«Не знаю, насколько нам было бы легко вместе работать вдолгую. Если это одна сцена, как, например, в «Искусстве соблазна», где мы с Пашей пересеклись, это прикольно, симпатично, весело, забавно, но там не такая сложная сцена. А если бы это было что-то сложное, то, мне кажется, не надо. В начале наших отношений — это одно. А сейчас скорее нет. Кино — очень зыбкий организм. А тут семья...»
— Анна, по первому образованию вы специалист по пиару. Используете ли полученные навыки в актерской жизни?
— Если только считать пиаром смену фамилии. В 2016 году я решила отказаться от фамилии Колобаева, потому что ее вечно коверкали: то Кабаева, то Колобкова. У меня в роду поволжские немцы, и я стала выбирать, какие из немецких фамилий бабушек взять. Были варианты Шмидт, Шульц и Глаубэ (Glaube). Последняя с немецкого переводится как «вера», к тому же это слово тесно связано с понятием искренности и доверия. Я решила, что для актрисы идеально! Очень символично, что фамилия символизирует веру, ты правдиво существуешь на сцене. Плюс я верила, что буквы в фамилии влияют на судьбу. В Глаубэ остались те же ключевые буквы (А, Б, Л), что и в Колобаевой, поэтому я не боялась, что сломаю себе судьбу. Правда, ее все равно коверкают — то Гоуб, то Глоу. От чего бежала, к тому и пришла. (Смеется.)
Так что в отношении пиара для себя я не сильна. Могу со стороны проанализировать и понять, где пиар, как это придумано, но сама его инициировать, тем более по отношению к себе, — нет. Я сапожник без сапог. Не всегда могу за себя постоять, отстаивать свои права и границы, хотя за другого человека пойду прямо на амбразуру. А личная жизнь, мне кажется, все равно неудачный инфоповод. Я вообще стараюсь не выносить сор из избы, не представляю, что должно случиться, чтобы я заплакала перед камерой и выложила это в соцсеть, например. У актеров часто бывает подвижная психика или какая-то суперстепень отчаяния. Я не такой человек. У меня нет этих эмоциональных качелей. Я умею остановиться, выдохнуть, даже если внутри у меня будет полыхать пожар.
Знаете, в школе я подверглась буллингу. И считаю, что он хорошо на меня повлиял. Мой психолог с этим согласен. Кого-то буллинг ломает, а меня он закалил. Я была жуткой плаксой, а после этого прямо почувствовала стальной стержень внутри.
— С чем был связан буллинг?
— С мальчиком, конечно. (Смеется.) В шестом классе, где я была новенькой, мне нравился мальчик, но он встречался с другой девочкой, лидером класса. В декабре у этой девочки был день рождения, меня пригласили, и там мы играли в «кисс, брысь, мяу». Нет, я тоже, конечно, молодец! Подговорила ведущую подтолкнуть меня, когда на этого мальчика укажут, чтобы с ним поцеловаться. И план сработал, меня подтолкнули, мы с ним чмокнулись. И в тот же миг эта девчонка-ведущая, которую я попросила, меня и сдала имениннице. Меня с позором выгнали из квартиры, и все. Два месяца со мной никто не разговаривал в классе.
Меня провожали до дома, наступали на пятки, толкали, плевали в спину. То есть все было по классике.
Но я действительно искренне считаю, что эта история меня закалила. Я почувствовала силу, уверенность, поняла, что это не трудности, что могу справиться с любыми неприятностями и ничего страшного в жизни нет. Единственно страшное, что может случиться, — это, не дай бог, болезнь твоих близких. Даже не хочу думать об этом. А все остальное — такая ерунда! И это все пройдет, и все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Возвращаясь к пиару: это, наверное, и была неудачная попытка пиара в отношениях. И дальше с романами у меня как-то не складывалось.
Первые серьезные отношения были с молодым человеком, который работал оператором на ТВ — такая полутворческая профессия. Немножко абьюзивные, эмоциональные отношения закончились тем, что я вырвалась из них и подумала: «Все, мне нужен нормальный рациональный мужик, который будет заниматься своим делом, не ревновать меня, поддерживать». Типа я занимаюсь своим делом, он своим. Мы расстались. Потом у меня был бизнесмен. Через три года я поняла, что мне не хватает эмоций... (Смеется.)
— Да, надо аккуратно загадывать свои желания. Вам судьба посылала то, что вы хотите...
— У меня все в жизни так. Я верю в визуализацию, в трансерфинг реальности. Верю в то, что ты загадываешь, во что веришь, то с тобой и происходит. Вот вам примеры. Первую машину себе я хотела Hyundai Solaris фиолетового цвета — именно такая была у меня на заставке на работе в офисе. Потом, когда я доросла до того, чтобы купить себе машину, мне попалась та же марка, но красная.
Однако обстоятельства сложились так, что на таможне что-то случилось, и мне предложили: «Есть фиолетовая». И когда я забирала ее из салона, понимала, что это же та самая машина, на которую я год смотрела. И вот она моя.
И главное. Я хотела стать актрисой. Каждый раз, проезжая мимо ВГИКа на 154-й маршрутке, говорила себе: «Я буду здесь учиться!» И поступила во ВГИК.
Успела в последний вагон. Окончив школу в 15 лет, отучившись в Университете культуры и проработав еще полтора года по специальности, в 21 год попала во ВГИК, где были ограничения по возрасту. То есть годом позже я бы уже не прошла.
У нас на курсе все были со вторым высшим образованием.
— А почему вы после школы не пытались поступить?
— Я долго не понимала, чего вообще хочу, у меня был ветер в голове, хоть все говорили, что развита не по годам. Я всегда общалась с людьми постарше. То есть как бы с детства хотела быть актрисой, но это мечта, ради которой я ничего не делала. Мечтала и мечтала. И семья моя никак не связана была с творчеством, единственный творческий человек — это моя тетя, она архитектор, окончила МАРХИ, сейчас там преподает. Мама у меня работает всю жизнь в логистике, в «МегаФоне». Бабушка экономист, дедушка — физик-химик. Папа — программист. В школе мне нравились только музыка и физкультура. Мама делала ставку на музыку, с которой у меня все было хорошо. Но в какой-то момент музыка мне надоела или наступил пубертатный период, в общем, я ее бросила. Думаю, что и не поступила бы в 15 лет. В театральный институт после школы меня бы не взяли.
К тому же тогда я была такой врушкой! (Смеется.) Могла вообще не приехать на встречу. Была из тех людей, которые: «Ой, я тут в аварию попала, маршрутка столкнулась с автобусом». А в актерской профессии ответственность и собранность очень важны.
— Как самокритично...
— Зато честно. Сейчас я даже не представляю, как подведу кого-то. У меня в голове проснулся рационалист, я стала очень ответственной, обязательной, люблю жить по расписанию.
Не знаю, что со мной случилось. Мне кажется, что это возраст — я дозрела. Сейчас, когда моя младшая сестра поступала в институт, я вспомнила себя и поняла, что ребенок в 16—18 лет не может трезво оценить себя и понять, чем хочет заниматься. У меня были хотелки, но я ничего не делала для них.
— А что стало спусковым крючком для действий?
— На работе у меня все было хорошо, комфортно. Я неплохо зарабатывала, даже могла позволить себе купить машину. Но все равно продолжала искать какие-то кастинги. То есть детская мечта стать актрисой жила внутри меня. Еще во время учебы в Университете культуры я снялась в фильме «Неадекватные люди». Еще снималась в программе «Контрольная закупка» на Первом канале. То есть была в кадре, как бы не совсем актриса, но где-то рядом. Мы с Антоном Привольновым были соведущими. Нас там было несколько девочек.
Меня даже вызывали на пробы. Я пробовалась на большую главную роль в «Интернах», в «Универ» постоянно звали.
У нас же был творческий вуз, поэтому у меня были какие-то нарезки, я снималась в коротких метрах, мы всегда что-то снимали. И вот однажды меня утвердили на роль в «Универе». И Аня Хилькевич тогда сказала: «Слушай, у тебя последний год. Если тебя утверждают, значит, что-то в тебе есть. Просто попробуй поступить». И я подумала: «Да!» То есть мне не хватало этого пинка, какого-то авторитетного мнения. И она меня вдохновила этим.
Я посмотрела по спискам, что нужно на вступительных экзаменах. И только во ВГИК можно было поступить без ЕГЭ. А я ЕГЭ на руках не имела. Когда выпускалась из школы, мы еще сдавали обычные экзамены. Так все и сложилось.
— Вам пришлось учиться всего два года. Как они вам запомнились?
— Мастер никогда не хвалил меня. Я помню, была ситуация, когда он подбадривал одну из наших студенток, которая не поступала с нами. Она просто появилась 1 сентября. (Смеется.) Ну такие абитуриенты везде бывают, волшебным образом попавшие на курс, минуя конкурс. Эта девочка объективно была самой слабой на курсе. И Всеволод Николаевич Шиловский ее почему-то хвалил, а мне не доставалось ни одного доброго слова, кроме замечаний. Как-то я расплакалась, подошла к нему и говорю:
— Почему? Ну она же хуже! Почему вы меня никогда не хвалите?
И он сказал:
— Потому что, если я буду тебя хвалить, ты расслабишься.
Возможно, он понял мою психику. То же самое ведь было и с музыкой. Все восхищались моим талантом и говорили, какая я одаренная, какое будущее меня ждет. И у меня перегорело, потому что, видимо, я тот самый человек, которого нужно и кнутом, и чуть-чуть пряником. Но если расслаблю булки, как говорится, то почувствую, что я и так прекрасна и не буду развиваться, стараться.
А по поводу амплуа Всеволод Николаевич говорил, что я могу сыграть все. Что я инженю, при этом характерная, а с учетом тенденций нынешнего кино и театра могу быть и героиней.
Но в дипломном спектакле у меня была комедийная главная роль. Я играла такую деревенскую девчушку с говором, которая потом трансформируется в прекрасную леди.
— Анна, сейчас у вас около пятидесяти работ в кино, и в основном комедийные. Но после сериалов «Сама виновата?» и «Дайте шоу» вас стали приглашать на драматические роли. Это случайно или вы сами выбираете такие?
— Я не могу так определенно сказать, что после «Сама виновата?» и «Дайте шоу» меня стали чаще звать на драму. Все равно все знают, что я хороша в комедии. И что знаю, как построена шутка, свои «фишечки», знаю, как можно их подать. Плюс я еще люблю экспериментировать с образом, не только внешним, но и внутренним: «снять» с кого-то, спародировать, скопировать — мне это нравится.
Вот, например, актер или персонаж имеет яркую характерную черту, как, например, это получилось с Аней Снаткиной. У нее очень специфическая мелодика речи, а я, как музыкальный человек, просто ее услышала, и у меня получилось это скопировать. Или Макс Лагашкин, который так характерно дергает рукой с часами на них, или Робак, у него всегда голова чуть-чуть ходит, как будто на шарнирах. Если есть такая яркая особенность, то за нее можно зацепиться и попробовать спародировать. Не всегда, конечно, получается. (Смеется.)
— Но пародия иногда предполагает искажение внешности, для этого надо быть еще и смелой...
— У меня и так есть достаточно заметная асимметрия лица, как у нас говорят, правая сторона проблемная, нерабочая. Более того, с одной стороны у меня нос курносый, а с другой стороны — прямой.
И я первое время прямо переживала, что меня снимают как-то не так, или недостаточно свет выставляют, или не так накрасили. А потом поняла, что много времени трачу на эту тревогу, внутренние переживания. Во-первых, это вижу только я. А во-вторых, это не моя работа. Это задача осветителя, оператора и художника по гриму — смотреть, чтобы актриса выглядела хорошо или нехорошо в кадре. Почему я лезу в чужую работу? Я должна заниматься собой. И если зритель будет смотреть на то, как я выгляжу, значит, плохо сыграла. Потому что я должна не внешним заниматься, а внутренним. И поэтому сейчас мне вообще плевать. А иногда чем хуже, тем лучше. Мне это даже помогает.
Например, в сериале «Сама виновата?» и зрителю, и мне как актрисе надо было окунуться в тот ужас, который переживала Маргарита Грачева. Это история женщины, которой муж отрубил кисти рук из ревности. Если бы я была прекрасной, свежей, красивой, румяной, никто бы не поверил. Кто-то из актрис доводил бы себя до психологического неуравновешенного состояния, находясь в абьюзивных отношениях. Но у меня немножко другая работа с материалом. Я считаю, что, наверное, в нынешнем мире неправильно доводить себя до ручки, вживаясь в роль. Здоровья хватит ненадолго. Поэтому тут на помощь приходит грим и вера в предлагаемые обстоятельства.
— Анна, какое впечатление на вас произвело знакомство с этой мужественной женщиной?
— Знаете, я до сих пор под впечатлением. Это либо какая-то внутренняя сила, свет, либо невероятная работа психологов, потому что мы с ней уже познакомились постфактум. Она такая светлая, улыбчивая, в жизни не подумаешь, что у человека была такая драма. Маргарита после этого ужаса вышла замуж и родила еще двоих детей, теперь у нее их четверо.
У них все хорошо, мы подписаны друг на друга в соцсетях, периодически что-то пишем, лайкаем. И с ужасом ждем, когда Грачев освободится из заключения, ему осталось сидеть четыре года. И никто не знает, что у него в голове. К сожалению, сейчас жертвы насилия не защищены никаким образом законодательно.
— Это был ваш первый проект с режиссером Сариком Андреасяном. Он часто подвергается критике, особенно профессионалов. Хочется посмотреть вашими глазами на его «кухню»...
— Мне не стыдно ни за проект, ни за то, как я справилась. Конечно, какие-то сцены смотрю и понимаю, что можно было бы лучше. Но это неизбежно. Второй мой проект с Сариком — «Искусство соблазна». Здесь мне больше понравился второй сезон. За время, прошедшее после первого сезона, в обществе поменялись тренды. Поэтому там про сохранение брака либо про то, чтобы люди находили любовь, а не про соблазнение. (Смеется.)
У Сарика такой подход к работе: когда он утвердил человека на роль, ответственность за персонаж полностью ложится на плечи актера. В процессе проб и кастинга он находит идеально подходящего артиста. И потом ничего тебе не показывает, не объясняет — что хочешь, то и делай.
Конкретно в «Сама виновата?» мы с Игорем Царегородцевым, который играл Грачева, действительно встречались до старта съемок и договаривались, где будет переломный момент, чтобы у зрителей все сошлось. Мы сами, грубо говоря, репетировали. И я помню, что только один раз Сарик подошел к нам и попросил Игоря по-другому сделать сцену, потому что ему, как режиссеру, тогда было важно, чтобы Игорь еще не начинал давить на мою героиню.
Я не знаю, хорошо это или плохо, что Сарик так работает. Что касается меня, то для меня это лучше, чем ситуация, когда ты приходишь на площадку, а режиссер не знает, что он снимает и чего хочет. И объяснить не может, пытается что-то показать, а показать тоже не может. (Смеется.) Креативные продюсеры подходят, еще что-нибудь накидывают, и у тебя просто каша в голове. Поэтому мне было достаточно комфортно. Но Сарик не один так работает. Насколько мне известно, у Бориса Хлебникова такой же принцип в работе.
— А по результату вам больше нравятся фильмы Андреасяна или Хлебникова?
— Есть разные жанры, разные зрители, разные ниши.
Конечно, если мы будем сравнивать мой любимый сериал Хлебникова «Обычная женщина» и «Искусство соблазна», то, естественно, «Обычная женщина» для меня победит. Этот сериал просто восхищает меня и тем, как написано, как снято, как это сыграно, как срежиссировано. Но это не принижает мое отношение к Сарику, и я не говорю, что Андреасян — это плохо, а вот Хлебников — искусство. Это просто разное кино.
У зрителя должен быть выбор в зависимости от личного вкуса.
— Анна, вам пришлось сниматься в эротических сценах с Евгением Стычкиным и посчастливилось с Милошем Биковичем. (Смеется.) Как это было?
— Представьте себе, мне 25 лет, я только выпустилась из института, приехала из Москвы в Питер. В сериале «Алиби» у меня небольшой эпизод, и первая же сцена — эротическая. Я со Стычкиным первый раз в жизни вижусь, мы сидим в гостиничном номере, репетируем текст в кровати в одежде. И тут по номеру ходит его жена, Ольга Сутулова. Мне кажется, происходящее ей не очень нравилось.
А я с ним не флиртовала, ничего такого не было! Может, она мою обычную улыбчивость считала флиртом? В итоге всех выгнали с площадки, чтобы снять сцену, где я полностью голая иду от кровати в душ. Я была в таком адском зажиме!
А с Милошем у нас была сцена изнасилования в проекте «Дайте шоу». Это, кстати, мой любимый сериал из всех, где я снималась. Мы с Биковичем пересекались первый раз на площадке «Отеля «Элеон». Это был в тот сезон, когда его персонаж только-только появлялся, и в первых сериях я играла его девушку.
И поэтому на тот момент уже с ним целовалась, обнималась, и у нас все было. (Смеется.) И спустя много лет мы встречаемся на площадке «Дайте шоу». Эту сцену снимали не репетируя.
Сели втроем: Дима — режиссер, Милош, я, и мы просто технически проговорили, что за чем идет. В основном все предлагал Милош, и я ему абсолютно доверяла. «Сначала мы сидим едим, я к тебе полезу, ты меня оттолкнешь, я полезу второй раз, потом возьму тебя за руку и так далее». Снимали по-живому, с одного дубля.
У нас было какое-то стоп-слово. Если вдруг мне будет больно или неприятно, чтобы я могла его сказать. Он же может действительно зажать мне волосы, еще что-то сделать. Но по ощущениям это было ужасно. Конечно, я понимала, что все не по-настоящему, что здесь камера, это кино, но все равно это было ужасно. Настоящая травма. Я боюсь представить, что происходит с людьми, когда они сталкиваются с этим в реальности.
— Раз уж мы заговорили о съемках и телесных границах... Раздеться в кадре — это всегда стресс. Как вы с этим справляетесь?
— Если вы про смущение или стыд, то нет, у меня не было таких ощущений. Мне дважды пришлось полностью раздеться в кадре. В «Разводе» моя героиня выходит из душа обнаженная. Витя, герой Антона Шурцова, смотрит на нее, выдавливает кетчуп и типа: «Вау!» Но там все было прилично снято со спины и я выходила как бы не совсем голая. В кадре казалось, что обнажена, а на самом деле я была обклеена специальными наклейками в определенных местах. И в тот момент думала о том, что я стесняюсь меньше, чем вся съемочная группа, потому что им неловко, что голая стою. А я как бы: «Ну вот у меня такая работа, ребят». Я была совершенно спокойна. Сейчас на пляже девочки больше оголены. (Смеется.)
На тот момент, когда снимали «Алиби», я была юна, только-только начинала. Сказали раздеваться — значит, надо. Все. И поэтому я даже не задумывалась. Сейчас, конечно, по-другому. Кроме того, мы, миллениалы, немножко такие терпилы. Вот зумеры, с которыми мы сейчас работаем, умеют отстаивать свои границы. Они в свои 18 говорят: «Я не буду этого делать». Я такой смелостью не обладала в 25 лет, поэтому разделась. И только-только в 35 научилась этому.
Сейчас я начала докапываться до режиссера и спрашивать: «А насколько это нужно, насколько это оправдано?» Потому что иногда не вижу в этом смысла. Вчера в самолете смотрела оскароносный фильм «Валентинка» с участием Райана Гослинга и Мишель Уильямс. И она там писает в кадре. Ну то есть ничего не видно, но сам факт. И я думаю: «Зачем?» Это никак не двигает сюжет, ничего не добавляет к персонажу. И то же самое про оголение в кадре. Надо понимать — зачем?
— Анна, в процессе работы неизбежно возникает симпатия к партнеру. Как вы с этим справляетесь или не справляетесь?
— Такой соблазн был у меня только однажды, до Паши. Хоть я и очень влюбчивая, но у меня была установка, что с актерами встречаться нельзя. К тому же мастер сказал нам, чтобы никаких романов на курсе. И все. А на втором курсе института я снималась в сериале, там мы с партнером играли мужа и жену. Он был очень красивый. А я уже почти актриса, почти с дипломом, имею право быть на съемочной площадке, в общем, в эйфории. И однажды он так посмотрел на меня, что я «поплыла». Влюбилась, и мы даже целовались, кажется, но дальше этого дело не пошло. Потому что съемки закончились, магия прошла, он не проявил инициативу, и я тоже.
А потом как-то никто мне особо не нравился из партнеров. Либо, если кто-то нравился, они были заняты. Не буду же я разбивать семью. Тем более, мне кажется, что, когда актер уводит другого актера, все потом в «желтухе» всплывет, и это уже плохой пиар. (Смеется.)
— Кстати, о семье. Несмотря на то что все кастинги, где вы примеряете на себя роль мамы, заканчиваются для вас плохо, в жизни вы мама. Что-то изменилось для вас с появлением ребенка?
— С появлением ребенка все меняется, появляется ощущение семьи.
Я, правда, не горела желанием скорее заводить детей. Помню, что в детстве хотела родить в 18 лет, потом в 21, потом в 23, потом думала: сейчас я поснимаюсь, и в 27... Как выяснилось, это не то, что можно планировать. И Даня — как раз дарованный Богом ребенок. Так получилось. Я хотела девочку. А мне приснилось, что будет мальчик. Когда я забеременела, как только можно было сдать кровь на XY-хромосому, сразу же побежала сдавать, потому что понимала, что я хочу психологически принять тот факт, что это мальчик. Чтобы он не думал, что нежеланный.
— А желание иметь девочку пропало?
— Я допускаю, что, возможно, в 40 лет эта тема меня опять догонит, потому что часики тикают. Но в данный момент такого не представляю. Даня просто очень творческий, эмоциональный ребенок, и понятно в кого. (Смеется.)
Он очень темпераментный, как Пашка. И мне тяжело. У нас есть бебиситтеры на подхвате, он ходит в государственный садик. Даже если опустить беременность и роды, потому что у меня иногда болит поясница, есть некоторые последствия после родов. А я рожала сама, без анестезии, без кесарева, прямо как в полях. И я думаю: «Господи, если я сейчас еще раз забеременею и опять буду сама рожать, я потом совсем инвалидом стану». Меня это немножко пугает. А прибегать к альтернативным способам появления детей — это не мое. У меня есть определенное отношение к этому, никому его не навязываю, но считаю, что дети должны рождаться сами. Если Господь Бог не дает тебе ребенка, значит, такая твоя судьба и ты должен как-то по-другому реализовываться. Но это выбор каждого.
Поэтому пока я просто думаю о том, что, наверное, это единственный мой ребенок. Я не знаю. Ну, по крайней мере, скажем, на сегодняшний день.
— Анна, ваш муж — актер Павел Левкин. Чем он вас покорил при вашем нежелании встречаться с актером?
— Он как-то плавно, постепенно добивался меня. И был очень романтичным. Заботился обо мне: то круассанчик мне принесет, то супчик, цветочки. Он запоминал, что я хотела почитать, и покупал мне эту книжку спустя некоторое время. Вот какие-то банальные такие мелочи, но они очень важны.
— Вы с ним не играете в эти медийные игры, не строите из себя «пиар-пару». Более того, признаетесь, что сами его продвигаете на роли. Это очень нетипично для актрис, которые обычно перетягивают одеяло на себя.
— Я женщина замужняя, у меня все хорошо, я не хочу разводиться ради инфоповодов. Мы с Пашей — команда, мы друзья, и это важнее всего. Я обезьянка, я очень пробивная. Паша так не умеет просить за себя, а я умею. Вообще не стесняюсь пропихивать своих друзей и мужа на кастингах. (Смеется.) Просто спрашиваю: «Кого вы смотрите на эту роль?» Мне отвечают: «Костю Крюкова». Я тут же: «А у меня муж на него похож, вызовите моего мужа!» И его вызывали. Я и подружек своих рекламирую — Сашку Велескевич, Алину Ланину. Если понимаю, что роль не моя, пишу им: «Иди сходи к такому-то кастинг-директору».
— Будем надеяться, Крюков не прочтет это! А вас кто-то так рекламирует?
— Нет. Но я верю, что чем больше добра ты отпускаешь в мир, тем больше тебе вернется.
— Но есть же предел доброты? Например, вы согласились бы участвовать в пиар-акции с целью помочь кому-то?
— За счет своей репутации — нет. Но никогда не говори «нет». Все может случиться в жизни. Хотя в точке, в которой я нахожусь, мне кажется, что это невозможно. Не знаю, что должно случиться. Это я должна развестись. А я не планирую. (Смеется.)
— У актеров часто бывает конкуренция внутри семьи. Особенно когда один снимается больше другого.
— У нас такого нет. Но в начале отношений Паша немножко... не то чтобы завидовал, а испытывал такую светлую грусть. Он выпустился из Школы-студии МХАТ, работал долго время в МХТ Чехова, потом ушел в мюзиклы. Кинокарьера его особо не интересовала, он пропустил 10 лет. А когда мы начали встречаться, я показала ему, что вообще-то есть другой мир, где можно играть интересные роли и зарабатывать деньги. Я его этим заразила. Сейчас он безумно востребован, очень много снимается.
— Анна, скажите, а вы с Пашей хотели бы сыграть вместе какую-то историю?
— Я не знаю, не буду говорить за Пашу. Наверное, было бы классно. Мы пробовались, кстати, в сериале «Развод». Но Паша оказался слишком брутальным для этого персонажа, Витька должен был быть попроще, такой человек из народа. А у Паши рост, он статный, в нем есть аристократизм.
Не знаю, насколько нам было бы легко вместе работать вдолгую. Если это одна сцена, как, например, в «Искусстве соблазна», где мы пересеклись с ним, это прикольно, симпатично, весело, забавно, но там не такая сложная сцена. А если бы это было что-то сложное, то, мне кажется, не надо. В начале наших отношений — это одно. А сейчас скорее нет. Кино — очень зыбкий организм. А тут семья, личные отношения, почему-то мне не хочется. В театре другое дело. Потому что там есть застольный период, ты встаешь на эти лыжи. Есть режиссер, ну как будто это немножко другое.
— А в театре вы вместе играете?
— Играли спектакль «Первое свидание» в театре МДМ, он все еще идет. Это комедийный мюзикл. Пашка там до сих пор играет.
Мы с Пашей в MДМ и познакомились и начали встречаться. И это тогда не понравилось людям, которые к творческому процессу вообще не имеют никакого отношения, администрации, грубо говоря. Они уже начали шушукаться, обсуждать это. Им не понравилось, что у нас складывается пара, хотя мне казалось, какая им разница. Потом я забеременела, и мы про это не сразу сказали, а только через два месяца, мало ли что. А они, видимо, восприняли это так, что я их подставила.
И меня слили, очень некрасиво поступили. Бог им судья... Но за этот спектакль грустно. Я приходила его к ним смотреть год назад и прямо всплакнула, думаю: «Блин, какой он классный, как я хочу снова сыграть его».
— Вы даже упоминали, что к вашему увольнению могла приложить руку Лариса Долина?
— Это моя личная догадка, инсайт, который случился недавно. Лариса Александровна обожает моего мужа, они вместе играют в спектакле, он выступал на ее юбилеях. И вот она приходит к нам на постановку «День влюбленных». Я беременна, но животика еще не видно. И я в тот вечер очень плохо спела. Объективно. Если она меня потом полила грязью перед руководством — было за что. Я допускаю, что она услышала мой плохой вокал, сказала об этом продюсеру, а так как я еще и беременна оказалась, меня под шумок просто убрали из всех проектов, включая «Первое свидание».
Самое ужасное, что они со мной это даже не обсудили. Уходя в декрет, мы проговаривали, что я вернусь. Через два месяца после родов пишу: «Я готова». А в ответ начинается: «Ой, а мы уже ввели актрису, у нас так мало спектаклей...» Мне так и не объяснили, почему больше не играю. Я за правду. Имейте смелость сказать в лицо: «Ань, ты плохо поешь, мы тебя убрали». Я бы сказала: «Хорошо, пойду заниматься вокалом». Но этой честности не было. Думаю, что в момент, когда они утверждают актеров, выбирают не по профессиональным качествам, а по личным. Кто удобнее. Тут добавилось и то, что я человек с характером. Если считаю, что режиссер не прав в разборе сцены, я буду спорить. А еще беременность, гормоны... В общем, мы с режиссером Анной Шевчук на выпуске спектакля «День влюбленных» обсуждали сцены на повышенных тонах. Видимо, им не понравилось, что я не заглядываю в рот со словами: «Вы гений, я все сделаю», — а имею свое обоснованное мнение. Я и сейчас считаю, что «День влюбленных» не самый лучший спектакль.
Возможно, из-за того, что я была когда-то маленькой врушкой, сейчас у меня произошло переосознание, что нужно быть честным и не врать ни себе, ни людям. И пусть это будет неприятно, но это будет правда. И плюс еще меня мама научила в детстве: если ты говоришь про человека за спиной что-то плохое, значит, имей смелость сказать ему все в лицо.
И я придерживаюсь этого.
— После случившегося вы поставили крест на вокальной карьере?
— Я решила, что буду просто записывать свои песни, у меня есть шесть песен на «Яндекс Музыке». Кстати, одну из них взяли в «Искусство соблазна». Я ее прямо в кадре там пою, и потом она на титрах. Скоро выпущу еще пару песен. Но это пока все...
— Давайте о веселом... Какая самая неожиданная импровизация была у вашего партнера?
— Моя память «рыбки Дори» сейчас может вспомнить только последнюю импровизацию. (Смеется.) Мы недавно были на Камчатке с гастролями. Ваня Оганесян играет моего отца-мафиози. И я ему там сообщаю, что беременна. Он в гневе: «Как? Кто это? Я застрелю его!». Это комедия положений. Мы там скрываем, кто виноват в этой неприятности. (Смеется.)
И вот я говорю:
— Я беременна.
Он:
— Кто? Кто это?
Я:
— Это не Виктор.
И вдруг Ваня вместо того, чтобы просто сказать «А кто это?», грозно вопрошает:
— Ну кто-то же там поковырялся?!
И все. Я отворачиваюсь от зала и начинаю просто рыдать от смеха, потому что он это так смешно сказал! Я думала, что если сейчас еще кто-то «расколется» — все, спектакль встанет. Слава богу, ребята увидели, что я «раскололась», и как-то прикрыли меня. А недавно произошел смешной случай. Мы снимали сериал «Губернатор», и в одной из сцен герой Гоши Куценко засовывает меня в багажник и закрывает там. Перед мотором мы репетировали, и в конце репетиции Гоша всегда открывал багажник и выпускал меня. А тут в какой-то момент между дублями его отвлекли. Я лежу там, жду, когда меня откроют. Потом слышу, что все начинают переставляться на другой кадр, суета, шум-гам, а про меня забыли. (Смеется.) Я пыталась кричать, но за общим шумом меня, видимо, не было слышно. Хорошо, что у меня был с собой телефон и я смогла позвать на помощь ассистента и заодно сняла себя на видео для доказательства.
Но вот это из самого неожиданного, просто потому что было недавно.
— Анна, в «Артисте с большой дороги» вы работали с таким маститым комиком, как Юрий Стоянов. В профессиональном смысле вы от него получили что-то?
— Он шутит все время! Это человек 100 000 историй. Все эти смены каждый раз у нас были какие-то новые истории из его жизни. Сидишь, внимательно слушаешь, думаешь: «Господи! Интересно, когда мне будет столько лет, как ему, я тоже смогу так интересно рассказывать истории? Скорее всего, буду ходить по интервью, меня будут спрашивать о моей молодости, а я не смогу ничего вспомнить». Если даже сейчас уже мало что помню. (Смеется.)
Юрий Николаевич мне очень помогал. У меня есть сцена, где моя героиня узнает, что муж обманывал ее, не признавался, что знает своего отца. И ее это так травмирует, что она прямо рыдает. Типа она нашла письмо и говорит: «Как же так? Он мне не сказал, что знает своего отца».
И я спрашиваю:
— Юрий Николаевич, я не знаю, как это оправдать. Почему я должна рыдать? Ну не сказал тебе муж, что знает своего отца. И черт бы с ним, какая разница? Чего рыдать из-за этого?
Помню, что он мне сказал:
— Да не оправдывай ты это. Просто плачь. Ань, ты же такая талантливая артистка!
Я прямо поверила в себя в этот момент.
Начинается сцена, он подсаживается ко мне в образе няни, в которую перевоплощается по сюжету. И я ему говорю: «Представляете, он мне не сказал, что у него есть там отец». И передаю ему письмо, которое, собственно, герой Юрия Николаевича сам и писал своей жене. И он его начал вслух читать. И мне уже не нужно было ничего играть, потому что он так искренне и проникновенно читал, что я просто сидела и плакала от того, какой он трогательный! И все. Возможно, будет второй сезон этого сериала. Я буду очень этому рада.
Мне кажется, что артисты — неважно, мужчины, женщины, любых возрастов — должны помогать друг другу на площадке, а не самоутверждаться за счет других. И я стараюсь придерживаться этого. Когда мы снимали «Развод», к нам пришел мальчик-«эпизодник», есть такое устойчивое выражение в кино. Съемочная площадка, 99 человек. Текст нужно сказать, посмотри туда, сюда не поворачивайся, тут свет, это не трогай, тут петля, тут еще какой-нибудь известный артист стоит. Вижу, человек на нервах.
Не могу сказать, что я какая-то там великая актриса, но увидела его и вспомнила себя, когда снималась в эпизоде в сериале «Универ».
И я ему говорю: «Успокойся, все нормально. Я была на твоем месте. Хочешь, покажу, как сыграла?» Открываю ему эту серию, а там просто супердеревянная артистка. Ну просто бездарность. Говорю: «Видишь, все нормально, я плохо играла, но сейчас все окей, не волнуйся, забей».
И бывает, что не получается даже у очень известных артистов, которые 30—40 лет в кадре, потому что не знаю, что случилось — магнитная буря, мигрень, плохо себя чувствуешь, настроение не то, цикл не тот. Это живой организм.
— Анна, какой у вас сейчас период в карьере? Если измерять этот путь метафорами, где вы сейчас находитесь?
— На Камчатке мы ездили на экскурсию на Авачинский перевал. И я поняла: сейчас моя карьера — это жизнь на перевале. Я уже не внизу горы. Пласт ровный, обратно скатиться я не должна, я там закрепилась. Но я еще не на самой вершине. Впереди еще пара перевалов до главной высоты. Но шагать мне еще долго, и это самое интересное...
Беседовала Нелли Скогорева
