Боюсь нагнать суеверного страха, но с открывшейся после реконструкции главной сценой Большого театра что-то не так.
Лично мне больше нравилось прежнее расположение гримерок и репетиционных залов, и даже кошачий дух под сценой был родным и близким. А сегодня театр преследуют трагедии. Наверное, строители потревожили призраков, обитающих между Большим и Малым театрами, о которых ходят легенды. Надо приглашать священников, чтобы они помолились о здравии всех, кто здесь работает, серьезно говорю. Погиб скрипач театра Виктор Седов, отец моего друга Славы. Дверь, которая должна была быть заблокирована, почему-то оказалась открытой, и музыкант в темноте улетел в оркестровую яму и разбился насмерть, его еще и литаврами сверху накрыло.
А до этого произошло покушение на Сергея Юрьевича Филина. Балетные — люди сильные, мы продолжали выходить на сцену, улыбаться, но всем было страшно. Боюсь, мы никогда не переживем ту историю. На другой день после того, как на Филина напали, я появилась в новостях рыдающей и смогла произнести лишь: «Это все жутко!» Эмоции переполняли.
По поводу нападения на Филина интервью давали многие артисты Большого, в том числе и бывшие. Меня поразила звезда балета, утверждавшая, что дирекция Большого заставляла балерин под угрозой увольнения из труппы оказывать знаки внимания богатым меценатам. Филин в тот момент чуть не ослеп, а она — про бордель! Поражаюсь я нашим людям! Журналисты засыпали меня вопросами:
— Неужели это правда?
Отвечала:
— Еще никто и никогда не был в Большом театре против воли … (так и просится нецензурное слово).
Не было случая, чтобы ко мне или к моим коллегам кто-то подходил с подобным приказом. Случалось, балерин после спектакля приглашали на свидания известные бизнесмены. И тут уж выбор дальнейшей истории был за девушками. Скажу так: я ничего дурного в союзе красивой женщины и богатого мужчины не вижу. Еще с царских времен балерины пользовались покровительством высокопоставленных вельмож. Существовала версия, что Кирова застрелил вовсе не Николаев, а оскорбленный муж танцовщицы Мариинского театра, которую видный большевик соблазнил. Что ж мы теперь-то стали такими ханжами?!
Многие далекие от театра люди убеждены, что если заплатить кругленькую сумму, то и слабенькой балерине доверят сольную партию в «Лебедином озере». Как бы не так! Никогда не видела на сцене Большого каракатиц. Даже если завтра кто-то наивный принесет в дирекцию чемодан денег, чтобы некий Квазимодо станцевал Зигфрида, этого не будет. Поддерживать надо талантливых артистов. За большими талантами часто стоят большие деньги, меценаты, которые им покровительствуют. Что тут плохого? Правда, у меня в театре, да и в жизни другой путь, я его сама выбрала и ни о чем не жалею. Но расскажу о своей судьбе по порядку, с детства.
...В тот день к нам должна была прийти мой преподаватель по фортепиано — соседка с седьмого этажа. Поэтому когда раздался звонок в дверь, мама открыла даже не посмотрев в глазок, была уверена, что это тетя Люся. Я как раз заканчивала урок хореографии с другим педагогом. Вдруг раздается мамин жуткий крик и в комнату врываются три огромных мужика в масках, в руках — пистолеты с глушителями. Кроме нас дома были бабушка и трехлетняя Маша, моя двоюродная сестра, папа с утра уехал в командировку. Всех согнали в одну комнату. Один из налетчиков прорычал маме:
— Гони деньги!
— Вот, возьмите двести рублей, приготовила преподавателю за уроки, больше нет.
— Не ври, а то распрощаешься с дочерью!
Он схватил меня в охапку и сунул в рот пистолет. Много времени прошло с лихих девяностых, но когда об этом вспоминаю, до сих пор ощущаю кисловатый привкус металла во рту.
Папа работал тогда заместителем министра образования. Видно, тот, кто навел на нашу квартиру грабителей, думал, что раз у хозяина высокая должность, дома — золотые горы. Но отец был до мозга костей идейным человеком, никакими выгодами своего положения принципиально не пользовался, говоря: «Предпочитаю спать с открытой форточкой». Он занимался реформами образования, создал систему дистанционного обучения в России. Жили мы так: сегодня могла быть на столе черная икра, а завтра только черный хлеб. Однажды мама купила потрясающую хрустальную люстру, но потом мы месяц перебивались с «картошки на воду». Может, наводчика ввели в заблуждение мои наряды? Родители всегда красиво меня одевали. Не знаю...
— Умоляю, не трогайте ребенка, — просила мама.
— Неси деньги, сука!
Машка тут же разревелась от страха.
— Заткните ребенка, а то мы заткнем!
— Подонки, думаете, вам такое сойдет с рук?! Милиция вас обязательно найдет! — рвалась в бой бабушка.
— Бабуль, не надо, сейчас все тут ляжем, — успокаивала ее я.
Грабители обшарили квартиру, забрали мамину шубу — дешевенькую, ничего особенного, не побрезговали даже меховой шапкой моего преподавателя (он потом поехал домой в мамином шерстяном берете). Маме скрутили руки проводом.
— Раз не хочешь расстаться с нами по-хорошему, заберем твою дочь. Будешь ее выкупать!
Они уже потащили меня к выходу, и тут взгляд одного из бандитов зацепился за стоявшее на полке подарочное издание «Истории России» в бронзовом переплете. Когда он его схватил, из книги выпала фотография: я с президентом Ельциным. Прочитав надпись на обороте «Настеньке на добрую память от Бориса Николаевича», налетчик сказал:
— Хрен с ними, не будем связываться.
Они бросили меня на пол, подхватили вещи и исчезли.
С Борисом Николаевичем мы познакомились на церемонии, посвященной изданию золотой книги талантов России «ХХ век — ХХI веку», куда я была внесена как «юный талант». Организаторы усадили меня рядом с президентом. Ельцин показался громадным, когда он положил руки на стол, я тут же обратила внимание на то, что на левой нет нескольких пальцев. Таращилась так, что Борис Николаевич заметил, сказал: «Не бойся». Мама потом выговаривала: «Что за стыдобища! Ты уже не маленькая».
После этого события меня приглашали выступить на нескольких правительственных концертах. Как позже рассказывали, Борису Николаевичу в моем исполнении больше всего нравился русский танец. И вот фотография с ним спасла мне жизнь...
Пребывая в жутком шоке, в милицию мы даже не обратились. Думаю, что и к лучшему: если бы кого-то задержали, их друзья могли бы мстить. И кошмар стал бы нескончаемым. Мама и без этого никак не могла избавиться от страшных воспоминаний, долго отказывалась жить в нашей квартире на Ленинском, напротив Нескучного сада. Года два мы ютились у моей тети.
Маленькой я во всем слушалась родителей. Не скажу, что со мной были суровы, но растили в строгости. Мы постоянно обсуждали проблемы моего развития и образования. Не сомневаюсь, что родители дочь обожали, но не часто мне об этом говорили. Сейчас я сама мама и понимаю, насколько важно ребенку быть уверенным в том, что он нужен. Поэтому постоянно твержу своему Ваське: «Я тебя люблю!» Однажды расчувствовалась на гастролях и написала родителям эсэмэску: «Мама, папа, я вас люблю!» Они тут же перезвонили в панике:
— Что случилось? С тобой все в порядке?
Ответила:
— Ну что вы! Думаете, я могу написать вам такое только в критический момент?
Ну не принято было почему-то в нашей семье говорить о чувствах.
Может, мои родители были слишком серьезными? Не знаю. Они познакомились в МГУ, папа преподавал логику на философском факультете, мама была его студенткой. Роман с преподавателем закончился свадьбой. У папы есть двое детей от первого брака, потом появились на свет я и мой брат Сергей. Как только я родилась, мама оставила работу и занималась исключительно нами. Сережа окончил Университет дружбы народов, факультет гостиничного бизнеса и туризма, а позже — юридический. Брат себя долго искал, работал барменом, управлял рестораном, сейчас он успешный юрист.
Ребенком я росла шебутным, но крайне болезненным. В два года чуть не умерла. Простужалась и температурила часто, но тут градусник буквально зашкалил, у меня пошла пена изо рта и остановилось сердце. Мама говорит: «Ты не можешь этого помнить». А я как сейчас вижу лицо склонившегося надо мной врача. Меня взяли на руки и куда-то понесли. Я закрыла глаза и увидела яркий свет. Но тут раздался дикий вопль мамы: «Помогите, спасите мою дочь!» И я словно вынырнула из воды.
Мои детские воспоминания как вспышки. Помню, постоянно танцевала. Брат шутит: ты была просто помешана — в гостях танцевала, во дворе танцевала, когда шли гулять в парк, тоже танцевала. Если у мамы были дела, она могла поставить пластинку «Лебединое озеро» и забыть о ребенке на четыре часа. В узоре на лежавшем в гостиной ковре мне виделся профиль маленького олененка, и под «Болеро» Равеля я кружила над ним как орел.
Мама отнеслась к моему увлечению серьезно, в четыре года повела показывать в детский ансамбль имени Локтева. Такая кнопка на руководителей ансамбля особого впечатления не произвела:
— Не хватало нам еще с горшками возиться.
— Вообще-то я горшком уже давно не пользуюсь, — обиделась я.
Видно, это заявление им так понравилось, что меня взяли. Прозанималась там год. Была настолько ответственной, что приходила на репетиции даже с температурой: ну как же можно пропускать?! Я и позже так делала, не понимая, что наношу здоровью очень серьезный вред, маме спорить со мной было бесполезно.
В пять лет пошла сразу в две школы — музыкальную и общеобразовательную, но с хореографическим уклоном. Я постоянно куда-то спешила. В хореографическое училище поступила в восемь лет. До этого успела победить в телевизионном конкурсе «Утренняя звезда». Позвонила в комиссию сама, узнала, куда и когда надо явиться. Пришла, станцевала, и мне разрешили участвовать. Хитом моего репертуара стала «Кармен». Это была собственная импровизация, ничего общего с танцем Майи Плисецкой.
Но мама сказала: «Если уж решила участвовать в конкурсе, композицию нужно хорошо подготовить». И мы с ней зарисовали схему движений, которую я старательно выучила. Костюмы шила мама. Помню, для номера по мотивам «Лебединого озера» она купила буквально километры капроновых лент и смастерила из них лебединую пачку. Достала даже ленту с пухом (такие вещи привозили на продажу выезжавшие за рубеж артисты), намотала ее на корону из «Детского мира», все это сбрызнула лаком, получилось здорово.
Отец-основатель «Утренней звезды» Юрий Николаев и его жена Элла относились ко мне как к родной. Поскольку хореографическое училище располагалось на Фрунзенской, недалеко от их дома, я нередко потом ходила к Николаевым на обед.
А вот одноклассники в училище не очень меня жаловали. Стекло в пуанты не сыпали, но и не принимали в свою компанию, я была очень одинока — двухлетняя разница в возрасте казалась непреодолимо огромной. Часто приходилось слышать: «Иди отсюда!» Всем было известно, что меня выделяет ректор Софья Николаевна Головкина. Именно ее я считаю своим наставником, она вырастила из меня балерину.
А кому могло понравиться, что я на особом счету? Все хотели добиться успеха. Головкина вроде бы и любила меня больше других, но и требовала в пять раз больше. Я была маленькой, и Софья Николаевна все переживала, что не справлюсь с нагрузками, считала, что моему организму необходим кальций, в приказном порядке заставляла есть побольше творога. За мной даже следили в столовой, докладывали Головкиной: «Меськова творог съела».
В интернате я не жила, вечером возвращалась домой. Родители с ума бы сошли: вся моя жизнь проходила под их неусыпным контролем. В первый раз самостоятельно проехалась в метро лет в пятнадцать, и то тайно. Гиперзабота вредит детям, я выросла парниковым ребенком: к разочарованиям, жестокости мира оказалась абсолютно не готова, шишки набивала долго и очень болезненно.
Друзей в училище у меня особо не было, поэтому новая девочка, появившаяся в нашем классе и приветливо со мной заговорившая, сразу расположила к себе. Дежурную любезность я приняла за искренность. Мне исполнилось четырнадцать, а ей было уже шестнадцать. Она казалась опытной, и я призналась в самом сокровенном: что безответно влюблена в одноклассника.
Сколько слез я выплакала в подушку, сколько дневников исписала, страдая, что он кокетничает с другими девочками, а меня не замечает. Новая подружка успокоила: «Не переживай, я поговорю с ним». Поскольку стены классов, выходящие в коридор, были стеклянными, я хорошо видела, как она подошла к Денису, как они долго над чем-то смеялись, а потом вдруг начали обниматься и... поцеловались. Я отвернулась, не могла смотреть. Это было предательством. Сегодня — вот ирония судьбы! — Денис Савин один из моих любимых партнеров на сцене, друг в жизни и муж моей подруги детства, так сложилось.
По традиции, будущие балерины и танцовщики еще в годы учебы начинают выходить на сцену Большого театра в составе кордебалета. Но мне повезло, солист Константин Иванов, увидев меня, решил рискнуть и пригласил станцевать с ним главные партии в «Щелкунчике» и «Дон Кихоте» в театре оперы и балета Марий Эл, сегодня Иванов худрук этого театра. О сольных партиях в таких балетах мечтает каждая танцовщица. Так что с огромной радостью летала в Йошкар-Олу, набиралась опыта. Очень благодарна Косте за такую возможность.
В свое время, принимая меня в училище, Софья Николаевна поставила условие: «Поклянись, что больше не будешь отвлекаться на кино и телевидение. Никаких передач!» И — о ужас! — я поклялась. Поскольку за плечами уже имелись «Утренняя звезда» и фильм «Балерина», меня узнавали на улице, просили автографы. С «Балериной» я и поехала на кинофестиваль в «Артек», где познакомилась с режиссером Владимиром Грамматиковым.
Он собирался экранизировать роман Фрэнсис Бернетт «Маленькая принцесса», искал исполнительницу главной роли. Книжку я читала, обожала историю Сары Кру и загорелась идеей попасть на кинопробы. Будучи совсем ребенком, понимала, что если пройду кастинг, это будет мой звездный час. И Владимир Александрович увидел во мне Сару, хотя в книге героиня постарше. За эту роль я получила множество наград и призов.
На Сару также пробовалась другая девочка — Ляна Ильницкая (сегодня она стала известной актрисой Лянкой Грыу). Повезло мне, а Лянке предложили другую роль. Но это не помешало нам подружиться на всю жизнь. Она потом признавалась: «Когда увидела тебя, похожую на куклу, с вьющимися локонами, сразу поняла, что Сара Кру — это только ты».
Съемки проходили зимой в Крыму, мама поехала со мной. Поселили нас в типичной советской гостинице, горячую воду давали по расписанию — час утром, час вечером. А у меня волосы длинные, до попы. Каждую ночь приходилось спать в железных бигуди, чтобы войти в кадр с укладкой. С питанием тоже не повезло. И еще Массандровский дворец не отапливался, там было дико холодно, зуб на зуб не попадал, а я исполняла индийский танец в легком костюмчике. За несколько дублей посинела на глазах у съемочной группы. Грамматиков велел срочно принести водку и растереть меня. Осветители смотрели на это с большим осуждением: непорядок, когда ценный и необходимый в зимних условиях продукт употребляется не по прямому назначению!
Зато в киноэкспедиции царила семейная атмосфера. Группа меня любила и оберегала, мы постоянно ходили друг к другу в гости. Единственной, кто держался в стороне, была Алла Демидова, игравшая мисс Минчин — мегеру, которая по сюжету ненавидит Сару. Я ее боялась, робела как кролик перед удавом, а Алла Сергеевна еще и всячески подкармливала мой страх. Мама уговаривала: «Прекрати так себя вести, Демидова — хорошая, интеллигентная женщина».
Но это не помогало. В жизни Алла Сергеевна производит впечатление строгой, молчаливой, не расположенной к общению дамы. Однажды она все же пригласила нас с папой (он приехал меня навестить) к себе в номер попить чайку. Помню, они завели какую-то серьезную дискуссию о философии, а я замерла в сторонке, слушая ученые разговоры. В тот день наконец-то поняла, что Демидова меня точно не съест.
Наблюдала, как Алла Сергеевна работает. Она все делала по-настоящему. Стали снимать сцену, когда мисс Минчин объявляет Саре о смерти ее отца. Демидова так махала моноклем, так больно ударяла им меня по переносице, что слезы чуть не брызгали из глаз. Это повторялось в течение трех дублей, а мне нельзя было плакать — ведь Сара сильная девочка, рыдать она начинала только в одиночестве. Я еле сдерживалась.
Головкина, конечно же, не верила в то, что в течение двух месяцев я болею, но закрывала на мои съемки глаза. По сей день благодарна ей за понимание и заботу.
По природе своей я к балету не слишком приспособлена. Нет ни эластичности мышц, ни большого подъема. Я вообще человек негнущийся. За всеми моими достижениями стоят мой адский труд и мамино терпение. Часов в шесть вечера я возвращалась из училища после каторжных нагрузок и еще три часа дома каждый день занималась самостоятельно, крутила фуэте в нашей маленькой прихожей, жертвой этих усилий пал облысевший в самом центре ковер. В итоге я, что называется, накрутила свое вращение. И прыжок у меня поначалу был слабеньким.
Софья Николаевна не давала остановиться, говорила: «Есть такое понятие, как природный прыжок, а есть прием». Этому приему она меня и научила. Но я всегда была артистична, музыкальна, обаятельна, обладала хорошей координацией, а самое главное — большим желанием танцевать. Поймите правильно: я не уменьшаю сейчас свои заслуги, а говорю о врожденных данных. Серьезное насилие над собой и противостояние природе чуть не привели к беде.
Я начала замечать, что Софья Николаевна ко мне охладевает, в училище подросло новое поколение девочек, намного более способных. Стало казаться, что педагоги придираются, да и интерес публики ослаб, когда выходила на сцену — кожей это ощущала. И тогда я приняла решение: буду участвовать в балетных конкурсах и докажу всем, что ставить крест на Меськовой рановато. Софья Николаевна была категорически против — опасалась, что поражения могут меня сломать. Так что готовилась к конкурсам и отправлялась туда втайне от педагогов.
И вот в Париже разогреваюсь перед выступлением, как вдруг в ноге возникает ощущение, похожее на то, как зубы ломит от холода. Словно вены вылезли на поверхность и болят. Причем не когда задираю ногу к уху, а просто проделываю скромные балетные па. Выступила на конкурсе тем не менее хорошо, но жюри обделило меня призами. Я была сильно подавлена, о больной ноге и не думала. Софья Николаевна, конечно же, обо всем узнала, влетело от нее по первое число.
Мне становилось все хуже и хуже, но я не шла к врачам, горстями глотала обезболивающее и вопреки позиции Головкиной готовилась к новому балетному конкурсу в Вене. Хотя у меня нарушился обмен веществ: появилась кошмарная сыпь на груди и спине. Приходилось скрывать воспаленную кожу под глухими, до подбородка, трико, а тут еще и ногу стала подволакивать. В общем, в Вену я отправилась, сильно разругавшись с Софьей Николаевной. Выступала, претерпевая дикую боль, снова горстями глотала таблетки. Но в итоге завоевала Гран-при. Вернулась в училище окрыленная, Головкина мной очень гордилась, мой кубок какое-то время стоял в ее кабинете на видном месте.
Еще неделю я ходила на занятия. А потом наступило утро, когда не смогла спустить ноги с кровати. Родители отвезли в ЦИТО, врачи сделали рентген и схватились за головы: «У вашей девочки артроз правого тазобедренного сустава, износ как у сорокапятилетней женщины. Придется ставить титановый». Операцию отложили на месяц, я была в ужасе, понимала: это конец карьере. В ЦИТО мне стали делать уколы, до сих пор мурашки бегут по телу, как вспомню толстую десятисантиметровую иглу, казалось, разрывавшую сустав на части. Врачи успокаивали: немножко поболит и перестанет, но я еле доползала до машины. Умоляла родителей спасти меня каким-нибудь другим способом.
Кто-то посоветовал маме: надо лечить Настю пиявками, гирудотерапия творит чудеса. Эскулап собирался поставить восемь пиявок, мои глаза расширились от ужаса, он ограничился двумя. Два дня я истекала кровью. Облегчения не наступало. Потом меня закололи стероидами, от которых я жутко поправилась, распухла. Мы обращались к разным врачам, четверо из пяти сказали: о балете не может быть и речи, ваша девочка не то что не сможет танцевать, ходить будет прихрамывая. И лишь один был уверен, что все обойдется.
Если бы не физиотерапевт из военного госпиталя на «Речном вокзале», не знаю, чем бы эта история закончилась. Он положил меня на аппликатор Кузнецова и стал проделывать особую лечебную гимнастику. И вдруг мой организм заработал. Сначала прошла сыпь, кожа очистилась, а потом я встала на ноги. Хотя иной раз нога побаливает — балетные травмы бесследно не проходят. Не знаю как, но врач вернул меня к жизни, готова кланяться ему до земли.
В училище было принято так: если у учащегося травма и он не в состоянии сдавать экзамены, но зарекомендовал себя хорошо, его автоматически переводят на следующий курс. Я особо не волновалась, была уверена, что венский Гран-при зачтется. Но когда пришла первого сентября на занятия, поняла: что-то не так. Моего доброго ангела Софью Николаевну за то время, что я болела, отправили на пенсию.
По традиции третий курс вручает пуанты первоклассникам. Это очень торжественный момент, событие, которого все ждут с нетерпением: еще вчера пуанты вручали тебе, а сегодня это делаешь ты. Так вот, при раздаче пуантов мне почему-то не досталось пары, за ней сбегали, принесли, я ее вручила, но забеспокоилась. Разошлись по классам, я пришла в свой, началась перекличка, мою фамилию не называют. «Сходи в учебную часть, тебе там все объяснят», — говорит педагог, отводя глаза.
Прихожу с упавшим сердцем и слышу:
— Вы у нас больше не числитесь.
— Как так?
— Вы не сдавали экзамен.
— Полгода назад я отстояла честь училища на международном конкурсе, привезла награду, получила травму. А теперь вы меня выкидываете?!
Слезы хлынули из глаз. Сама от себя не ожидала, до этого момента считала себя мямлей, а тут собралась, разговаривала с новым руководством жестко, родители вмешались, пообещали разобраться, почему со мной обошлись несправедливо. В общем, меня восстановили, дали доучиться. Через два месяца вышла на сцену в «Шопениане», на фотографиях видно, что я еще полненькая. Кое-кто из сокурсников признавался: были уверены, что не вернешься. Но я, стиснув зубы, наверстывала упущенное, похудела и выпустилась одной из лучших учениц на курсе.
В балетную труппу Большого театра меня приняли сразу после госэкзаменов. В кордебалет. Все «кушать подано», какие были в репертуаре, я станцевала. Попадались и интересные партии, а иногда просто проходила по сцене с кувшином. В училище я танцевала исключительно сольные партии, а тут приходилось держать линию в «Шопениане» или стоять среди виллис в «Жизели». Распирало от желания доказать, что многое могу, мечтала, чтобы меня заметили. Коллеги постарше пресекали такой энтузиазм на корню, говорили раздраженно: «Не прыгай тут!»
Эти дамы в возрасте стояли на сцене крайне аккуратно, двигались неторопливо, элегантно, совсем не на разрыв аорты, не затрачивая усилий. И это была не халтура, а большое мастерство! Проработав тринадцать лет, я стала их понимать. Иной раз сама ловлю себя на мысли: и что этим молодым неймется? Что они такие неугомонные? Кстати, забегая вперед, поделюсь радостью: недавно я осуществила давнюю мечту — станцевала партию главной виллисы Мирты.
Счастливый случай в нашей профессии играет не последнюю роль. Когда я пришла в театр, выдающаяся балерина Людмила Ивановна Семеняка закончила карьеру примы и перешла в педагоги, я стала ее первой ученицей, Софья Николаевна порекомендовала, можно сказать, передала в хорошие руки. Иной раз я впадала в уныние, но Людмила Ивановна не давала раскисать. Особенно когда мое имя уже стояло в афише, а потом вдруг раз — и бесследно исчезло. Такие моменты я переживала крайне тяжело. И в тот раз рыдала, не могла остановиться, родные даже испугались. Сейчас научилась относиться к интригам поспокойнее.
На второй год моей работы в Большом известный британский режиссер Деклан Доннеллан начал ставить «Ромео и Джульетту» — вместе с нашим балетмейстером Раду Поклитару (недавно телезрители узнали его как самого строгого судью проекта «Танцуй!», а также как хореографа церемоний открытия и закрытия Олимпийских игр в Сочи). Я видела работы Раду на балетных конкурсах, они были новаторскими, оригинальными. Так вот, пришли однажды с Семенякой в буфет, а там сидит за столиком Поклитару.
Людмила Ивановна нас познакомила, разговорились, Раду пригласил попробоваться на роль Джульетты. Волновалась, но показалась настолько удачно, что мне доверили танцевать эту партию. Премьера была громкой, новая версия балета Прокофьева вызвала бурную полемику в прессе и балетной среде, а я долго не верила своему счастью: в первом составе Джульетту танцевала балерина Большого Мария Александрова, во втором — Настя Меськова из кордебалета. Это было чудо! Один вечер я солировала на сцене, на другой выходила с очередным «кушать подано».
Чуть позже на меня обратил внимание заведующий балетной труппой Геннадий Янин и тоже дал шанс, отстоял мое право танцевать сольные партии. А когда пост худрука балета занял Алексей Ратманский, для меня начался самый плодотворный и счастливый период работы в Большом театре. Значительная часть моего репертуара и сегодня состоит из балетов Ратманского. (В скобках замечу: частая смена руководства не идет на пользу ни одному театру, каждому новому руководителю требуется как минимум пара лет, чтобы найти контакт с труппой, понять, кто на что способен. Да и нам спокойнее, когда работаем с одним человеком. Ведь у каждого вновь пришедшего свои предпочтения.)
А еще я успела принять участие в совместном российско-французском проекте — спектакле «А дальше — тысячелетие покоя»/Creation 2010, в котором танцевали артисты Большого театра и балетной труппы знаменитого хореографа Анжелена Прельжокажа. «Русские не просто танцовщики с красивыми линиями, таких найдешь везде. В русских есть почти животная сила, ни на что не похожая», — так Прельжокаж объяснял свое желание работать с нами.
Месяцев восемь мы колесили по Европе или сидели в Экс-ан-Провансе под Марселем на репетиционной базе. Труппа современного танца — иные, отличные от нас люди, более свободные, раскованные, готовые рисковать. Рядом с ними и я очень изменилась: не то чтобы разочаровалась в классическом балете, но стала шире мыслить. Приехала в Москву и здесь ощутила себя человеком, который увидел другие возможности. Заскучала по Франции и вернулась обратно. Вскоре раздался звонок Ратманского:
— Анастасия, вы где?
— Во Франции.
— Погуляли и возвращайтесь, будем репетировать Флорину в «Утраченных иллюзиях».
Я так и села: главная роль в таком красивом произведении! В этом балете я проделываю самый настоящий трюк — кручу фуэте на столе, номер всегда идет под бурные аплодисменты.
Год назад сбылась, казалось бы, несбыточная мечта: я танцевала в «Утраченных иллюзиях» в Гранд-опера. Когда вышла в финале на поклоны, была на седьмом небе от счастья. Парижская публика устроила овацию мне — Насте Меськовой! Может, все это снится? Подняла глаза наверх: нет, расписанный Шагалом потолочный плафон на месте. Похожие чувства испытала, когда стояла на сцене Большого театра, станцевав в «Жизели» одну из главных партий. В такие моменты реально понимаешь, что двадцать лет жизни прошли не зря. Хотя и дались непросто. Очень уж конкурентная у нас профессия. Не могу сказать, что коллеги по театру относятся ко мне плохо (с открытой недоброжелательностью не сталкивалась), но и беззаветная дружба между балетными, увы, редкость.
Однажды в Большом давали «Дон Кихота». Я надела костюм, в котором неоднократно выходила на сцену. Стоя за кулисами в ожидании, положила руку на талию, как вдруг меня что-то больно кольнуло. Провела по телу руками и обнаружила множество булавок, воткнутых в ткань. Думать о том, кто это сделал, было некогда, бросилась к костюмерам, которые помогли мне булавки вытащить. Не сделай я этого, мой партнер изуродовал бы себе руки. До сих пор не представляю, кому такое предназначалось: мне или ему?
В другой раз «Дон Кихот» шел несколько дней подряд, и я оставила костюм, браслеты, шпильки, баночку со специальным кремом, которым мы мажем тело, чтобы казаться загорелыми, в гримерке. Польститься на эти вещи нельзя, они не ценные. Однако когда пришла перед спектаклем, не обнаружила ни шпилек, ни браслетов, ни крема. Расстроилась страшно, но коллеги посочувствовали, сбегали в соседнее здание и снабдили всем необходимым. Не хочется думать плохо, переживать по поводу того, что рядом ходит какой-то человек, который, мягко выражаясь, относится ко мне недружественно.
Я на этом не сосредотачиваюсь, как и моя любимая балерина Майя Михайловна Плисецкая. Вообще, для меня у балета ее лицо. Мы были знакомы, пересекались на мероприятиях, участвовали в одних концертах. Последний раз виделись в Большом театре года три назад на опере «Мертвые души» ее мужа Родиона Щедрина, этот спектакль привозила «Мариинка» в рамках фестиваля «Золотая маска». Я подошла поздороваться, сказать: «Как прекрасно вы выглядите!» Любовалась ее статью, аристократическими манерами, обволакивающей женственностью. Богиня, что и говорить!
Майя Михайловна еще при жизни распорядилась не устраивать прощание с ней в Большом театре. Как чувствовала, что туда может явиться немалое число неадекватных поклонников. Едва ее портрет выставили в фойе, одна из них, зарыдав, повалилась около него на пол. Была тому свидетелем. Плисецкая завещала хранить ее прах, а потом, когда придет время, смешать его с прахом мужа и развеять пепел над Россией. Как это красиво и романтично! Говорит о большой любви к мужу и стране, которую она прославила.
Нынешний руководитель балетной труппы Большого Сергей Юрьевич Филин в меня верит, дает возможность реализовываться и всячески поддерживает, я сегодня первая солистка. Мы познакомились, когда еще училась в хореографическом училище, а Филин уже был звездой балета, считался самым красивым танцовщиком. До сих пор помню, как участвовали вместе в каком-то концерте и Сергей, поздравляя с удачным выступлением, поцеловал меня — девчонку — в щечку. Одноклассницы обзавидовались. Но я никогда не пыталась в карьере использовать чье-то расположение в своих интересах. Так же не старалась инвестировать свою внешность в выгодный брак, отдавалась эмоциям.
Отец моего ребенка — повар. Когда мы встретились, я была в расстроенных чувствах после короткого, но бурного романа с актером Дмитрием Дюжевым. Поскольку мы ни от кого не прятались и наши фотографии появлялись в светской хронике, считаю возможным назвать его имя. Мы познакомились в 2003-м, когда Доннеллан ставил у нас «Ромео и Джульетту», а параллельно в Театре Пушкина — «Двенадцатую ночь», где играл Дима. Сначала ходили друг к другу на спектакли, а потом оказались вместе на гастролях в Париже.
Там любовь нас и настигла. Гуляли по городу, сидели в кафе, Дима рассказал свою историю, как потерял родителей и сестру. А у меня врожденный инстинкт спасателя. Сказка закончилась, когда вернулись домой. То Дима не приехал за мной после спектакля, хотя и обещал, то не звонил две недели. То вдруг появился, попробовали пожить вместе, не получилось: я плачу, он собирает вещи... В конце концов расстались.
Полгода я находилась в слезах и соплях, но не потому что любовь такая сильная, просто требовалось пострадать. Помню, однажды всю ночь до самого утра просидели с подругой Лянкой Грыу на подоконнике, пели песни, стихи читали, я плакала, а она меня успокаивала. И вдруг неожиданно для себя в эту ночь я поняла, что очень хочу родить ребенка. Ни с кем не встречалась, замуж не собиралась — а это желание уже не давало покоя. В это время у меня подкачало здоровье: не все было в порядке «по женской части». Папа поехал со мной по врачам, меня обследовали и вынесли неожиданный приговор: скорее всего детей у вас не будет, с балетными такое случается. Информация повергла в шок.
Улетела на гастроли в Самару, когда они закончились, принимающая сторона устроила прощальную вечеринку. После бокала шампанского настроение упало до нуля, и я поведала одному коллеге (намного старше себя, отцу двоих детей) о своем несчастье, закончив вопросом:
— Как же я такое переживу?
Старший товарищ успокаивал:
— Все будет нормально, врачи могут ошибаться, вам всего двадцать лет.
В расстроенных чувствах, с разбитым сердцем вернулась в Москву. Прямо из Шереметьево мы с друзьями отправились на дачу, на день рождения к близкой подруге Анюте. Веселье шло полным ходом, а тут я со шмыгающим носом. Зашла на кухню и увидела, как парень со скоростью света рубит ножом лук.
— Ань, кто это?
— Можно сказать брат, росли вместе, зовут Костя.
А он стоит такой классный, брутальный, весь в татуировках. В общем, у меня случилась любовь с первого взгляда, у него — тоже. История осложнялась тем, что Костя был женат, но я не требовала, чтобы он разводился, бросал семью. Наша ураганная страсть почти сразу же привела к беременности. Хотя мы были едва знакомы, вопрос о том, оставлять ребенка или нет, не стоял. Окончательно и бесповоротно решила рожать.
Родители беспокоились больше, чем я сама, опасались, что не смогу вернуться в прежнюю форму и тогда — прощай, профессия. Но меня это не останавливало: прошли в Большом улановские времена, когда личная жизнь танцовщиц приносилась в жертву профессии. Балерины теперь рожают, иногда и неоднократно.
Я пришла в театр и объявила, что вынуждена уйти в декретный отпуск. В дирекции меня поздравили и обнадежили: ждем назад. В двадцать лет море по колено, денег ни шиша, жить негде, но нас с Костей это не пугало. В конце концов он развелся и мы поженились. Поселились в квартире его родителей, они живут в Германии. У мужа были постоянные перебои с работой, «финансы пели романсы». Иногда реально нечего было есть. Однажды возвращались с дачи, остановились у колхозного поля и наворовали кукурузы.
Я еще ободрала коленку, которая всю дорогу кровила и прилипала к штанам. Дома мы эту кукурузу поджарили на масле с чесночком и слопали за милую душу. Помню, еще питались быстрорастворимой лапшой с майонезом, ничего другого позволить себе не могли. Но это все равно был счастливый период. Я, беременная, летала в Киев, снималась в кино, зарабатывала.
Всегда буду в ножки кланяться Анютиной маме, замечательному врачу Наталье Дмитриевне Ильиной. Она пронянчила меня всю беременность. Сын собрался родиться в восемь месяцев, и Наталья Дмитриевна сделала все возможное и невозможное, чтобы такого не случилось, умоляла не бросать пить лекарства, от которых меня мутило: «Ты должна доносить ребенка до срока, а то у него не раскроются легкие».
Эта святая женщина забирала меня из дома, привозила в больницу, укладывала под капельницу, а вечером отвозила обратно, понимая, что если меня в клинике оставить, впаду в истерику и сразу же рожу. Я себя постоянно накручивала, а Наталья Дмитриевна работала психотерапевтом, успокаивала, убеждала: «Прекрати рыдать!» Новый год я встречала у них на даче, два раза упала на ровном месте, взбаламутила весь дом, к счастью, все обошлось.
Рожать начала в восемь вечера, а в одиннадцать пятнадцать Васька уже появился на свет. Во время родов вдруг стала терять сознание. Акушерка спрашивает: «У тебя была травма спины?» А я, хоть убей, не помню! Совсем забыла, как на гастролях в Норвегии упала с лестницы, проехалась по ступенькам и получила перелом копчика. Говорят, последствия — на всю жизнь. В полубреду вспомнила о том случае, врачи приняли нужные меры, и я благополучно родила. Услышала, как ребенка забрали и — шмяк! — положили в металлическую миску. Васька родился маленьким, весил всего два восемьсот, выглядел как фиолетовый червячок, скукоженный пельмень. Но мне показался парнем невероятной красоты.
Если честно, я ждала девочку, долго не делала УЗИ, но когда ультразвук не оставил сомнений в том, что внутри у меня мальчишка, расплакалась. Сейчас сыну девять, и он мое самое большое счастье. Мужчина, даже маленький, другая вселенная. Говорит:
— Ты сегодня великолепно выглядишь.
— Тебе что-нибудь от меня нужно?
— Ничего. Просто ты красивая!
Не верю, думаю: наверняка попросит купить очередной набор «Лего», ведь «Лего» — это наше все. Но нет — просто сделал мне комплимент!
По-моему, уже настало время чем-то его нагружать. До сих пор на сына особо не наседала. Это я ребенком бежала с фигурного катания на занятия музыкой, а потом на хореографию. А Ваську мне жалко, пусть у него будет обычное детство. Главное, чтобы рос самостоятельным и не держался за мамину юбку.
А с его отцом мы разошлись, когда сыну исполнилось два года. Со временем стало очевидно, что мы с разных планет. Конечно, как всякая нормальная женщина, я пыталась что-то склеить. Не получилось. Тогда казалось, что виноват он, да и безденежье измучило. Хорошо помню, как стояла, зажав в руках сотню, и думала, что купить: подгузники или детскую смесь? На то и на другое не хватало. Сейчас понимаю, что виноваты мы оба или вообще никто не виноват — просто не ужились. Разошлись спокойно, без истерик. А развелись официально еще через два года, когда Костя надумал жениться в третий раз. Сын носит фамилию отца, они общаются. И у нас потрясающая бабушка, мы дружим.
Однажды разговаривала с астрологом, та сказала: «Между вами и бывшим мужем вообще ничего не должно было быть. Вы встретили его только затем, чтобы родить ребенка». У меня получилось не так, как в сказке, но все-таки получилось. Когда девчонки ждут красивую любовь, принца на белом коне, предложения руки и сердца на утесе под звуки скрипки, смею их заверить: это туфта! Просто надо жить. Жить, а не ждать.
В Большой вернулась, пропустив один сезон. Год занималась только ребенком, мало спала, до шести месяцев кормила его грудью, пока молоко не пропало. Родители помогали и волновались за мою карьеру. Папа сказал: «Будем искать няню, чтобы ты снова смогла работать». Сначала нам не везло, а потом мы все-таки отыскали добрую женщину, которая взяла на себя заботы и о Васе, и обо мне, помогала во всем.
Сегодня я не одна. Александр тоже не с моей планеты — не имеет отношения ни к кино, ни к театру, работает в торговой компании. Мы вместе год. Он пока не сделал блистательной карьеры, но для меня это не имеет значения. Важнее то, что когда мы придем после спектакля домой, Саша скажет: «Посиди, любимая, ты сегодня так прекрасно танцевала! Я все сделаю сам», а если я заболею, принесет чашку чая...
У меня наконец-то появилась уверенность, что могу на мужчину опереться, позволить себе быть слабой. Сильные женщины — бич нашего времени, при таких мужчины становятся хлюпиками. Понимаю, что я сама не подарок. Поклонники ведутся на внешность, а потом выясняется, что Меськова еще и мозгами обладает. Будь их у меня поменьше, может, в личной жизни все складывалось бы проще. Плюс я артистическая натура, своенравная, экспрессивная, иногда просто броненосец «Потемкин». Но Саша терпит. Зная, что это сложно, усиленно работаю над собой.
У меня сейчас хороший период: выступаю в Большом, снимаюсь. Летом станцую одну из ведущих партий в балете «Герой нашего времени», который ставит хореограф Юрий Посохов, по трем лермонтовским новеллам «Бэла», «Тамань» и «Княжна Мери» на музыку Ильи Демуцкого. Готовлюсь к съемкам третьего сезона сериала «Сладкая жизнь».
Когда получаю хорошее предложение в кино, никогда не отказываюсь. Хотя в последнее время снималась нечасто, всю себя посвящая балету. Требовалось застолбить в Большом свое место, достичь высот в профессии. Кино как чувствует, что не является моей главной целью, и появляется ровно в тот момент, когда есть возможность сниматься.
Моя героиня Юлия из «Сладкой жизни» изначально в сценарии была какая-то истеричка. Читала его и думала: «Господи, что за жуткая баба? Я б ее убила!» После съемок «пилота» авторы сами пришли к выводу: героиню надо «отеплить и очеловечить», в любом персонаже должно быть и хорошее и плохое, а она была написана исключительно черной краской. Намучилась в поисках оправдания ее поступкам, чтобы зрители все-таки смогли проникнуться к моей Юле симпатией. Умоляла режиссера: «Дайте сыграть так, как я придумала!» И мне пошли навстречу.
Мы с партнерами по съемкам очень подружились, ребята любят ходить ко мне в гости, так что собираемся часто. Мне нравится, как сейчас все складывается. Надеюсь, дальше будет только лучше. И еще: что бы ни происходило в моей жизни, я ни о чем не жалею.
Редакция благодарит за помощь в организации съемки Большой театр.
