«Стараюсь открываться. Актеру необходимо быть открытым. Иногда это больно. Чем-то похоже на бокс: ты можешь получить по лицу, если этим занимаешься»
— Михаил, в конце апреля на экраны выходит фильм «Коммерсант», которого все ждут.
— Я сам его очень жду. Его сняли совсем юные режиссеры — братья Федя и Никита Кравчуки, которым чуть больше двадцати лет. Мне нравится, что у этого кино про девяностые молодая мощная энергия. В основе картины — выдающийся роман «Сажайте, и вырастет» Андрея Рубанова, которой сам переживал эти события. Там нет ничего придуманного. Это честное авторское кино. Сейчас очень много цензурирования внутри творческого процесса, но наш фильм — не такой случай.
— Вы, наверное, не помните девяностые?
— Почему же? Я помню это оголтелое время. Папин брат дядя Миша был коммерсантом, имел «Опель-Омегу», ездил в Анталью. А папа работал инженером на судостроительном заводе в Рыбинске, это было максимально контрастно. И когда мы снимали фильм, я вспоминал вайб того времени — азарт во всем: «Прощай, старая жизнь, здравствуй, новая!» И это не про бандитов. Мы с Сашей Петровым в этом фильме играем начинающих коммерсантов, выпускников вуза, которые, условно, продали два компьютера, получили первый крупный заказ, и у них сносит голову от того, что на них обваливается невероятный поток денег и возможностей. Они могут реализовать все мечты. Такой тоже была энергия девяностых. И она не депрессивная. Во время съемок я почувствовал себя реальным однокурсником Саши Петрова. Мы ведь почти ровесники, просто он раньше окончил, потому что я до театрального института в Бауманке учился. Братья Кравчук тоже только что были студентами, и мы в такой какой-то азартной игре провели это время. Я рад, что в моей жизни все эти люди встретились. Мне вообще везет на людей.
— Встречи с кем вы еще считаете везением?
— Например, с Вениамином Борисовичем Смеховым, с которым мы сейчас играем в спектакле «Последнее лето» Театра Наций. Вениамин Борисович — грандиозная личность, но, общаясь с ним, ты никогда не чувствуешь какого-то груза величия. Он ведет себя как твой очень близкий друг. Абсолютно простой и живой, может по-хулигански посередине репетиции встать и запеть: «Есть в графском парке черный пруд...» У него острый взгляд, фантастическое чувство юмора и светлая голова. Когда долго его не видишь, у тебя появляется резкая необходимость в нем.
Такую же острую необходимость я ощущаю в своем мастере Константине Аркадьевиче Райкине. Мне до сих пор важна его оценка. Это действительно очень значимый человек в моей жизни, с которого я начался в профессии. Он был мегатребовательным. Когда мы оканчивали Школу-студию, у нашего курса было 13 дипломных спектаклей, а у других в среднем шесть. А мы продолжали так же, с такими же старанием и отдачей, работать на четвертом курсе, как и на первом.
Райкин научил нас не останавливаться, не обольщаться, не думать лишнего, не заниматься чужой работой. Прошел пробу — делай, не прошел — иди дальше. Он своим примером приучил к каждодневному труду без остановок, отдавался делу страстно. Я недавно вспоминал, как мы делали «МЫкарамазоВЫ» с Виктором Анатольевичем Рыжаковым и мастер заглянул и стал делать какие-то замечания. Он пришел в невероятно красивом белом костюме. И вот идет разбор, Константин Аркадьевич начинает в нем участвовать и говорит: «Понимаешь, надо вот так, активнее, активнее. А тут — вперед!» — и бросается на грязный пол в этом белом костюме и начинает показывать, как надо играть... Я обалдел. Он ни секунды не задумывался и не жалел свой костюм. Он про другое — про суть, про смыслы, про то, что нужно заниматься делом...
Что касается встреч с людьми, которые на меня повлияли, их очень много. У меня профдеформация. Когда готовлюсь к роли, мне попадаются специфические люди, как будто созвучные с тем, что надо играть. Например, перед съемками в роли отца Сергия в сериале «Чики» я на Афоне встретил интересного парня Серегу, и он мне вдруг стал рассказывать потрясающую историю: «Представляешь, я заблудился. Везде туман, туман... Ничего не видно. Бесы крутят. Думаю, пропал, братик. Лег — и мысли такие: «Все, помирать буду!» — Он это еще так драматически рассказывал. — И смотрю, слизни поползли по мху и в стрелочку так — раз, раз! — складываются, и я пошел за ними и вышел к людям». Я пересказал это режиссеру Эдуарду Оганесяну, и он все вставил в фильм. Это важный эпизод, в котором мой герой объясняет поворотный момент в его жизни, из-за которого он стал священником...
Вообще, наблюдать за людьми я стал в Школе-студии МХАТ, у нас даже специальный раздел был — наблюдения. Я, когда поступил, совершенно не понимал, как возможно существовать в этой профессии — искать необычных людей на улице, а вечером их показывать.
— Наверное, вам, человеку с техническими мозгами, было трудно перестраиваться и использовать совершенно другие навыки?
— Да, потому что я был очень структурный и с этим подходом пришел в сферу, где все интуитивно и нет никакой конкретики. Когда было совсем сложно, помогали слова Олега Павловича Табакова, которые он повторял каждый год, собирая студентов Школы-студии: «Все-таки веселеньким делом занимаемся!» В этой фразе важный посыл: не сдавайся! Это спасало меня в самые трудные моменты.
— Вы никогда не жалели, что бросили Бауманку и конкретно такое мужественное дело, как машиностроение, и нырнули вообще в другой мир? Не ломает ли вас, что артист все время должен нравиться? Ведь трудно ждать звонка, когда неясно, прошли вы пробы или нет.
— Трудно, но я работаю над собой. И вспоминаю Светлану Ефремову (американская актриса и педагог родом из Новосибирска. — Прим. ред.), которая преподает технику Майзнера, включающую и систему Станиславского, и авторские упражнения, развивающие способности к импровизации и освобождению эмоций. Светлана с сильнейшим американским акцентом говорила: «Пошла на пробы, попробовалась. Я серьезная, собранная, ученая. Все сделала, вышла за дверь — энд лет гоу. Короче, уже думаю, где брокколи покупать в супермаркете... Я забыла. И спустя месяц звонок: «Светлана, тебя утвердили». Эмейзинг!» Вот я себя тоже приучаю к умению переключаться. У меня нет задачи на пробах понравиться, есть задача сделать как можно точнее нужную тему для определенной роли.
— Роли — это очень интересно. Фактически вы можете выбирать какой-то определенный отрезок жизни для себя. Сегодня вы влюбленный, завтра герой, потом маньяк, затем учитель, врач, священник.
— Это так не работает. Ко мне приходят роли, которые резонируют со мной. Я влияю на них, а они на меня.
— И какие же роли на вас сильнее всего повлияли?
— Одна из таких ролей — Ясон в «Медее». Я только выпустился из института, а мне вдруг дали древнегреческую трагедию... Она меня перевернула, я раскопал в себе то, что могу использовать и сейчас — например, в спектакле «Двое» в «Новой опере» по «Поэме конца» Цветаевой. Там трагедийные открытые эмоции, такое прямое переживание смерти. Пришлось для нового спектакля психику растаскивать, но я имел навыки: репетируя в «Медее», обучался работать с очень мощными, прямыми и сложными энергиями. Можно сказать, сейчас достал это как из картотеки.
— Наверное, Алла Сигалова видела вас в «Медее» и поэтому позвала в свою постановку «Двое»?
— Да. Она вообще поменяла ко мне отношение именно после «Медеи». Сигалова любит истории, когда человек без кожи идет на парадоксальные непрогнозируемые ходы. А это случается, только когда ты делаешь что-то мощное для роли, в которой происходит сильная ломка тебя — психики, тела и вообще привычной жизни.
— Для чего вам бросаться во все это? И для чего вообще вы занимаетесь этой профессией? Вы хотели стать моряком, потом машиностроителем...
— Первый «сбой программы» случился у меня после 3-го курса Бауманки — мы поехали на АвтоВАЗ, он меня очень впечатлил. Это был настоящий метрополис, там работали 130 тысяч человек. Но я впервые реально увидел, в чем заключается профессия. И понял, что это не мое... В университете я играл в КВН, уже выходил на сцену и, мне показалось, нащупал свое дело. И я решил поступить на актерский. Мне нравится, что эта профессия раздвигает границы привычной жизни. А еще я обожаю паузы в зале, когда все молчат и ты чувствуешь тишину. Физически это ощущается как какая-то остановка, где ты есть на сто процентов и тебе не надо больше ничего делать. Это секунды единения с миром, с людьми, с собой: ты просто есть, и этого достаточно. Какое-то гиперспокойствие внутри. Это действительно счастье, когда ты есть здесь и сейчас на сто процентов. Какой-то ни с чем не сравнимый кайф. Именно тогда идет такой невероятный обмен энергией между тобой и залом!
Мне кажется, я изъясняюсь слегка высокопарно, рассуждаю про какие-то паузы. Вообще, мы веселеньким делом занимаемся... Иногда смотрю со стороны на себя. Вот сейчас я пришел к вам с репетиции фильма «Ночной гость», который снимает Сергей Харченко. Это были четыре часа фейерверка. Разбирая персонажа, я высказывал какие-то мысли, вспоминал истории, наслаждался, рождал эмоции и смыслы.
— Если говорить о театре, у вас сейчас «сигаловский» период. У вас с ней сложился интересный тандем. Что вам дала Алла Сигалова?
— Научила дисциплине. Рядом с ней ты сразу приходишь в свою лучшую физическую и ментальную форму. Это крутая штука — быть на высшем градусе кипения и удерживаться на этой высочайшей точке. Алла Михайловна дала мне веру в собственный путь, в свою инаковость. Я понял, что моя природа — сочетание интеллектуального и страстного, даже животного. Когда соединяются такого рода как будто бы несоединимые вещи, это круто. Мне это очень помогло в спектакле «Двое», где просто помиллиметрово описывается иррациональное, нелогичное состояние маеты, когда люди расстаются. Алла Михайловна — тот человек, который показал, что не все могут это делать, а я могу. И мне нравится расщеплять внутри себя атом, получать из этого какую-то ядерную энергию.
— Артисту обязательно нужно переживать личные драмы, чтобы потом это сыграть?
— Безусловно, любой опыт тебя прокачивает, обогащает и дает новые краски. Но нельзя это достать как из копилки. Ты можешь пережить что-то похожее и все же выйти и ничего не сыграть. Прелесть театра — что ты, всю вариантность судьбы не прожив, можешь познавать себя через роли и становиться как будто другим. Когда я играл Ноздрева в «Мертвых душах», не имел такого опыта, как он. Я в жизни совершенно не такой — довольно медленно перехожу из одного состояния в другое, такая у меня природа. А Ноздрев переключается со скоростью света. Это для меня была мука, но я справился и удивился, что могу стать другим человеком. Думал, это невозможно. И это потом очень помогло в сериале «Иванько», потому что на съемках нет возможности репетировать, там надо быстро доставать навыки из своей актерской копилки и выдавать результат...
— Как вы готовитесь к роли?
— Просто беру текст и учу. Завожу толстую тетрадку, в которую пишу наблюдения, чувства и мысли по поводу роли. Я это обожаю, и она обычно быстро становится растрепанной. Я брожу по улицам и сам с собой говорю, погружаюсь в придуманную жизнь... Чтобы меня никто не узнавал, закрываюсь капюшоном.
— «Странные люди эти артисты, да и люди ли они вообще?» — говорил Чехов.
— Точно! И многим наша жизнь кажется странной. Даже театральная уборщица, когда мы сидим в курилке и разговариваем, вздыхает: «Чем вы тут занимаетесь? Когда уже начнете работать?» А это не болтовня, а варево, мозговая и эмоциональная атака.
— Ну уборщицы — это вообще королевы стендапа. Как-то я наблюдала из-за кулис, как на сцене праздновали юбилей одного народного артиста. И вот все его благодарят, аплодируют, он весь в цветах. И рядом за кулисами стоит уборщица и на полном серьезе очень громко говорит: «Вот так всю жизнь дурачком и проработал».
— К сожалению, именно так многие актерскую профессию и представляют... Но никого переубеждать я не буду. Мне нравится эта жизнь. Хочется делать что-то свое, снимать, ставить. Актерских амбиций тоже много. Быть деятелем искусств и творить, ни в чем себя не ограничивая. Нам Анатолий Миронович Смелянский рассказывал про Олега Николаевича Ефремова. Мол, спросил у него:
— Ты кто? Актер?
— Ну актер — это Смоктуновский.
— Может, ты режиссер?
— Не знаю, режиссер — это Эфрос все-таки.
— Ну а ты-то кто?
— Я деятель театра, — отвечал Ефремов.
Мне так нравится эта формулировка! И вообще я восхищаюсь личностью Олега Ефремова. Поразительно, как можно решить: «Тут будет самый лучший театр!» — и сделать это. Почти так же было у святых. Вот идет по лесу человек и говорит: «Здесь будет лавра». Как это?! Я у себя в Ярославской области гулял в лесу и не мог так сказать даже летом в хорошую погоду, хоть убей... Меня впечатляют такого рода прыжки в неизвестность. Для этого нужна нереальная энергия.
— А откуда вы вообще черпаете свою энергию, пусть и не такую космическую, как у Ефремова, но все же? Бывают ли моменты, когда вычерпали все до дна?
— После премьер случаются моменты опустошения. Потому что, когда ты идешь во время репетиций в раже, не чувствуя берегов, у тебя все круто. А через день-два наваливается ощущение пустоты. Мне кажется, в этом сложность актерской профессии: ты очаровываешься эйфорией и адреналином вдохновения, а через два дня полностью разбит. Я стараюсь сейчас следить, чтобы у меня таких энергетических ям не было. Заранее планирую графики, где предвижу точки, в которых возможен упадок, и беру какое-то время, чтобы прийти в себя. На эти дни ничего ответственного не планирую. Я холодно и расчетливо стараюсь выстроить какую-то структуру для сохранения себя. Командую: «Так, Миша, идешь сейчас налево, потом направо, а здесь отдыхаешь».
— А что вы во время паузы делаете? Ухаживаете за цветами, за рыбками, летаете на воздушном шаре?
— Я обожаю просто поспать или погулять. Мне нравится мой Савеловский район, где старенькие пятиэтажки и «Петровский парк». Люблю пойти на Бутырский рынок, посидеть там в кафешках с шаурмой, с шашлыком. Я люблю жить обычной жизнью, не возвышаться, не взлетать, не романтизировать. Затаиться, успокоиться, замолчать, пропасть с радаров на какое-то время.
Обожаю ездить в Рыбинск к родителям, общаться с ними, взаимодействовать. Например, мы с отцом идем в гараж чего-нибудь пилить и строгать. Потом отправляемся на какой-нибудь рынок, закупаем там все необходимое, в том числе рассаду. Едем на дачу, занимаемся огородом и вообще хозяйством. Недавно, например, варили крышку на колодец. Для меня важны все эти мелочи. Ты по-другому эту жизнь видишь. Интересно отца послушать, как он живет, как у него день проходит. Это просто какой-то космос для меня. Он живет совершенно другой жизнью. У него хобби — птички. У нас дома много красивых птиц, которые непрерывно поют. Папа разводит канареек, а еще ловит диких щеглов и овсянок. Он с увлечением рассказывает, как с приятелями поймал какую-то удивительную птичку и поменял ее на другую. В детстве я вместе с папой ловил птиц. Очень увлекательный процесс...
Вообще, у меня папа всю жизнь строил корабли. А я заметил, что люди, связанные с кораблями, романтики и мечтатели. Может быть, поэтому и я мечтатель, в папу. Был таким с детства и до сих пор это качество не утратил.
— Расскажите, каким вы были ребенком?
— В детстве я был ранимым. Много фантазировал, куда-то улетал своими мыслями. Мог во время урока смотреть, как на дереве колышутся листочки. Меня из-за этого не сажали к окну. У меня постоянно были какие-то романтические переживания, я увлекался девочками, мог дарить им какие-то странные подарки, что-то сам создавал. Мне хотелось что-то необычное, не как у других придумывать. Был творческим, при этом с азартом занимался самбо. Я жил в небогатом промышленном районе кораблестроителей. Рядом Волга, пустыри. Любил там бродить. Обожал свободу, было важно ощущение дыхания, кислорода. Во мне сочетались нежность и чувствительность, но в то же время четкость и мужественность. Они сплелись и до сих пор сосуществуют каким-то странным, парадоксальным образом. Как когда-то сказал Павел Каплевич: «Ты, Миша, смесь Машкова с Кайдановским».
— Вы когда-нибудь в детстве думали, что станете актером?
— Я об этом даже не думал и вообще не понимал, как это — быть актером. Уже когда стал студентом у Райкина, приходилось очень трудно. Моя природа ломалась. После Бауманского университета сложно было не думать и отключать голову, я по привычке все анализировал и просчитывал. Опыт студенческой игры в КВН для учебы в театральном вузе тоже оказался не самым лучшим — я все время заморачивался на тему, как выгляжу со стороны. В КВН ведь вышел на сцену, произнес шутку — все хлопают, музыка играет и тебя все любят. Я впервые выступал перед публикой на сцене Бауманки, когда был третьекурсником. Первые два года не вылезал из-за стола — зубрил, чертил, учился на все пятерки, как ботан. Отец страшно гордился мной. А потом я понял, что есть другая интересная жизнь.
— Как папа понял, что вы артист?
— Мне кажется, он до сих пор этого не понял и все еще думает, что я инженер. Живет в какой-то иллюзии, что завтра я закончу с баловством и вернусь к серьезному делу... Помню, когда у меня были первые экзамены по актерскому мастерству, мама, папа и его коллега Владимир Николаевич Сайгаков пришли на мой спектакль в студенческий театр. Папа, чтобы лучше видеть, почему-то взял с собой морской бинокль, хотя сидел в третьем ряду. Для родителей мой выбор был удивительным и странным, но они меня очень хотели понять. И я очень им благодарен и очень их люблю.
Всегда приглашаю их на премьеры. Из последних моих работ родители не видели только «Двое», были морозы, и они не смогли приехать. А другие спектакли видели. Мама так мило и смешно сказала, когда посмотрела «Щастье!»: «Как же ты так играть научился?!» Она всегда дает какие-то трогательные оценки типа «Ты играешь проникновенно». А отец на все ее оценки кивает: «Я согласен с Татьяной», — так зовут мою маму.
— Насколько вы открыты этому миру, людям?
— Стараюсь открываться. Чтобы хорошо играть, актеру необходимо быть открытым. Но это иногда больно. Я так и не понял, как быть одновременно и открытым, и защищенным. Я так не умею. Каждый раз натыкаюсь на эти грабли: открылся человеку, а тебя обесценили. Но все равно продолжаю это делать. Это чем-то похоже на бокс: ты не можешь не получать по лицу, если им занимаешься.
Беседовала Наталья Николайчик
