«Что я вам могу о себе рассказать? — спрашивала Алла Борисовна Пугачева, обсуждая с корреспондентами «7Д» предстоящую публикацию. — По-моему, обо мне все всё знают. А что не знают, то придумали». Тем не менее дать интервью нашему изданию согласилась — в своем загородном доме.
В момент нашего приезда Алла Борисовна смотрела телевизор — на диване, удобно откинувшись на подушки.
Пес Мальчик уютно устроился возле своей обожаемой хозяйки. Включен был телеканал «Россия», шла программа «Танцы со звездами», время от времени прерывавшаяся роликами, анонсирующими передачу, посвященную Алле Пугачевой… «Так целый день болит голова, просто раскалывается. Ничего не помогает», — пожаловалась Примадонна, но интервью все-таки не отменила. Звук от телевизора перед началом нашей беседы выключила, однако периодически — когда появлялся ведущий Максим Галкин*, — извинившись, включала его. «Хорошенький, правда?! И какой талантливый! — улыбалась, глядя на экран… — Вот только зачем стилисты так чудно его нарядили? Ведь как хорошо был одет, когда выходил из дома...» — Алла Борисовна, говорят, что в период перед днем рождения многие люди обычно ощущают внутренний дискомфорт — состояние подавленное, тревожное, самочувствие скверное.
Одним словом — депрессия. Которая накануне юбилейных дат особенно обостряется. А у вас сейчас как раз канун юбилея. Какие в связи с этим ощущения?
— Почему-то действительно за месяц до дня рождения начинаю себя отвратительно чувствовать. Вот и сегодняшняя головная боль тому подтверждение. Бояться уже начинаю этого первого весеннего месяца. Я говорю о физическом самочувствии. Что же касается психологического состояния, то оно у меня абсолютно нормальное. И всегда так было. А чего с ним сделается, с чего бы ему быть плохим? Самоистязанием я не занимаюсь, в себе не копаюсь, о прошлом не сожалею, жизнь свою не пересматриваю и не мучаюсь от этого.
Нечего мне пересматривать, глупости все это. Вот в юности одолевали переживания всякие ненужные. (Задумчиво.) А может, по тем временам они были и нужные. Но это никак не зависело от приближения дня рождения.
— Был ли в вашем детстве эпизод, который вы выделили бы как самый запомнившийся?
— Если вы имеете в виду что-то из драматично-трагических событий, то, я считаю, самое ярчайшее из них, которое, можно сказать, пнуло меня в сердце, — это когда отец ударил мать. Единственный раз в жизни. И это было на моих глазах. Не знаю уж, что тогда на него нашло. Естественно, он потом извинялся и все такое, но... Я пережила тогда настоящее потрясение, и этот кошмар оставил в моей душе след на всю жизнь.
До конца своих дней отец знал, что я этот случай помню, хотя ни разу в жизни не напомнила ему… С той поры у меня внутренняя установка: мужчина, ударивший женщину, для меня перестает существовать.
— А вообще родители ваши дружно жили?
— Всяко бывало, но в основном, конечно, дружно. Вопрос о разводе никогда не стоял. Раньше ведь как? Если уж женились люди, то навсегда. Мама твердо знала: семья — это святое, ее надо беречь. Золотым она была человеком, сглаживала все углы. Вообще дом у нас был замечательный. Такие празднества устраивались — что детские, что взрослые! Очень веселые компании — шумные, с песнями, с танцами на лестничной площадке.
Кстати, гости у нас собирались часто. Сейчас удивляюсь, как в эту крохотную комнатку набивалось столько людей. Особенно важным праздником для родителей был старый Новый год, потому что именно в этот день они встретились. Но мама уверяла, что впервые увидела отца до той встречи. Однажды, как все девчонки, гадала на суженого и в зеркале очень отчетливо разглядела мужчину в полосатой рубашке, сидящего на диване, откинув руку на спинку. Так вот, когда она явилась в компанию, празднующую старый Новый год, и вошла в комнату, первым делом увидела этого самого мужчину из зеркала. Ахнула, ойкнула, охнула — в общем, выбежала в волнении и все повторяла про себя: «Он! Этот человек будет моим мужем…» Все это было уже после войны, когда родители вернулись, отвоевавшись — мама от своих дирижаблей противовоздушных, а отец, раненый, из разведроты.
Они были абсолютно разными людьми, и мне в характере каким-то образом поровну от обоих досталось: совершенно четкая половина мамина, а другая — папина.
Нет, есть еще какой-то кусочек бабушки, Александры Кондратьевны — маминой мамы, поскольку в детстве основное время я проводила с ней. Очень мудрая была старушенция. Честно говоря, жутко жалею о том, что не у кого мне узнать всю свою генеалогию, нигде уже концов не найти. Знаю, что бабушка откуда-то с Урала, по девичьей фамилии — Бухарина. Что у нее за жизнь была, ей-богу, не знаю. Все скрывалось скорее всего из-за фамилии. Все альбомы семейные были уничтожены. Сами понимаете, какие были те времена — во всех семьях своя история: одни родственники — «белые», другие — «красные»…
По сути своей бабушка моя была такая, знаете ли, образованная гувернантка, знающая французские песенки, стишки. Сдержанная очень, на вид суровая, ко мне с братом относилась строго, редко смеялась, улыбалась, шутила. Но к ней все всегда шли за советом и к ее мнению прислушивались. А мама была кокеткой, вся из себя такая пампушечка, обожала красиво одеваться, прекрасно готовила, петь любила, всегда собирала вокруг себя толпы людей, которые ее обожали. Романтическая, словом, натура. В течение многих лет мама не работала. Но когда с отцом случилось несчастье, плакать, стонать не стала, а немедленно устроилась на работу, причем быстро поднялась вверх по карьерной лестнице, получила диплом инженера. Удивительный человек… Так получилось, что о смерти мамы в 86-м году я узнала в день концерта в Самаре.
Мне вот-вот на сцену надо идти, и тут меня зовут к телефону. Болдин позвонил и сообщил, что мамы не стало. Я сказала: «Будем считать, что звонка не было. Ты позвонишь после концерта». А куда было деваться? Некуда. Полный зал ждет, аплодирует, люди кричат что-то — надо идти и работать. (С горечью.) И кого касается моя беда — только меня... А папа умер на три года раньше. Отец был совсем другим человеком. Прагматичный, деловой, никогда явно не выражавший свои чувства. При этом на работе или среди друзей очень компанейский, а в семье — скорее диктатор. Я охарактеризовала бы его так: диктатор с юмором.
Когда мне было лет 13, отца арестовали, посадили — года три, кажется, ему присудили. Он работал в кожевенной промышленности, был руководителем какого-то обувного подразделения, и ему приписали хозяйственные нарушения.
В те годы многих хозяйственников сажали, без разбора. Помню, друг папин, директор завода, застрелился… Очень хорошо запечатлелся в памяти тот период — и мамины переживания, и то, какую силу духа она тогда проявила. А друзья отца не только не отвернулись от нас, но, наоборот, — поддержали… Выпустили папу через полтора года, реабилитировали, предлагали обратно в партию записать, но он уже сам не захотел. Вернулся после такой встряски изменившимся — наверное, там, в местах отдаленных, что-то в нем все-таки надломилось. Многое пересмотрел, стал более мягким человеком.
— К кому из родных вы обращались со своими девичьими проблемами?
— (Категорично.) Ни к кому. Все свои проблемы я с детства решала сама.
И помощи особой никогда не просила, и не рассказывала ничего. Про плохое говорить не считала нужным, чтобы не расстраивать, а про хорошее они узнавали сами. На все расспросы основной ответ был: «Нормально». Да, по сути, у меня действительно все было нормально: училась в двух школах — общеобразовательной и музыкальной, везде была отличницей, то есть проблем родителям совершенно не доставляла.
— А с братом у вас ладились отношения?
— Женя ровно на год младше меня. Но ему всегда хотелось быть старше. Вероятно, для него, как для мужчины, это имело какое-то значение. Вот он и вел себя так, будто он — старший. Ну а я предоставляла ему такую возможность. Хотя со временем жизнь все равно все расставила по своим местам — я как была старшей сестрой, которая и поможет, и поддержит, и выручит, и проблемы решит, так и осталась.
— Заступаться за брата доводилось?
— И за брата, и за отца, если во дворе кто-то пытался задеть или что-то обидное сказать.
Я и сейчас могу так заступиться за своих, что мало никому не покажется. Вот ведь что интересно: в отношении себя могу многое простить, как говорится, наплевала и забыла. А вот в том, что касается моих близких, ответ даю та-а-кой… И это у меня с детства. В драку никогда не лезла, да мне и не надо было, потому что сказать умела так, что человек надолго задумывался над тем, что делает. Какой-нибудь мальчишка после такого общения со мной неделями оставался под впечатлением, совсем пришибленный ходил, взглянуть на меня боялся, не то что еще раз задеть.
Что есть, то есть: я умею заставить услышать себя — и в жизни, и на сцене. Поэтому меня всегда слушали и, как видите, до сих пор слушают.
— Писали, что вы еще школьницей практически предсказали свою судьбу, сказав как-то подруге: «Я — избранная, прислана на Землю оттуда, из космоса». Это правда, и, вообще, у вас есть дар предвидения, бывают какие-то озарения?
— Да, причем на протяжении всей жизни. Особенно яркими такие видения были в детстве. Но насчет того, чтобы кому-то сообщать об этом... Начни я говорить что-то подобное, меня приняли бы за шизофреничку. Нет, я все в себе держала. Другое дело, что иногда проявляла чудеса прозорливости или гипноза, не знаю уж, как это лучше назвать.
Во всяком случае, подружки этими моими способностями радостно пользовались. Когда, предположим, той или иной девочке надо было, чтобы на нее обратил внимание некий мальчишка, я каким-то образом привлекала его к ней.
— А к себе? Вообще мальчики увлекались вами?
— Нет, совсем никто внимания не обращал. В мою сторону даже не смотрели. Видно, у меня было такое сильное биополе, которое их просто отталкивало. Да и не нужны они мне были. Я ждала других, каких-то особенных, избранных. Это не означало, что они должны были быть великими или красоты какой-то обалденной, но я знала, что существуют где-то совсем иные типы людей, ничего общего не имеющие с пацанами из моего школьного окружения.
Замечу, что все мужья мои, при всем их отличии друг от друга, были личностями достаточно неординарными, в чем-то дополняющими меня, а в моей комсомольской юности таких людей однозначно не было. Поэтому никто из юношей никаких эмоций у меня не вызывал. Хотя нет, все-таки был на даче один мальчик — Дима. Вот он мне нравился, потому что был не только очень умным и красивым, но и вообще каким-то необычным, неординарным человеком. С ним мы всерьез дружили, можно даже сказать, что у нас была любовь — первая такая, детская. Она оставила яркий след в моей душе, думаю, и в его тоже. Насколько мне известно, он даже не женился. Хотя точно не могу этого утверждать.
— Миколас Орбакас, очевидно, отличался от всех остальных мужчин, раз вы вышли за него замуж?
— Ну прежде всего мне его нагадали.
Тогда, в 69-м году, я только окончила дирижерско-хоровое отделение Музыкального училища имени Ипполитова-Иванова. Как раз в это время в эстрадно-цирковом училище сколачивалась группа молодых артистов для летних гастролей по российской глубинке. Кто-то порекомендовал меня в качестве певицы. Мне позвонили и предложили встретиться для переговоров в том самом цирковом училище. Так получилось, что перед этой встречей я была в гостях у композитора Кирилла Акимова. С его женой, известной поэтессой Кариной Филипповой, я прежде знакома не была. В момент, когда пришла к ним, она гадала на ложках. И вдруг, не зная меня совсем, сказала: «Ты станешь звездой, а замуж выйдешь за первого мужчину, которого встретишь в казенном доме.
И случится это очень скоро». Такую вот установку мне дала. И действительно, первый, кого я встретила в училище, был Миколас — Миша, как я потом его называла. Студент третьего курса, музыкальный эксцентрик. Почему-то он сразу произвел на меня впечатление. Эффектный такой прибалт — блондин, длинные волосы, длинный нос, в джинсах, облик такой нерусский. Европа, одним словом. Посмотрите на Кристину и поймете, что я имею в виду. Короче, встретились девушка и парень, посмотрели друг на друга, и пробежала внутри каждого из них искра… Недолго думая, я сообщила молодому человеку о том, что мне его нагадали, а значит, суждено ему быть моим мужем. Некоторое время мы повстречались, в поездку, кстати, вместе поехали, он — как артист цирка, кроме того, оба работали в цирковом училище — я же устроилась туда концертмейстером, и, наконец, привела Миколаса домой и сказала родителям: «Вот человек, за которого я выхожу замуж».
— Так вы все-таки влюбились в этого человека или ваши отношения развивались на волне той самой установки?
— (Задумчиво.) Влюбилась?
Ну да. Просто увидела его, победила, влюбилась и вышла замуж. Правда, перед свадьбой был у меня момент сомнения — после того как посмотрела на родню своего жениха, понаблюдала за тем, как крепко они выпивают. Да и жена брата Миколаса предостерегала: «Лучше не выходи за него», причем из хорошего ко мне отношения. Короче, захотела я отменить всю эту историю. Но по молодости неудобно стало, думала: «Как отказаться теперь? Все уже знают, родители готовятся к свадьбе, продукты закупают».
В общем, не осмелилась их расстроить. Ну что ж, что ни делается — к лучшему. Зато дочка есть.
— О ребенке мечтали или беременность была незапланированной?
— Особенно не мечтала, просто раньше какие у всех понятия были? Мы знали, что обязательно надо создать семью — выйти замуж, родить ребенка. Сейчас я, может, по-другому думаю, а тогда и вообразить не могла, что возможно иначе. Так что вопрос: оставлять или не оставлять ребенка — у меня не стоял. Да, на гастроли надо было ездить — сначала каталась с ансамблем «Новый Электрон», потом — уже после рождения Кристины — с оркестром Лундстрема, ну так и что? Ездила — все в диковинку, все интересно, и Кристину брала с собой, и не считала это обузой.
И если бы не боязнь за здоровье девочки во время эпидемии холеры, которая как-то летом вспыхнула на югах, так и возила бы ее с собой.
— С мужем жили благополучно?
— Поначалу все было классно: комнатка 8 метров, зато своя — свадебный подарок от моих родителей. Она пустовала в коммуналке прямо напротив нашей квартиры, и они каким-то образом выхлопотали нам ордер на нее. В другой комнате жила еще одна молодая парочка... И наплевать нам было на то, что постоянно приходилось биться с тараканами. Подумаешь! Шкаф, трюмо, пианино поставили, тахту чешскую купили. Все — больше ничего не вмещалось. С друзьями денежками скинемся, винишка дешевого купим, утку или индейку зажарим, сидим балдеем… Считали копеечки — до получки, как правило, не хватало, трояки стреляли…
Конечно, в Прибалтику к родным Миши ездили. Потом оставили у них Кристинку, и какое-то время она жила там, у моря. А я с каждой гастроли неслась туда — по дюнам тащилась на их хутор, увешанная сумками, чемоданами. Боже мой, вот вспоминаю обо всем этом и думаю: нет, такое можно было выдержать только по молодости.
— В те годы вас не раздражала бытовая неустроенность?
— А я не знала, что может быть иначе. В первый раз столкнулась с другой жизнью, когда во время очередных гастролей с оркестром Лундстрема попала в гостиничный номер к Валерию Ободзинскому, который тогда работал с нами. Он жил в люксе, о существовании которого я даже не подозревала, потому что меня все время селили в каких-то каморках на пару с костюмершей.
И тогда я попросила, чтобы мне тоже дали хотя бы одноместный номер. А когда впервые довелось пожить в одном из фешенебельных апартаментов в Стокгольме, мне показалось, что я попала в сказку. Думала: «Оба-на, ни фига себе, что бывает-то!» Но у меня характер какой-то странный — почему-то все это меня смешило.
— А чего ж тут смешного, разве не к комфорту, не к роскоши вы стремились?
— Меньше всего об этом думала. Клянусь. Я работала, и удовлетворение мне приносило ощущение того, что я одна могу полностью владеть огромным залом, что люди слушают меня замерев, что мои песни заставляют их плакать или смеяться. Вот что для меня всегда было самым главным. А бытовые удобства… С годами сложились скорее какие-то привычки, традиции.
Вот, скажем, в Ленинграде — когда ко мне уже пришла популярность, звездность всякая — я много лет подряд останавливалась в одном и том же люксе в гостинице «Прибалтийская». Чего только в нем не происходило — и родители мои там со мной жили, и праздники мы там с друзьями-приятелями всякие справляли... Короче, привыкла я к нему. И когда в очередной приезд мне вдруг, без предупреждения, его не дали, я была очень удивлена и, мягко говоря, рассержена. Эмоции захлестнули, не сдержалась, вступила в перебранку с гостиничной администрацией. Ну и чего добилась? Только того, что тот знаменитый скандал обсуждала потом вся страна…
— Вам нравится ваша узнаваемость?
— Категорически нет. И раньше стеснялась этого, и до сих пор так же — ничего не изменилось.
Все это узнавание меня всегда словно бы придавливало.
— Ну да, даже в магазин не зайти. А не хочется хоть разочек попробовать окунуться в обычную жизнь ваших соотечественников — за покупками сходить, например, дома приготовить что-то?
— Что ж, я не человек, что ли, в магазины не хожу? Хожу. Меня и продавцы знают, звонят даже, когда рыба свежая появляется. Сейчас, кстати, не так много покупателей в магазинах, так что, приходя туда, особенного дискомфорта не испытываю. Правда, недавно зашла с подругой в ГУМ, в гастроном № 1, так там много людей собралось понаблюдать за моими покупками... Просто концерт был. А я как кильку пряного посола увидела в