«Быть артистом — это абсолютно его предназначение. Сцена у него затмевала все. И каждый раз перед выходом к публике он страшно волновался. Не так, как многие: ах, у меня что-то не получится. У Андрюши было другое волнение: скорее бы выйти, скорее! Он туда стремился», — рассказывает Лариса Голубкина.
— Лариса Ивановна, мы много раз делали с вами интервью на самые разные темы, но всегда, о чем бы ни говорили, обязательно вспоминали Андрея Миронова. Правда, мы никогда не посвящали статью только ему. Мне кажется, пришло время это сделать: август — месяц памяти, 37 лет, как его не стало.
Знаете, у меня такое ощущение, если бы Миронов сегодня вдруг оказался в центре Москвы, выглядел бы органично и к нему бросились бы поклонники с просьбой сделать селфи или дать автограф.
— Очень может быть. Его любят даже те, кто родился после его смерти. Кто-то даже решил стать артистом из-за него... Андрюшу часто вспоминают. Это меня радует. Но в то же время не нравится, когда люди придумывают то, чего не было.
— Многие думают, что Андрей Миронов — сплошной восторг и брызги шампанского 24 часа в сутки.
— И порхание мотыльком... Андрюша — фигура сложная, в чем-то трагическая. Он долго и тяжело болел. Был трудоголиком, фанатичным в профессии, и при этом оставался человеком светлым, легким, никому зла не делал, не завидовал. В нем была только актерская зависть.
— Как это возможно, ведь, по сути, он был номером один среди артистов?
— Это момент спорта. Ему не с кем было соревноваться, но если в его присутствии говорили, что кто-то неплохо что-то сыграл, он мог немножко задуматься и даже пересмотреть это для своего собственного самоощущения. И его мать Мария Владимировна была такой же.
— Я слушала радиоинтервью, которое записали с Мироновым в 1986 году. Он сокрушался, что у него неравномерные пропорции комедийного и драматического материала и это плохо, так как человек многообразен и объемен. Грустил, что многие воспринимают его так: «Миронов, отчебучь что-нибудь! Спляши чего-нибудь!»
— Да, но он знал эту профессию досконально и никаких иллюзий не питал. Родители были артистами, и Андрей все понимал. Осознавал, что выбор невелик: ты или являешься рабом профессии, или не занимаешься ей вообще.
И конечно, быть артистом — это абсолютно его предназначение. Сцена у него затмевала все. И каждый раз перед выходом к публике он страшно волновался. Не так, как многие: ах, у меня что-то не получится. У Андрюши было другое волнение: скорее бы выйти, скорее! Он туда стремился. И недаром. Из театральных актеров совсем немного таких, которые действительно серьезно воздействуют на зал, заставляют зрителей задуматься, пережить серьезные эмоции. У Андрея это было.
— Марк Захаров говорил про Миронова, что тот обладает гипнотическим даром. Он крайне редко давал кому-то такую оценку.
— Да, именно. Артист со своей энергетикой становится проводником слов Чехова, Островского, Толстого. Андрюша был таким уникальным проводником, а не просто хорошим исполнителем, который умеет как бонус петь и танцевать. Про свое пение он, кстати, говорил с юмором: «Этот стон у нас песней зовется». И с движением у него изначально не все было идеально. Он балетную школу не оканчивал, как говорится, но в момент своего «проводничества» сам заводился, обретал какое-то новое качество и иногда даже сам себе удивлялся, что у него так получается.
— Как в семье уживались две звезды?
— Почему же две? Звездой был он. Я подвинулась. Не встречала никогда, чтобы мужчина был готов, чтоб жена и дома оставалась артисткой с перьями из одного места. Если бы дома репетировала и пела, а не готовила и подавала, никакой семьи не получилось бы. Поэтому я Андрюше не напоминала никогда, что тоже артистка. Он не брал это в расчет.
И это же счастье, что Миронов мне попался. А на его месте какой-нибудь средненький артист — можете себе представить? Или вообще не артист — меня знают, а его нет. Был бы пожизненно в статусе «мужа Голубкиной». Я знаю только одно удачное исключение из правил, где это не било по самолюбию мужчины: Александров и Орлова. Ему нравилось, приходя куда-нибудь, представляться: «Здравствуйте, я муж Орловой». Это была игра в поддавки, которая их обоих устраивала. Он был режиссером, который Орлову создал.
Андрюша — нормальный мужчина, ему не был важен мой голос в три октавы.
— А что было важно?
— Что дома хорошо ему и нашим друзьям. Он говорил: «Поехали зарабатывать деньги. Гостей много, надо кормить».
Часто мы мотались по три дня по разным городам. Уезжали на пятницу, субботу, воскресенье. Работали разные отделения. И я рада, что ему за меня не было стыдно. А то говорили бы: вот, жену таскает, а она еле рот раскрывает. Мы любили эти короткие отъезды. Тогда были ближе всего друг к другу. Никто нам не мешал. Андрюше это нравилось.
— Как строились обычные дни, когда вы были в Москве и никуда не ехали?
— Андрюша вставал в 7.30, перешагивал через меня, комментируя со смехом: «Опять зарядку делает». Потому что с семи утра у меня уже шел 40-минутный воркаут с Джейн Фондой. Это мне давало силы на весь день. Потом он завтракал, уходил на репетицию, днем иногда приходил на обед, потом снова в театр, а вечером играл спектакль. Вернувшись домой, садился в гостиной в кресло и звонил Грише Горину. Разговаривал с ним час, а то и два. Это было его любимое время. И эти долгие разговоры про какие-то свои дела мне очень нравились. Гриша его обожал, и он обожал Гришу. Они слышали и понимали друг друга. Гриша его всегда поддерживал. Помню, когда Андрей гениально сыграл Чацкого, все пришли в гости, но про спектакль не говорили, а он жаждал детального разговора, реакции. И только Гриша сказал: «Андрюшка, такое впечатление, что вот такой хороший приехал артист в провинциальный театр и сыграл «Горе от ума».
— Лариса Ивановна, а как Миронов оценивал вашу артистическую карьеру?
— Не комментировал. Я ни разу, никогда не подчеркнула Андрюше, что тоже артистка. Он это знал, зачем повторять? Было очень удобно устроено: ты в этом театре, я в другом, ты работаешь, я работаю, все прекрасно, у нас замечательная семья, хороший дом. Когда меня звали в Театр сатиры на роль Сюзанны в «Женитьбу Фигаро», я отказалась, и правильно сделала. Это бы нам мешало.
Но если бы вдруг сказала, допустим: «Андрюша, а у меня ведь больше диапазон, чем у тебя, я пою в целых три октавы», — это была бы глупость несусветная. И это счастье, что он брал меня выступать в свои концерты. А так могли бы кататься по отдельности, и он был брал с собой какую-то другую поющую актрису. Когда он был на сцене, все были его. Андрей имел магическое воздействие на зал. Люди его обожали.
— Как вы думаете, почему он вызывал какой-то безумный ажиотаж у зрителей, особенно у женщин? Что в нем было такого?
— Он был очень обаятельным, очень хорошо пел, заигрывал с людьми. Он нравился, он влюблял в себя. В нем была эта редкая энергия, которая забирает целиком, и уже никто другой не интересен. Не люблю это слово — «магия», но в нем она была.
— Он ведь мог реализоваться не только на сцене, в советском кино Миронов был очень востребованным...
— Он был востребованным, но не могу сказать, что Андрюшу заваливали сценариями. И даже когда приглашали на пробы, не всегда он получал роль. Мы вместе пробовались с ним в «Кавказскую пленницу», но режиссер выбрал Демьяненко и Варлей. Дважды в свои картины Миронова не утверждал Эльдар Рязанов... Андрюша очень хотел сыграть Сирано де Бержерака — тоже не получилось.
Ему важно было вырваться из своего амплуа. Были порывы, часто неудачные, но иногда получалось. Мне очень нравится его работа в фильме «Мой друг Иван Лапшин». А сам он обожал и ценил «Фантазии Фарятьева». Снимал этот фильм Илья Авербах, а он ведь из «первых» режиссеров. В СССР четко был очерчен этот круг: первые, вторые, третьи. И если ты снимаешься у Кончаловского, Рязанова или Авербаха, — и престижно, и Андрюше это было важно.
— Миронов говорил, что ему горько смириться с тем, что высшим его достижением в кино считается «Бриллиантовая рука».
— Андрюша вообще считал, что в кино он крайне однообразен. В театре — совсем другое дело... Но ему тоже было непросто. Попытаюсь объяснить. Театр — это такой коллектив... Если можно уколоть, оттоптаться на самолюбии, это обязательно сделают. Террариум единомышленников — это реальность, а не какие-то сказки. Вот пример: как-то Андрей пришел домой очень грустный. Я спросила, что с ним. «Представляешь, сегодня 25 лет, как я служу в театре, а про это никто не вспомнил!» Для него это был тяжелейший удар.
— Какие отношения были у него с худруком театра Валентином Плучеком?
— Валентину Николаевичу не все в Андрее нравилось. В первую очередь то, что в нем ярко и настойчиво проявились режиссерские амбиции. Он поставил пять спектаклей, среди них особенно удачными были «Бешеные деньги» Островского, «Прощай, конферансье!» Горина, «Тени» Салтыкова-Щедрина. «Тени», последняя Андрюшина постановка, была гораздо сильнее, чем многие постановки Театра сатиры тогда.
— Я читала, что это оценивали даже как заявку на возможность стать худруком, ведь Плучек сдавал позиции...
— Послушайте, есть фантазии, а есть факты. Первый — критики не очень замечали и не очень жаловали Андрея, даже не представляю, кто такое мог выдать при его жизни. Второй и решающий, все перечеркивающий факт — это противоречило реальности, а она более чем жестокая: в декорациях «Теней» на сцене стоял гроб с телом Андрея. Какой новый худрук, что вы говорите? Кстати, почти сразу после смерти Андрея «Тени» закрыли. Миронова любили только зрители...
— Слышала, что даже если его хвалили или спектакли были удачными, он мог сказать: «Меня снимут!» И вообще занимался самокопанием, искал что-то, что нужно исправить, и нередко был недоволен игрой...
— Ему хотелось быть лучше, лучше и лучше. Все должно быть перфектным, и он работал над собой постоянно. Многое в себе преодолевал.
— Что, например?
— У него не было в юности особенного музыкального слуха и голоса. Даже близкие не думали, что может петь, но Андрей научился. Он от природы не был пластичным, но работал над собой буквально адски. И стал универсальным артистом, ему были подвластны комедия, драма. Если нужно петь, танцевать, бить чечетку — это все он мог. Заставил служить неприспособленное тело как балетный аппарат. Работал в разы больше других, но этой пахоты не было заметно, зрители видели легкость. Выкладывался на сто процентов, даже если выступал в каком-то ДК. Он пахал. Помню, на какой-то спектакль пришла его мама и, стоя за кулисами, говорила: «Он нереально выкладывается, так нельзя... Нельзя... — а потом добавила: — Но и по-другому нельзя».
А Андрюша всегда говорил: «Наша профессия — это пот».
— И кровь... Я видела отрывок интервью с одним из его коллег, он рассказывал, что Миронов менял по несколько рубашек за выступление и они были в крови.
— Андрюша тяжело болел много лет. У него был фурункулез, требовались перевязки. И его фирменный стиль — водолазки с пиджаками — был вынужденным, они закрывали шрамы на шее. Никто ничего не замечал, внешне он всегда выглядел идеально. Заражал жизнью. Рядом с ним как будто бы все становились молодыми и прекрасными. У него часто очень сильно болела голова, но об этом и всяких других недомоганиях никто не догадывался. Только я знала.
— Это правда, что в Риге в 1987 году был не первый инсульт?
— Да, второй. Первый, но, к счастью, не такой сильный, был в Ташкенте, за девять лет до этого. Мы снимались в прекрасном фильме «Трое в лодке, не считая собаки». Компания отличная — Андрюшины «сатирические» друзья Ширвиндт и Державин. Снимали на границе с Литвой, в городке Советске. Лето стояло сырое, холодное, но провели мы его счастливо. Даже катались на лодках ночами. У нас с Андрюшей тогда был прекрасный любовный период, сентиментально-лирические отношения. Буквально в последний день съемок компания из Сатиры полетела в Узбекистан на гастроли. У Андрея уже в самолете сильно разболелась голова. Когда прилетел, я позвонила, а он говорит: «Не могу с тобой разговаривать», — и повесил трубку. Я даже обозлилась. Потом снова позвонила, он снова говорит: «У меня очень болит голова, меня кладут в больницу».
Я срочно вылетела в Ташкент, Машу оставила с нянькой. И месяц провела с ним, потому что он сильно заболел: тогда, в 1978 году, у него было первое кровоизлияние. Правда, сначала поставили неправильный диагноз — менингит. Никто долго не мог ничего толкового сказать, в Ташкенте даже пункцию нормально не получилось сделать, пришлось мне связываться с нейрохирургом из Москвы, и он уже оттуда по телефону координировал лечение.
— Скажите, а почему Миронов так и не решился на операцию?
— А ему разве предлагали? Нет. Аневризму головного мозга еще не оперировали. А сейчас бы его спасли, уровень медицины совсем другой. Но это не наша жизнь, это другая история, фантастическая, в которой Миронов до сих пор жив. Глупо рассуждать.
— Лариса Ивановна, вы трижды отказывались выйти за Миронова замуж, и это не фантастика, хотя верится с трудом. Объясните, пожалуйста, почему?
— У меня было, видимо, что-то психологическое — не хотелось замужества ни с Мироновым, ни с кем-то еще. И очень долго. Я ощущала внутреннюю окрыленность и не собиралась ее терять. Была свободна и счастлива. Но даже не это главное.
— А что же?
— Я не влюбилась в него с первого взгляда. Когда мы познакомились, нам было по 22 года. Я была девочкой, Андрюша — милым мальчиком. Мы встретились на дне рождения у подруги. Андрей за ней ухаживал, но так как там все затухало, резво переключился на меня. Помню, как мы шли по улице, и он двигался не просто так, а в танце. Танцевал мазурку. Мне с ним было очень весело. Андрюша был симпатичным юношей из хорошей семьи. Ничего еще в профессии не сделал, летал по жизни. Вот зачем мне было за него выходить? Какие аргументы? Потому что он сын Мироновой и Менакера? Бред! Или выгоду искать, потому что у него своя квартира в Москве? Так и у меня была своя квартира! Я ему отказала, он это легко принял. Потом делал еще несколько подходов. А затем я согласилась. Но значительно позже — нам уже было за тридцать, каждый многое хлебнул и пережил. Андрюша очень серьезно сказал: «Семью надо строить», — с ударением на «е». Это была здравая мысль. Он понимал, о чем говорит, знал, что ему надо.
— Есть какой-то секрет счастливого и гармоничного брака?
— Все очень просто: кто-то кому-то должен уступить, и будет семья.
— В чем вы уступали?
— Во всем. Мужчина может уступить чисто физически — пропустить тебя вперед, придержать дверь и надеть пальто, но ни в чем другом. И надо это закладывать с детства женщинам. Если ты хочешь быть женой, у тебя должно быть забито гвоздями правило: муж — всегда номер один. Андрей был номером один.
— Когда говорят о Миронове, сразу возникает в голове образ поезда, где он паровоз, а женщины — вагончики, и их прямо много...
— По рассказам некоторых героинь, нет ни одной женщины, которая бы просто на Андрюшу посмотрела и чтобы он с ней не переспал. «Доброжелатели» с ног сбивались, чтобы сообщить мне подробности. При этом полный бред. Допустим, мы весь август провели в Голландии вдвоем, но меня пытаются убедить, что именно в это время у него случился страстный роман. Миронов вообще вызывал какой-то безумный ажиотаж.
— Почему? Ведь вокруг было много интересных мужчин.
— Нет, немного. А таких, как Миронов, вообще не было. Я же не встречала ни одного, с кем бы у меня настолько совпадало чувство юмора. Мы с ним постоянно хохотали, можно сказать, с нашей первой встречи. А вы знаете, как я смешно пришла к нему впервые в гости?
— Как?
— Он пригласил меня в свою квартиру в Волков переулок. Звоню, открывается дверь, и Андрюша почему-то стоит в домашнем сером халате, с воротничком-шалькой в клеточку. Модный такой барский халат. Я даже порог не переступила, сказала: «Подожду на улице, ты переоденься, и я вернусь», — и ушла.
Возвращаюсь, звоню в дверь. Андрюша открывает в смокинге с бабочкой и начищенных до блеска ботинках.
— В одном интервью вы назвали Миронова главным понтярщиком Советского Союза.
— Так и было. Андрюша любил понт. Одевался в модное, качественное и заграничное. Все это ему очень шло. Пожалуй, из всех знакомых артистов он был самым модным и элегантным. И аккуратист просто невероятный. Какая бы ни стояла погода на улице, Андрюшины замшевые сапоги были вычищены идеально. Он включал чайник, из носика шел пар, и он держал обувь над паром. Мне эту работу не доверял: Андрея не устраивало, что я могла пропустить какую-то вмятинку. Был повернут на чистоте. Его машина была патологически чистой в любую погоду. В салоне у него имелся миллион специальных тряпочек для разных мест — для салона, для окон, багажника, ручек и так далее. И все он протирал только сам.
Все у него должно было быть самое лучшее. Андрей курил только определенные сигареты, пил только виски. Ни то ни другое в нашей стране не продавалось. Разве что кто-то привезет из заграничной командировки или имеет доступ к «Березке». Я как-то сказала:
— Андрюш, странная все-таки страна Советский Союз. Наступит момент, когда вообще ничего не будет.
Он рассмеялся:
— Ну тогда бросим курить и пить.
И он обожал слушать джаз.
— Что еще Миронов любил?
— Вкусную домашнюю еду. У меня дома было очень вкусно, хотя никаких особенных блюд я не готовила. Как-то в Париже нашу делегацию пригласил французский импресарио Алекс Оттава. Дом у него был роскошнейший, очень богатый. Конечно, там имелся полный набор: и кухарка, и домработница. Мы очень вкусно ели и восхищались блюдами. На что хозяин поделился секретом. Оказывается, когда в дом принимают новую кухарку, просят приготовить котлеты. И если они получаются такими, как они любят, кухарка остается. И я все наматывала на ус и поняла, что нужно готовить простые блюда, но очень вкусно.
Моими фирменными стали домашние котлеты (а как же без них!), щи с белыми грибами и голубцы. Как-то, когда родители Андрея были у нас в гостях и мы обедали, он выдал: «Мама, пожалуйста, не обижайся. У тебя очень вкусные котлеты, но Ларискины я люблю больше».