, по сути дела, сообщающиеся сосуды.
Мою жену как-то спросили: «Ваш муж выглядит так молодо?» Она говорит: «Он не выглядит молодо, он молодой». Я делаю то, что хочется. Совершенствуюсь в профессии. Чтобы в ней совершенствоваться, надо иметь силы, энергию.
А энергия рождается из действия. Чтобы действовать, надо иметь энергию, а чтобы иметь энергию, надо действовать.
Ты ходишь на репетиции, ходишь на спектакли, ты ездишь на съемки, ездишь на гастроли, ты проводишь тренинги, ты летаешь между любимыми своими точками Москва — Нью-Йорк как минимум, не говоря уже о других странах и континентах.
Конечно, имеет, наверное, значение конституция, какая-то генетика. У меня мама ушла в 96 лет. И она была очень молодая.
Если бы мамины помощницы не вывели ее на 60-градусную жару в Нью-Йорке, то она жила бы до сих пор. Ей бы сейчас было уже 105 лет. Она с возрастом только слышать стала чуть хуже.
На своем последнем дне рождения мама пела: «Здравствуй, моя мурка, здравствуй, дорогая!» Папа умер в 77 лет от сердечного приступа. И мама от того же. И вот когда мне было 77 лет, было очень важно пережить этот год. Он оказался тяжелым. У меня была клиническая смерть в 77 лет.
Я почувствовал, что мне надо срочно до семидесяти восьми как-то дотянуть. И тогда я уже пойду за мамой. А пока... Ироническое отношение к себе, ироническое отношение ко всему, что происходит вокруг, наверное, помогает мне сохранять вот это безвозрастное состояние.
С тех пор как оказался в зазаборных местах, я как-то живу одним днем. Проснулся утром — слава богу! И как я уже говорил, говорю и буду говорить, меня очень легко сильно обрадовать и очень трудно сильно огорчить. Срывается роль, съемка — значит, подождем, будет что-то еще.
— Подводя итог вашего фантастического пути... Как вы сами объясняете свой успех? Человек не из актерской тусовки берет и завоевывает ее!
— Я часто привожу строки из стихотворения Миши Кочеткова:
Я не люблю друзей жены:
Они всегда раздражены
Моим талантом и успехами на сцене...
Пардон, но я ж не виноват,
что внес такой бесценный вклад.
Оно само собою как-то приключилось...
Я их обидеть не хотел,
Я просто делал что хотел —
И получилось.
Я стремился в эту профессию всеми правдами и неправдами! Буквально лез на сцену, под камеру, к микрофону, лез в общество этих людей. И постепенно естественным образом стал частью этого мира. Я хотел туда так сильно, что просто не мыслил своей жизни без этого.
Отец еще в детстве мне говорил: «Сынок, всего, чего ты хочешь, можно добиться. Надо просто очень хотеть и знать зачем. И искать пути». Вот я и искал всю жизнь.
Когда сегодня молодые люди просят у меня совета, как стать актером, я говорю им одно: будьте рядом с этим миром! Идите работать в театр или в киногруппу кем угодно — курьером, рабочим сцены, водителем. Просто будьте рядом с искусством. Иначе никто не придет к вам домой, не постучится в дверь кабинета врача и не скажет: «А не хотите ли стать артистом?»
Конечно, должна быть еще фактура, какая-то порода. Помню, режиссер Олег Фомин, утверждая меня на роль белогвардейского генерала Гришина-Алмазова в фильме «Господа офицеры: Спасти императора», сказал: «Саш, сыграть можно все. Породу сыграть нельзя». А какая у меня порода? У меня совершенно обычные родители. Видимо, я просто унаследовал их жажду жить, играть и никогда не сдаваться.
Беседовала Нелли Скогорева
