Я так и не осознала сочетание слов «мама и смерть». Нет! «Мама и жизнь!» — так было и так должно оставаться.
Н а похоронах моей мамы, Риммы Марковой, я не плакала. Не потому что не люблю выставлять свои чувства напоказ — просто не могла поверить, что она умерла. Ее смерть казалась мне нелепостью, розыгрышем. Да, за последний год мама сильно сдала, с трудом вставала с постели, мучилась болями, но это не мешало нам обеим строить планы на будущее. Я так и не осознала сочетание слов «мама и смерть». Нет! «Мама и жизнь!» — так было и так должно оставаться.
Как хороша она была в молодости! Стройная, крепкая. Смотрю на ее фотографии — настоящая красавица, а ведь на лице ни грамма косметики. Сначала дед не разрешал «пачкать» лицо, а для мамы он был авторитетом во всем. Василий Демьянович был актером старой школы, работал сначала на саратовской сцене, потом на вологодской, а после войны в Русском драматическом театре в Махачкале. Он считал макияж моветоном, как и Иван Берсенев и его жена Софья Гиацинтова — преподаватели студии при Театре Ленинского комсомола, где мама позже училась. Прима «Ленкома» Серафима Бирман, увидев накрашенную артистку, налетала коршуном: «Что это? Ты похожа бог знает на кого!» — и одним движением руки размазывала помаду по лицу.
Мужчинам мама нравилась. Первый ее муж Семен был греком. Военный летчик, красавец высоченного роста. Познакомились они в Махачкале, где жили мамины родители. Семен увидел, как Римма, сбросив халатик, вошла в воду и поплыла далеко за буйки. И он за ней. Любовь, зародившаяся в море, — звучит красиво и многообещающе.
Поженились, год жили душа в душу, а потом Семен заявил: «Меня такая жизнь не устраивает, выбирай: либо ты моя жена, либо — актриса». Для мамы это стало неожиданностью. Пока Семен ухаживал, он и словом не обмолвился, что ему нужна полковая жена. Посоветовалась с родителями, с младшим братом Леней, он уже тоже учился в студии при «Ленкоме». Общее мнение было: «Конечно театр!» И Римма выбрала сцену, хотя шаг этот дался нелегко. Семен уехал в воинскую часть, и больше они не виделись.
А у мамы начался невероятный взлет в профессии, ее приняли в труппу Театра Ленинского комсомола. Сама Майя Плисецкая поздравила молодую актрису за роль крестьянской девушки в спектакле «Вторая любовь». Подошла, притянула к себе за уши и поцеловала: «Это — за Фросю!» Алексей Дикий по-своему отблагодарил Римму — поделился с ней шоколадкой, а потом растопырил ладонь и сказал: «Пять. С плюсом!»
На одном из концертов, где выступали артисты «Ленкома» и Москонцерта, Римма встретила моего папу, Владимира Никитина. Он был великолепным музыкантом, виртуозно играл на баяне, какое-то время даже аккомпанировал Лидии Руслановой. Мама вспоминала: «Когда я его увидела, он был в свитере василькового цвета, такой красивый, что у меня защемило сердце». Ей в тот год исполнилось тридцать пять лет.
Свадьбу не справляли, ограничились ЗАГСом. Поселились в папиной коммунальной квартире на Неглинной улице, рядом с Сандуновскими банями, комната была шикарная, метров тридцать, с огромными окнами. Туда меня и принесли из роддома. Мама рассказывала: «Ты маленькая спишь в кроватке, я готовлю обед, а в двух метрах от нас папа на баяне и его друзья на контрабасе и гитаре разучивают новую композицию». Никакие бытовые неудобства не мешали нашей семье быть счастливой. Но, увы, «недолго музыка играла».
Папа — поскольку эффектный, поскольку щедрый, галантный, да еще и музыкант — пользовался огромным успехом у прекрасного пола. Женщины не могли обойти стороной такого уникального мужчину. Одна из маминых подруг много позже разоткровенничалась со мной: «Твой папа был такой красавец. Рядом с ним было просто страшно находиться. Я вся дрожала!» Ну и до мамы неизбежно стали доходить слухи об увлечениях папы на стороне. Поначалу она их отметала, не хотела верить в предательство любимого. И все же день разоблачения настал. Римма нашла в кармане мужа телеграмму, из которой явствовало — измена имеет место быть! Я отца не осуждаю, так устроена жизнь: красивый мужчина не может долго принадлежать одной женщине.
Под давлением обиды мама не просто выгнала мужа из дома, а напрочь вычеркнула из своей жизни. Потребовала от него:
— Немедленный развод. Никаких звонков. Никаких встреч.
И папа, вот ведь странный характер, не только принял условие, но и заявил:
— Я приду посмотреть на свою дочь, когда ей исполнится шестнадцать.
Мне, кстати, было тогда всего пять лет.
В это время мама работала уже в Москонцерте. Дело в том, что после смерти Ивана Берсенева в «Ленкоме» стали меняться руководители и один из них уволил Маркову. На ее место взял свою дочь, актрису, которую и тогда никто не знал, да и сейчас не знает.
Работники театра писали гневные коллективные письма, даже устроили партсобрание, но Римму все равно «освободили от должности», фактически выгнали на улицу.
Пока мама, чтобы заработать денег, как проклятая ездила с бригадами Москонцерта по городам и весям, со мной нянчились бабушка и дедушка. Они обменяли квартиру в Махачкале на полдомика в Подмосковье, в нашей семье его называли «дачей». Бабушка занималась хозяйством и выращивала на продажу клубнику. Деньги отсылала в Москву, чтобы помочь маме и дяде Лене, артистам платили мало. А дедушка озаботился моим образованием. Он был человеком уникальным: великолепный артист, поэт, все письма — жене, детям, мне — писал в стихах, причем превосходных.
Как бы сильно ни любили меня старики, все детство я ждала маму. До такой степени, что научилась предчувствовать ее появление из-за поворота дороги. Другие дети бегают по поляне, а я начинаю пристально всматриваться вдаль. И вот она появляется — высокая, статная, всегда великолепно одетая (платья ей шила подруга из театрального ателье, были они из простого ситца, но выглядели шикарно, и носила она их эффектно, как аристократка), благоухающая духами и с сумками, полными всяких вкусностей. Я к ней бежала сломя голову. Никогда не забуду охватывавшего меня тогда восторга.
Конечно, о многом из маминой жизни я не подозревала. Откровенно говоря, она меня в нее не очень-то посвящала. Берегла мое детство, не хотела, чтобы дочь знала, как ей трудно. Бывший муж, мой папа, не помогал совсем, и ей приходилось месяцами мотаться по стране. Выступала перед сеансами в кинотеатрах, на концертах в домах культуры. Жила в рабочих общежитиях, в дешевых гостиницах. Но ничего ни у кого не просила. Воительница была.
Вот так и жили: я — в дачных цветочках, а мама — в заботах о родителях, они в то время уже были на пенсии, обо мне, брате Лене. Она всех нас поддерживала, помогала, по сути была единственным нашим предводителем и защитником.
Для мамы это было естественным состоянием. Она с детства росла боевой и бесстрашной. Да вот пример. Мой дедушка был очень ревнивым. Однажды так сильно приревновал бабушку, что она уехала к сестре. С собой взяла трехлетнего Леню, а Римму, на два годика старше, оставила с мужем. Дед в сердцах ногой разбросал дочкины игрушки. Римма обиделась и ушла из дому, нашла возле рынка заброшенный ларек и стала в нем жить. Дед неделю искал дочку, чуть с ума не сошел! А она по утрам выходила на рынок, просила поесть. Ей давали груши, хлеб, творог. Потом кто-то из знакомых рассказал несчастному деду, что видел Римму. Он кинулся к ней, но кроха вернулась домой только после того, как отец попросил прощения. Вот ведь характер!
А чего стоит история купания в ледяной воде?! Дело в том, что когда дети заболевали, бабушка, желая их побаловать, варила конфеты-тянучки. И вот Римма, захотев сладостей, отвела Леню на речку. Пришли, холодно, вода льдом подернулась. А она брату: «Залезай». Леня и так уже весь синий, трясется, но не смеет ослушаться, он жутко боялся свою сестру (если ей что-то было не по нраву, и отлупить могла). Разделся, залез в воду, и сестра следом. Дома она то и дело трогала лоб брата: «Горячий? Нет? Почему?!» Деревенские дети — закаленные. Так они и не заболели, и тянучку им не сварили.
Леня был полной противоположностью сестры — спокойный, тише воды ниже травы. Пока Римма носилась с мальчишками по округе, играя в войнушку и казаков-разбойников, он тихонечко сидел за столом, занимался лепкой, рисовал, выпиливал фигурки животных, причем очень талантливо, хотя никто его этому не учил. Кстати, Леня не раз признавался, что никогда не мечтал быть артистом. Послушался своего папу, который вывел его и Римму на сцену Саратовского драмтеатра, а затем отправил учиться в Москву.
После развода с моим отцом мама не захотела оставаться в доме, где все напоминало о потерянном счастье. Чтобы разом избавиться от прошлого, поменяла комнату в центре на крошечную однокомнатную квартирку на улице Яблочкова. Сейчас это благоустроенный район Москвы, а тогда — тьмутаракань, можно сказать выселки. Дом, панельный, обшарпанный, с картонными стенами, стоял между двумя железными дорогами, вокруг огромные пустыри, облюбованные страшными стаями бездомных собак. Метро не было, чтобы добраться в центр, приходилось чуть ли не два часа трястись в автобусе.
Сейчас понимаю, что выглядело наше жилище довольно бедно. Но у мамы был великолепный вкус, она умудрялась создать уют из ничего. А еще умела просто фантастически расставлять мебель. Диван — туда, стол — сюда. Получалось свободно и красиво. Соседи просили: «Римма, помоги мебель поставить». Она охотно соглашалась, у нее был талант ощущать пространство.
Когда маме предложили первую главную роль — в картине «Бабье царство», я в очередной раз ее потеряла. Фильмы тогда снимались долго, «Бабье царство» разлучило нас на целых три года. Мною по-прежнему занимались бабушка с дедушкой, они переехали с дачи к нам на улицу Яблочкова, а мама появлялась на день-два и снова отбывала на съемки.
...Третьего маминого мужа звали Антонио Хосе Гарсия Гонсалес. Познакомились они в Сан-Себастьяне, во время международного кинофестиваля, куда мама приехала в составе российской делегации. В Интернете Антонио называют испанским бароном, рассказывают о его несметном богатстве. Да какой там барон! Какой миллионер! Обычный инженер, скромный, милый, очень симпатичный. По советским понятиям, безусловно, вполне обеспеченный.
Судя по тому, что первый муж был греком, а мой папа — жгучим брюнетом с карими глазами, маме в молодости нравились знойные мужчины. Антонио же нисколько этому образу не соответствовал — он был вполне обычной внешности. В 1937 году его, как и многих испанских детей, чьи родители выступали против режима Франко, привезли в СССР. Здесь он вырос, в совершенстве выучил русский язык, получил образование, а затем вернулся на родину.
Мое отношение к Антонио было однозначным — я его ненавидела! А как иначе? Мама наконец-то закончила сниматься, стала жить вместе со мной, и тут на горизонте нарисовался этот испанец. Я подбрасывала ему записки: «Родину любить — да! Маму любить — да! Антонио — никогда!» Моя агрессия закончилась, когда мы втроем приехали в Сочи. У нас был роскошный огромный номер. Помню, как сидела на мраморной лестнице и любовалась свисающими с дерева спелыми плодами инжира. Не надо думать, что меня купили роскошью, нет. Я увидела, что мама впервые за много лет счастлива, и была рада за нее и за себя. Антонио ее обожал! Боготворил! Наверное, только испанские мужчины умеют так любить...
Мама в тот прекрасный период своей жизни даже внешне преобразилась. Стала ходить в шикарной шубе, сменила дешевые платья на дорогие костюмы, ездила на машине, а не на метро. Она расцвела. И не только потому, что влюбилась в Антонио и прекратила считать копейки. После «Бабьего царства» Маркова стала известной актрисой и начала много сниматься. К ней, как в сказке, одновременно пришло женское и творческое счастье.
К деньгам мама всегда относилась без фанатизма: не копила, легко давала в долг и тут же забывала об этом, постоянно звала в дом гостей, накрывала роскошные столы. Антонио нравилась ее хлебосольность, в его детстве тоже были и голод, и нищета. Если приходили гости, я тихонечко и спокойно сидела в уголке, мама никогда не выставляла меня «на обозрение публике», не заставляла декламировать стишки, она была невероятно тактичной и доброй.
К сожалению, мама и Антонио расстались. Как и в первый раз — из-за ее актерской работы. Испанец оказался ревнивым, поначалу терпел поездки жены то на съемки, то на фестивали, но в какой-то момент не выдержал, стал уговаривать уехать в Испанию, родить ребенка и наслаждаться беззаботной жизнью. Умный человек, но так и не понял, что его Римма — патриотка. Пару раз он приезжал к бабушке. Чуть ли не плакал:
— Я хочу увезти Римму.
— Как так?!
— Мы и вас с собой в Испанию возьмем!
— Нет! Ни за что!
Для бабушки и дедушки расстаться с родиной — ну как это? Бросить Леню? Это невозможно! Антонио, получив окончательный отказ, был категоричен: «Тогда уезжаю один». И уехал. Отрезал от себя Римму, как она когда-то моего отца. Официально не развелись, мама, наверное, надеялась, что однажды Антонио вернется. Но он не вернулся...
И вот Римма, еще вчера окруженная любовью и обожанием, успевшая привыкнуть к французским духам и букетам у постели, всего этого лишилась. Конечно, Маркова много снималась, так что о бедности не могло быть и речи, но что делать с любовью? И она направила ее на семью, в частности на брата.
Огромную роль в маминой жизни играл дядя Леня. Его первой женой стала актриса театра «Ленком» Тамара Басова. Они были очень разными. Леня — застенчивый, робкий и одновременно невероятно красивый и влюбчивый. А Тамара — жесткая, властная. Неудивительно, что она постоянно его третировала и ревновала. Дошло до того, что руки начала распускать. Мама, увидев следы от ее ногтей на шее брата, встретилась с Тамарой в «Ленкоме» и грозно потребовала: «Больше к нему не подходи». Когда дядя Леня развелся, Римма была очень довольна.
Вторая, Валентина, тоже была актрисой. Замечательная, очаровательная женщина. Почему они расстались, не знаю. Думаю, что Леня ее разлюбил. Я чувствовала по разговорам с Валей, что дядя был для нее очень дорогим человеком.
Третья, Ирина, была весьма симпатичная, не помню, кто по профессии, но точно не актриса. Любовь была у них страстная. Когда поженились, дядя был невероятно счастлив. Его даже не смущало, что жена оказалась отвратительной хозяйкой, никогда не мыла посуду и грязные вещи не стирала, а просто выбрасывала в мусоропровод.
Она совершенно не была создана для брака и не скрывала, что не собирается рожать. К тому же еще и постоянно возмущалась: «Леня, почему ты так мало зарабатываешь?» Для другого мужчины жизнь с такой особой стала бы мукой, а дядя все прощал, надеялся, что Ирина изменится.
Мама очень страдала от того, что Леня жил в грязи и выглядел неухоженным. Выжидала, когда они с женой поедут в гости, тут же отправлялась к ним, мыла полы, стирала, котлеты жарила. Все ради брата.
В конце концов они развелись. Думаю, инициатором была Ирина, потому что Леня погрузился в такую депрессию, что перестал ходить на работу. К счастью, в театре знали, как повлиять на Маркова. Не дождавшись его на репетиции, тут же звонили моей маме: «Римма, твой брат опять не пришел!» Она — бегом в Ленину квартиру. Влетает в спальню: «Ты что?! Немедленно на работу!» Сестра для Лени была страшнее прокурора. Он мгновенно вскакивал с кровати и прямиком в театр.
Учитывая то, как мама опекала брата, вполне естественно, что ни одна из его жен с ней не дружила. Они воспринимали Римму как свекровь, а кто дружит со свекровью? И потом, если Леня побаивался сестру, то и они тоже. Конечно, с Риммой не ругались, не воевали, просто общались с прохладцей, признавая роль, которую она играла в жизни их мужа. Ирина единственная, кто попытался поссорить брата и сестру. Надеялась, что Римма обидится и она сможет единолично владеть Леней. Ничего из этого не вышло, мама на такую хитрость не купилась.
После третьего развода дядя Леня долго ходил в холостяках, был убежден, что уже не найдет счастья в браке. Безусловно, у него были любовные связи. Как иначе? Красивый мужчина, известный артист, он что, будет один дома сидеть? Нет, конечно. Женщины были, но никому из них не удавалось затащить его в ЗАГС, так сильно дядя обжегся.
Должна признаться: меня он не особенно любил. Может потому, что я побаивалась его огромного роста, мощного голоса. А может потому, что ревновал: раньше внимание домочадцев было направлено только на него — «Леня-Леня», а тут вдруг — «Таня-Таня». Взрослый мужчина, а вел себя как ребенок.
Наконец, в сорок три года, дядя встретил Лену. Познакомились они на съемках какой-то передачи, она работала инженером на телевидении. Когда поженились, один из дядиных друзей выразил общее мнение: «Как так? Марков — такой ходок, любимец женщин и вдруг опять связал себя узами брака?! Это точно ненадолго».
Но все ошиблись. С Леной дядя был очень счастлив, они оказались родственными душами. Мама поражалась: «Никак не могут наговориться. Уходят с дачи — разговаривают, возвращаются — разговаривают». И это несмотря на большую разницу в возрасте: Лена была почти на семнадцать лет младше. К сожалению, с годами Лена и дядя стали отдаляться от нашей семьи, бывало, не приезжали даже на семейные праздники. Мама на сноху зла не держала, она была рада, что брат наконец-то оказался в надежных руках.
Вернусь к рассказу о моих родителях. С папой я действительно встретилась в шестнадцать лет. Правда, произошло это совершенно случайно. Летом, как раз накануне моего дня рождения, мама поехала в Малаховку на рынок и столкнулась там с бывшим мужем, он с новой женой тоже отоваривался продуктами. И вот мы всей семьей — бабушка, дедушка, дядя Леня и его жена — сидим на даче, и тут входит мама, а с ней неизвестные мне мужчина и женщина. Выясняется, что дядька — мой папа. Поздоровался со мной за руку, слава богу, не стал обниматься, и говорит: «Я же сказал, что приду на твое шестнадцатилетие». Я в ужасе, родня тоже.
Бабушка и дедушка отца ненавидели, говорили: «Володя пил и гулял, а бедная Римма на себе все тащила, пахала как лошадь». Не знаю, насколько они правы, а вот то, что папа был невероятно бескорыстный и щедрый, — это точно. Когда меня увидел, хотел что-то преподнести в подарок, но ничего подходящего при нем не нашлось. Так он ремень из брюк вытащил и мне отдал.
В тот же день привез в свою квартиру на Чистых прудах, где жил с женой, даже не знаю, какой по счету, вынул из гардероба ее шубу, протянул мне: «На, бери». Я, конечно, не взяла. Через какое-то время папа и с этой женой развелся. Ушел с пустыми руками, он от всех своих женщин так уходил.
К тому времени мы переехали в двухкомнатную квартиру на Котельнической набережной возле метро «Таганская». Обязанности по дому с мамой разделили. Я убирала, она готовила. В магазины тоже мама ходила, раньше же ничего не было, а у нее везде знакомые: «Римма Васильевна, вот вам мясо, вот колбаса». Готовила мама очень вкусно и разнообразно: поехала в Китай — научилась делать фунчозу, съездила в Испанию — стала специалистом по паэлье.
Дедушка, кстати, очень любил слушать, как мама рассказывает о своих путешествиях. Сидел затаив дыхание, а потом вздыхал: «Как Римма хорошо говорит! Жаль только, что врет!» Он никогда не был за границей, и мамины рассказы о сервисе в гостиницах, о магазинах свободной торговли в аэропортах воспринимал как небылицы.
А мама, надо сказать, отличалась патологической честностью. Но нет пророка в своем отечестве и особенно — в своей семье.
Рядом с нами на Котельнической набережной, в высотном доме, жила Мордюкова. Подружились мама и Нонна Викторовна не сразу, Мордюкова искренне считала, что Римма «увела» ее роль в «Бабьем царстве». Плотно общаться они стали только годам к пятидесяти. То и дело ходили в гости друг к другу.
Я воспринимала каждое появление Нонны Викторовны как чудо, праздник. «Девки, я вам сейчас такое расскажу! Про любовь!» — с этих слов начинался практически каждый ее визит. А влюбленная Мордюкова — это что-то фантастическое. Высокая, крупная женщина на наших глазах превращалась в невесомое эфемерное создание. Если она не входила, а вплывала в квартиру, едва касаясь ногами пола, мы с мамой сразу понимали: наша Нонна опять во власти волшебного чувства.
Дело в том, что у Мордюковой была удивительная способность романтизировать людей. Ей достаточно было увидеть какую-то необычную деталь, например особый разрез глаз, чтобы тут же влюбиться. Однажды пришла к нам воодушевленная, восторженная: «На прошлой неделе мне позвонил незнакомый мужчина. Если бы вы слышали его голос! Бархатистый, проникновенный, обволакивающий!» Проходит месяц: «Девочки, он такой умный. Мы с ним часами разговариваем. И скромный, уговариваю встретиться, а он отказывается». И вот, наконец, «голос» назначает Мордюковой свидание. Вечером Нонна Викторовна звонит в нашу дверь. Открываю, она стоит, понуро прислонившись к дверному косяку.
— Что случилось?
Входит, грузно садится на диван:
— Я его увидела. Это ужас. Законченный пьяница. И у него вообще нет зубов...
К счастью, у Нонны Викторовны было прекрасное чувство юмора. Час спустя она вместе с нами хохотала над историей с беззубым кавалером. Мордюкова вообще была прекрасным рассказчиком, я с наслаждением ловила каждое ее слово. А она говорила при случае: «Я у Таньки главный клоун!»
Не скажу, что Мордюкова считала меня за дочку, но любила точно. Однажды приходит:
— Мать где?
— В магазине.
— А ты что делаешь?
— Сарафан шью. Никак не могу длину определить.
— Вставай на журнальный стол.
Я залезла, а Нонна Викторовна легко опустилась на колени, чтобы было сподручнее, и булавками быстро подколола мне подол. Тогда я не воспринимала ее как звезду, просто мамина близкая подруга помогает с шитьем. Слезла со стола, сказала:
— Спасибо, тетя Нонна.
Сейчас думаю: «Боже мой, это же была САМА Мордюкова!»
Мама, надо признать, тоже была увлекающимся человеком. Ольга Гобзева, которая позже приняла монашеский постриг, как ни странно, одной из первых советских актрис стала заниматься восточными единоборствами. В Театре киноактера она инициировала создание женской секции карате. Глядя на Олю, мама тоже включилась. И кто-то рассказал Мордюковой, что ее подруга Маркова отрабатывает в спортивном зале боевые приемы. Нонна — тут же к нам с визитом. Встала напротив мамы, посмотрела на нее и давай хохотать:
— Зачем тебе карате?! Ты и так любому накостыляешь.
— Я занимаюсь, потому что мне интересно!
Вроде бы объяснила, но Мордюкова никак не могла свыкнуться с этой новостью. На съемках картины «Родня» поделилась информацией с Никитой Михалковым. У того глаза на лоб:
— Да не может быть! Маркова и боевые приемы — это жесть!
— Честно!
Михалкова так это поразило, что он пригласил Римму сыграть в «Родне». Мама снялась в роли администратора гостиницы, которая делает пассы руками, как в карате. А потом задержалась там из-за другого своего хобби — кулинарии. Дело в том, что Павел Лебешев, оператор, очень любил готовить и получалось у него просто потрясающе. Вот на этой почве они с мамой и сдружились.
Никита Сергеевич больше всех восхищался маминой стряпней, особенно ее жарким с курицей и коротенькими макаронами. Она готовила его в электрическом казане, у Лебешева взяла, он его постоянно на съемки возил. Михалков мог легко в одиночку смолотить все содержимое казана.
В день рождения Нонны Викторовны я приехала ее поздравить. Мордюкова мне обрадовалась и тут же пожаловалась:
— Танька, твоя мать покоя мне не дает.
— Почему?
— Прихожу со съемок в гостиницу, только хочу расслабиться, а она из курицы кишки тянет. Каждый день что-то готовит, я столько съесть не могу.
Кстати, Мордюкова очень аппетитно ела: причмокивала губами и издавала звуки «м-м-м». У меня от этого зрелища слюнки текли. Я начинала запихивать в рот разные кусочки, хотя при этом была сыта. Сама Нонна Викторовна готовить совершенно не умела. Мама это знала, и когда Мордюкова приходила к нам домой, обязательно ее угощала.
Нонна Викторовна очень переживала, что Михалков, как она говорила, не видит в ней женщину. Во время съемок «Родни» жаловалась нам с мамой: «Заставил меня поставить на передние зубы железные коронки, фиксы. Ладно, согласилась. Так он посмотрел и счел, что мало меня обезобразил. Велел сделать шестимесячную химию. Хочет, чтобы между локонами из трех волосинок лысый череп сверкал. Мальчишка!»
Успокоилась только после того, как Михалков на съемочной площадке упал перед ней на колени: «Нонночка! Прости, все это было ради фильма!»
В последнее время мама и Мордюкова встречались редко, Нонна Викторовна сильно сдала, даже ходила с трудом. А вот перезванивались они постоянно. И всегда вместо «алло» Мордюкова говорила: «Девушка!» Душой она так и не состарилась.
Одной из последних работ мамы в кино была роль ведьмы в картине Тимура Бекмамбетова «Ночной Дозор». Сыграла она ее великолепно, это многие оценили. Помню, мама пришла из магазина, смеется:
— Ты представляешь, стою возле кассы и ко мне подбегает девушка: «Можно взять у вас автограф?» — «С удовольствием, но на чем распиcаться?» — «А вот на этом», — и протягивает мне упаковку сосисок!
— Мам, и ты на ней расписалась? — я хохотала до слез.
— Конечно, почему не уважить человека.
Это первый и единственный раз, когда мама говорила о своей роли с удовольствием, хотя и была очень обижена на Бекмамбетова. Если бы знала, что он предложит играть ведьму, а не аферистку, ее изображающую, ни за что бы не согласилась — она терпеть не могла мистики. Уверена, Бекмамбетов об этом догадывался, поэтому и пошел на обман, прислал ей на ознакомление не весь сценарий, а только отрывок с ролью. Картину мама увидела уже по телевидению. Тогда и поняла, какую злую шутку он с ней сыграл. Даже не стала досматривать, подошла к телевизору и с силой надавила на кнопку. Для нее кинематограф был проводником в мир духовности, а не темных сил.
Мамин верный друг Иннокентий Смоктуновский из когорты светлых людей. Однажды на собрании театральной труппы сказал: «Я хочу, чтобы был мир во всем мире! Мир! Мир!» Все засмеялись, думали, прикидывается, а он был предельно искренен. Кстати, мало кто знает, что Смоктуновский попал в Москву благодаря Римме Марковой. Она в очередной раз приехала к родителям в Махачкалу, зашла в театр и увидела Иннокентия Михайловича в роли Хлестакова. «Это было настолько гениально, — вспоминала она, — что я сказала:
— Вам нужно ехать в Москву.
— С удовольствием. Но как? Я никого там не знаю».
Смоктуновский был очень застенчивым.
Мама вернулась в столицу, поговорила с Гиацинтовой, и та сделала вызов Смоктуновскому. Любопытно, что дядя Леня и Иннокентий Михайлович внешне были тогда очень похожи. В каком-то журнале даже написали: «Смоктуновский сделал предложение Римме Марковой» — и поместили фото, на котором мама и дядя Леня стоят рядышком у моря.
Иннокентий Михайлович был очень благодарен маме. Незадолго до смерти подарил ей книгу с дарственной надписью: «Римма, сестра моя, если бы не ты, все было бы по-другому».
Мама искренне радовалась, что семейная жизнь Иннокентия Михайловича сложилась удачно. Он еще в Театре Ленинского комсомола счастливо женился на Суламифи Кушнир, она работала в пошивочном цехе художницей по костюмам.
А вот судьба другой близкой маминой знакомой, Валентины Серовой, игравшей в Театре Ленинского комсомола, сложилась трагически. Она была женой Константина Симонова, который посвятил ей в годы войны знаменитое стихотворение «Жди меня». Мама ее очень любила, а дядя так просто восхищался: «Такая женщина умопомрачительная! После спектакля подошла ко мне, сказала: «А ты хорошо сыграл» — и дотронулась рукой. Меня словно током ударило!»
Будучи пожилым человеком и оказавшись в полной нищете, Серова, возможно, вспомнила, как в послевоенные годы помогала продуктами студентам Марковым. Позвонила Римме и что-то попросила. Мама сразу же полетела к ней домой. Валентина в это время жила с молодым человеком. Мама не могла скрыть своего потрясения: «Ей под шестьдесят, а он хорошенький такой мальчик. Внешне очень похож на Вадима Бероева. Валя зовет его Сюся, и он откликается!
Ну какой мужик позволит так себя называть?» Думаю, Сюся жил с Серовой не по любви, а ради ее квартиры.
Валентина Васильевна потом часто приходила к нам домой. Выглядела она ужасно. В старых рейтузах с вытянутыми коленями, явно выпившая, но все равно милая, как ангел. И очень незащищенная. Мама встречала ее как самого дорогого гостя и, провожая, вручала сумки с домашней едой.
...1991 год был для нашей семьи очень тяжелым. Дядя Леня заболел раком, причем скоротечным. Всего два месяца — и его не стало. И так совпало, что в это же время уходила из жизни бабушка. У нее было тяжелейшее воспаление легких, для пожилых людей это звучит как приговор. Бабушка не знала, что сын болен, спрашивала: «Почему не приходит Леня?» Ну как сказать матери, что ее ребенок умирает? Врали, что Леня на гастролях за границей, что звонит каждый день.
Однажды к бабушке пришел Смоктуновский. Хотел поддержать:
— Иногда я тоже себя плохо чувствую.
— А что надо делать, Иннокентий Михайлович?
— Надо себе говорить: «Я здоров! Здоров!»
Он был чудесный, очаровательный человек, вечная ему память.
Незадолго до смерти бабушки и Лени с ними произошла совершенно мистическая история. У дяди уже еле прощупывался пульс, давление опустилось значительно ниже нормы, и вдруг он встает с больничной койки, падает на пол и рассекает правую бровь. Врачи подбежали, подняли, наложили шов. В тот же день я пошла навестить бабушку. Смотрю, у нее повреждена правая бровь. У меня шок! Подхожу к врачу:
— Что произошло?
— Вы представляете, она встала, не удержалась на ногах и упала, бровь рассекла, пришлось зашивать.
И умерли мать и сын в одну неделю: дядя Леня — первого марта, а бабушка — пятого. Просто удивительно, какая крепкая духовная связь была между ними.
Как мама справлялась, не представляю. Она знала, что оба не выживут, и продолжала ухаживать за ними, не выдавая своего отчаяния. А я боялась, что она уйдет вслед за родными. Помогала ей и словом, и делом.
После школы я работала и в косметическом салоне, и в театре, получила много специальных образований. Вышла замуж за врача-стоматолога, родила сына. С мужем развелась, когда Федору было три года, не сошлись характерами. Муж — человек очень хороший, и с Риммой у них были замечательные отношения. Сын учится в МГУ. Ни ему, ни мне мама никогда не составляла протекции, считала это недостойным.
Был период, когда я никак не могла устроиться на работу. Попросила:
— Мам, позвони кому-нибудь из знакомых, помоги мне!
— Даже ради тебя не стану никого просить.
Обидно было слышать такие слова, но что делать? Если мама говорила: «Нет!» — хоть плачь, хоть вой, толку не будет.
А через два дня после этого разговора раздается звонок в дверь. Мама открывает, и к нам в квартиру буквально вваливается незнакомая женщина в шерстяном платке, перевязанном крест-накрест, в валенках, и в ноги падает (как она наш адрес узнала, не представляю). Мама ее поднимает:
— Что такое?
— Помогите моему сыну! Он хочет попасть в высшую офицерскую школу.
Мама ни с кем из военных дружбы не водила, но просьбу совершенно чужого ей человека выполнила. Я возмутилась:
— Мам, вот почему кто попало попросит — ты делаешь, а родному человеку отказала?
— Ты моя дочь, у тебя тоже должны быть принципы.
Разве с этим поспоришь?
Все раздаривала. Подарю на Восьмое марта бусы — назавтра их уже нет. Спрашиваю:
— Мам, почему ты не стала их носить?
— Мне и того, что есть, достаточно.
Это при том, что из драгоценностей у нее сохранились только брошка с яшмой и колечко с малахитом — подарок поклонника-киномана. И в квартире нет ничего дороже, чем посуда из Гжели. Более того, на даче отписала соседям три сотки земли. Просто так, задаром. Я была в шоке:
— Ну как ты могла?
— Мне не надо.
— Тебе не надо, а нам надо! Твой любимый внук рано или поздно женится, дети у него пойдут, им земля пригодится.
Как можно отдать три сотки земли?! Можно, оказывается. Потому что это не имело для нее никакого значения. А вот уважение людей было ценно.
Когда Юлия Меньшова пригласила маму принять участие в своей программе, я, честно скажу, разволновалась. Знала, что она без помощи массажиста иной раз с постели встать не может. На улицу выходит с коляской для продуктов, делает вид, что идет в магазин, а на самом деле использует ее как опору. Мама мои опасения разделяла, однако в «Останкино» все же поехала. Вернулась уставшая, но довольная.
И вот на экраны выходит передача с ее участием. Я сажусь рядом с мамой смотреть, волнуюсь. Меньшова объявляет: «Наша героиня — Римма Маркова». И в зал выходит мама — стремительно, легко, словно двадцать лет с плеч сбросила. Я поразилась:
— Мам, как ты смогла?
— Таня, это же сцена. Понимаешь? На меня люди смотрели.
Она никогда не позволяла себе опускаться. Чувствовала себя слабой, но все равно не разрешала нам с Федей заходить к ней в комнату, пока не приведет себя в порядок.
В феврале прошлого года врачи поставили маме страшный диагноз. Рядом с ней были четверо: я, Федя, старинная подруга актриса Татьяна Георгиевна Конюхова и актер Эвклид Кюрдзидис. Где они познакомились, при каких обстоятельствах — не знаю. К маме постоянно кто-то из друзей наведывался, я всех видела, а вот с Эвклидом мы почему-то не пересекались, и мама никогда о нем не упоминала. Конечно, я поинтересовалась:
— Откуда ты его знаешь?
— Это мой близкий друг.
Оказывается, они уже давно общались, им было интересно вместе, может потому, что по знаку зодиака оба Рыбы. Для мамы Кюрдзидис был словно святой. Сяду рядом с ней покурить, за зажигалкой потянусь, она тут же меня одергивает:
— Не тронь, это Эвклида!
— Мам, от его зажигалки что, даже прикурить нельзя?
— Нельзя.
Кюрдзидис действительно оказался верным другом. Когда маму положили в больницу, привез из Иерусалима освященные свечи. В палату их нельзя было приносить, и мы договорились: Эвклид зажигал свечи у себя дома, я — у себя, и маме становилось лучше!
Она так и не узнала, что больна раком, мы ей не сказали. В нашей семье уже был печальный опыт: в результате игры воображения мой дедушка два месяца провел в больнице. С группой артистов он поехал на экскурсию, проводившуюся на огромном пищевом комбинате. Их отвели в павильон, в котором можно было поддерживать холодную температуру вплоть до минус ста двадцати градусов. После экскурсии все вышли, а дедушка и его приятель задержались. Дверь оказалась заперта — о них забыли. Друг пошутил: «Вася, смотри, температура понижается!» Дед поверил.
Вспомнили о них примерно через час. Открыли дверь и ахнули: у дедушки началось обморожение рук и ног. И это при том, что температура в помещении была плюс двадцать! Только прирожденный артист мог так войти в образ. Думаю, что и мама, узнав о смертельной болезни, на следующий день умерла бы от ужаса.
К слову сказать, недавно актриса Мария Аронова рассказывала по телевидению, какие мышцы лица нужно сокращать, чтобы из глаз полились слезы. Я слушала и поражалась: «Обман какой-то, фокус». Чтобы быть великими артистами, как мои родные, надо все пропускать через свою душу, только тогда рождается искусство.
Болезнь развивалась постепенно, я надеялась, что в какой-то момент наступит ремиссия. Действительно, в середине зимы ей стало лучше. Пришла в палату, вижу, сидит в кровати, ожидая меня. Я обрадовалась:
— Ничего не болит?
— Нет.
И тут же огорошила:
— Дома в шкафу найдешь пакет, я собрала вещи, в которых будете меня хоронить.
— Мам, ну ты что такое говоришь?!
— На поминки позовите только близких людей, еду закажите в ресторане, не заморачивайтесь. И не вздумайте плакать по мне. Я прожила хорошую жизнь. Просто знайте: как хранила вас на земле, так теперь буду хранить на небе.
И она хранит, я чувствую это. Пусть и маму вечно хранят ангелы.
