«Когда меня не приняли в «Щуку», я рыдала, переживая страшную несправедливость. К родителям решила не возвращаться, устроилась разнорабочей на Савеловский вокзал, убирала вагоны. Ночевала где придется. Потом меня приняли на стройку помощницей каменщика — я готовила и подносила мастеру раствор», — рассказывает народная артистка России, художественный руководитель Театра музыки и поэзии Елена Камбурова.
— Елена Антоновна, вы известны широкому зрителю не только как самобытная эстрадная исполнительница, но и по многочисленным песням, записанным вами для кино. Например, для фильма Никиты Михалкова «Раба любви», музыку к которому написал недавно ушедший от нас Эдуард Артемьев.
— Песня «Где же ты, мечта?» предполагалась для мужского исполнения. И было записано несколько вариантов с разными солистами. Но ни один из них режиссера не устроил. Тогда стали пробовать женские голоса. Пригласили и меня. Я была поражена тем, как Никита Сергеевич работал на записи. Обычно режиссеры сидят в «микшерской» и оттуда делают свои замечания. А Михалков стоял в студии рядом со мной. И, затаив дыхание, дирижировал, беззвучно подыгрывал, сопереживал. Записали с первого раза. Мне хотелось попробовать записать хотя бы еще один дубль, но Михалков сказал: «Все! То, что надо!»
— Огромную популярность имела и картина «Дульсинея Тобосская» Светланы Дружининой. Вы спели за героиню Натальи Гундаревой.
— Уверена, что в этой картине Гундарева могла бы спеть и сама, просто в некоторых местах ей голосового диапазона не хватало. На репетиции к композитору Геннадию Гладкову мы с Наташей ходили обе, один раз даже вместе пели. Режиссеру было очень важно, чтобы мой голос походил на голос Гундаревой. От этой работы у меня осталось редкое чувство удовлетворения: во-первых, яркая, разнообразная музыка Гладкова — мне было где развернуться. А во-вторых, произошло слияние вокального и актерского образа Дульсинеи.
— Вы записали песню «Разлука» и для другого фильма Дружининой — «Гардемарины, вперед!».
— Да, с этой записью позже случился курьез. Однажды на гастролях в Архангельске я пришла на прямой эфир на радио. Перед моим интервью поставили запись какой-то певицы. Я заслушалась — как хорошо поет: и голос сильный, и тембр красивый. Вот бы мне так записаться! И вдруг ведущая объявляет: «Прозвучала песня из кинофильма «Гардемарины, вперед!». И вы, конечно, узнали голос Елены Камбуровой». Тут уж я вспомнила, что когда-то записывала песню к этой картине, но забыла про нее и себя не узнала.
— Немало вы сделали и для детского кино: в «Приключениях Электроника» пели за Сыроежкина, и каждый рожденный в СССР знает наизусть песенку из заставки «Ералаша». Но лишь единицы в курсе, что голосом мальчишки поете вы!
— Эта работа нашла меня совершенно случайно. В тот день я оказалась на Киностудии Горького — записывала другую песню. А в соседней студии несколько мальчиков хором пели: «Мальчишки и девчонки, а также их родители, веселые истории увидеть не хотите ли…» Но редактору их хор не нравился, он браковал дубль за дублем. И в конце концов меня попросили: «Покажите им, пожалуйста, как спеть позадорнее». Я показала. В итоге мой вариант и звучит в «Ералаше».
— Работа в кино подарила вам встречу с легендарным ленинградским композитором Исааком Шварцем.
— Исаак Иосифович всегда ревностно следил, чтобы исполнители выпевали каждую написанную им ноту. Однажды на моем концерте в Ленинграде он услышал, как я исполняю его «Капли Датского короля» на стихи Окуджавы. Поняв, что какие-то ноты я не пропеваю, а проигрываю, он очень возмутился: «Я этого не писал!» В ответ я стала объяснять про актерское исполнение, образ… На что он обиженно бросил: «Тогда сама и пиши!» Так же он сначала не принял и мою трактовку «Песни кавалергарда» из фильма «Звезда пленительного счастья»: «Куда ты так летишь?! Нот же не слышно!»
Но несмотря на споры, у нас со Шварцем всегда были самые нежные отношения. Однажды он приехал в Москву и в гостинице показал песню «Любовь и разлука». Кто-то из присутствующих воскликнул: «Да это же шлягер!» На что я ответила: «Знаете, если я ее запишу — шлягером песня никогда не станет. Я и «шлягер» — понятия несовместимые». Но ошиблась: романс «Любовь и разлука» стал одной из самых известных моих песен.
— А как начался ваш путь на сцену?
— Я мечтала стать актрисой. Но поступать в театральный вуз сразу после школы не решилась. Из родного Хмельницкого по настоянию мамы поехала учиться в Киев в Институт легкой промышленности. Два года проучилась на обувщика, но с третьего курса отчислилась — окончательно осознала: это не мое. В Киеве стала посещать театральную студию в Октябрьском Дворце культуры. Педагоги относились ко мне благожелательно. А однажды студент Щукинского училища, приехавший на каникулы, посоветовал: «Зачем тебе Киев? Тебе надо к нам — в «Щуку», в Москву!»
И у меня появилась цель, откладывать не хотела. В Москву приехала в марте — за месяц до начала экзаменов, пришла в училище и показалась Борису Евгеньевичу Захаве (ректору Театрального училища имени Щукина с 1925-го по 1948-й и с 1962-го по 1976 год. — Прим. ред.). Он написал мне записку: «На второй тур». Жить было решительно негде, поэтому ночевала на вокзалах, на скамейках, на стройках — к началу экзаменов здорово измоталась. И совсем стушевалась, когда увидела других абитуриенток — высоких, красивых, длинноногих. Среди них, кстати, были и будущие звезды «Таганки» — Алла Демидова и Зинаида Славина. Два тура я прошла успешно, и кто-то посоветовал мне показаться Цецилии Мансуровой — авторитетному педагогу «Щуки» и легендарной исполнительнице роли принцессы Турандот в знаменитом спектакле Театра Вахтангова. Получив ее адрес, со второй попытки я сумела застать Мансурову дома — точнее, на выходе из квартиры. Актриса сказала, что у нее совсем нет времени, и я попросила разрешения проводить ее и почитать по дороге. До театра мы шли по арбатским переулочкам, и я читала свой вступительный репертуар. Цецилия Львовна по-доброму ко мне отнеслась и пригласила прийти к ней домой, поговорить подробнее. Впоследствии Мансурова вспоминала: «Мне сразу тогда стало ясно: Лена Камбурова больна мечтой о театре, прекрасно больна!» К сожалению, она уезжала в отпуск, но поговорила с членами приемной комиссии — просила обратить на меня внимание. И все же меня не приняли. Мои актерские способности хвалили, но вынесли вердикт: «Несоответствие внутренних и внешних данных. На героиню внешность не тянет, а чтобы стать характерной актрисой, придется себя переламывать».
Для меня это стало трагедией. Я рыдала, переживая страшную несправедливость. Мало того — я осталась на улице. К родителям решила не возвращаться (стыдно!), сказала им, что записалась на подготовительные курсы, чтобы поступать в «Щуку» на будущий год. В Москве надо было найти работу и жилье. Сначала устроилась разнорабочей на Савеловский вокзал, убирала вагоны. Но зимой пришлось колоть лед, а на это сил уже не хватало. Другую работу найти было непросто. Ночевала где придется. Однажды даже проникла зайцем в Театр Вахтангова и, спрятавшись после спектакля, переночевала в зрительном зале. Наконец, меня приняли на стройку помощницей каменщика — я готовила и подносила мастеру раствор. Девушки, которые работали рядом, были покрепче, поздоровей. Они меня жалели и старались не нагружать сверх моих возможностей. В перерывах я читала им стихи. Мой наставник — каменщик Миша — оказался любителем Театра оперетты, большим поклонником Татьяны Шмыги. Укладывая кирпичи, он напевал ее арии. С жильем тоже наконец как-то устроилось: меня пустили в комнатку в барачном общежитии. Это была подсобка, которая не отапливалась. Спать ложилась прямо в пальто. На работу вставала в шесть утра и ехала через весь город. Это был год серьезных испытаний.
Освоившись в Москве, я начала посещать Студию художественного слова при Центральном доме медработников. Звездой студии был медбрат «скорой помощи» Саша Калягин. Однажды он сказал мне: «Лена, а ведь ты могла бы петь на эстраде». Я страшно обиделась. В то время слово «эстрада» звучало для меня как оскорбление. Я мечтала о драматической сцене. Но снова не прошла в Щукинское училище, а Саша Калягин в тот год поступил. Цецилии Львовны на экзаменах опять не было. Но она очень переживала за меня, приглашала в гости, и счастливые часы, проведенные с ней, были для меня спасительными. Наши встречи продолжались до конца ее дней.
Мне посоветовали показаться в творческую мастерскую эстрадного искусства — ВТМЭИ, она размещалась в Зеленом театре ВДНХ. Руководил ею знаменитый цирковой артист и режиссер Леонид Семенович Маслюков. На прослушивании меня попросили спеть. Преподаватель мастерской, актер и режиссер оригинального жанра Сергей Андреевич Каштелян, подробно расспросив меня о моих планах, предложил поступать в цирковое училище, где как раз открывался набор на отделение эстрады. По его словам, там должны были преподавать педагоги из «Щуки». Узнав об этом, я решила год поучиться там, а на следующий снова пробоваться в «Щуку». Так я оказалась в эстрадно-цирковом училище. На экзаменах познакомилась с молодым человеком — музыкантом и композитором Кириллом Акимовым, он был концертмейстером училища и аккомпанировал студентам. Вскоре Кирилл стал моим мужем. Именно он настоял, чтобы я пробовала себя на эстраде. Договорился, что для радиопередачи «С добрым утром» я запишу песню Пахмутовой в дуэте с каким-то певцом. Уже в студии я увидела молодого артиста с пышной шевелюрой — звали его Иосиф Кобзон. На записи он меня всячески подбадривал, но я волновалась, зажималась и с грехом пополам допела до конца. Стала ждать, когда запись выйдет в эфир. В назначенное время включила радио и… вместо себя услышала Майю Кристалинскую. Значит, меня все-таки заменили. Опять неудача!
Но Кирилл настойчиво продолжал писать для меня песни и продвигать на радио. Он привел меня на радиостанцию «Юность». Мы записали его незамысловатую песенку «Я тебя не люблю». Как ни странно, ее заметили, и на мое имя на радио стало приходить много писем. Меня даже сравнивали с Шульженко. В поисках себя и подборе музыкального материала неоценимую помощь оказал мой педагог Сергей Андреевич Каштелян. Именно он открыл мне песни Новеллы Матвеевой — вместе с песнями Булата Окуджавы они стали своего рода фундаментом моего репертуара.
— С Окуджавой вы были хорошо знакомы. Каким он был человеком?
— С творчеством Окуджавы я познакомилась случайно. Однажды меня пригласили в гости. Хозяева включили магнитофон, и зазвучало что-то необыкновенное: «Песенка о Леньке Королеве», «О голубом шарике», «Синий троллейбус». Меня сразу захватила эта интонация, этот голос, такой не похожий на те, что я привыкла слышать по радио, эта манера исполнения — между чтением и напеванием. И мне немедленно захотелось попробовать это спеть. Мои редакторы с радиостанции «Юность» идею одобрили, а Кирилл сделал аранжировку. Я записала «Леньку Королева», и эта песня впервые прозвучала на радио именно в моем исполнении.
Вскоре мы с Кириллом, оказавшись в Ленинграде, нашли адрес Окуджавы и отправились к нему в гости. Познакомились с его женой и новорожденным сыном Булей. Булата не смутило мое вольное исполнение его песни. Он сразу ко мне очень по-доброму отнесся, похвалил, что пою по-своему, не копируя его. А потом он с семьей переехал в Москву, и со временем мы стали соседями, Окуджава жил в Безбожном переулке, а я позже поселилась в Астраханском. Заходила к ним в гости, и иногда Булат показывал мне новые песни. Огромное впечатление произвел на меня фильм Владимира Мотыля «Женя, Женечка и «Катюша», снятый по сценарию Окуджавы. Песню «Капли Датского короля», написанную специально для этого кино, должна была исполнять я. Но заболела, и в фильме ее замечательно поет Саша Кавалеров. А я до сих пор пою ее в своих концертах.
С первого звука я влюбилась в песню Окуджавы «После дождичка». Услышала я ее на вечере памяти Владимира Высоцкого, который Анатолий Эфрос в 1986 году устроил в Театре на Таганке. По замыслу Анатолия Васильевича, в этом концерте выступать должны были только двое: я и Окуджава. Зал, очевидно, ожидал другого — воспоминаний о Высоцком, его песен. А я вышла с балладами на стихи Мандельштама, Гумилева... После блоковского «Балаганчика» публика загудела: «Хватит!» И тут на сцену из-за кулис вышел Булат и, как настоящий рыцарь, несколькими точными резкими фразами все это остановил. Публика как-то сразу успокоилась, и я смогла закончить выступление. А после концерта даже получила благодарности от Марины Влади, Михаила Жванецкого, Михаила Ульянова…
Рядом с Булатом я всегда ощущала себя учеником. А он, как настоящий товарищ, поддерживал меня, расспрашивал о моих делах, приходил на концерты (правда, в таких случаях я очень волновалась), помогал, как мог. Подписывал письма, когда я сражалась за помещение для театра. Вместе с Зиновием Гердтом ходил по инстанциям, чтобы помочь мне с квартирой. «Совесть, благородство и достоинство — вот оно, святое наше воинство», — мои любимые строчки Булата. У меня есть концертная программа по его произведениям, а в нашем Театре музыки и поэзии мы уже 20 лет при аншлагах играем спектакль «Капли Датского короля».
— 25 января исполнилось 85 лет со дня рождения Владимира Высоцкого. Вы были знакомы и с ним...
— Судьба щедро наградила меня встречами с потрясающими людьми — выдающимися современниками. О них я подробно рассказываю в своей книге «Совсем другая песня».
А с Высоцким мы близко знакомы не были, хотя общих друзей у нас было много. Встречались иногда за кулисами на выступлениях, пересекались в каких-то компаниях, но толком так и не пообщались. Уже после смерти Высоцкого мне передали магнитофонную запись его выступления в Грозном. Кто-то из зрителей спросил Владимира Семеновича обо мне. И он сказал какие-то хорошие слова...
С сожалением должна признать, что Высоцкого при жизни я толком и не слушала — а потому недооценивала. Только потом я по-настоящему открыла его для себя и поразилась не только его исполнительскому дару, но и чувству слова.
Я долго не решалась петь Высоцкого. А однажды увидела сон — будто я встаю ему на плечи. И решила, что это знак. Но подступалась я к его песням медленно. Потому что мне нужно было забыть авторское исполнение, а сделать это непросто: его голос неотделим от его песен. Первым произведением, которое я решила взять в работу, был «Прерванный полет». Постепенно я включала в свой репертуар все новые песни Высоцкого, и однажды пришла идея сделать программу, где они соединялись бы с песнями моего любимого Жака Бреля. Читая интервью французского и русского шансонье, я обнаружила, что их взгляды, мысли во многом пересекаются. В творчестве их объединяет эта яростная самоотдача, существование на сцене на пределе возможностей. Я соединила их песни в одной программе — «На свой необычный манер...». Чуть позже мы с Никитой Высоцким сделали программу по песням и стихам его отца «Дорога поперек судьбы».
— Еще один гений XX века из тех, с кем вас свела жизнь, — Фаина Раневская!
— Историю своего знакомства с Фаиной Георгиевной я часто рассказывала. Однажды Раневская, будучи на гастролях в Ленинграде, включила радио в своем гостиничном номере в тот момент, когда я читала «Нунчу» из «Сказок об Италии» Максима Горького. Раневская послушала и написала письмо на радио! Оно начиналось словами: «Я никогда не писала на радио…» Далее следовали хвалебные слова обо мне. И когда я в очередной раз пришла на радиостанцию «Юность», мне навстречу бежали возбужденные редакторы, радостно потрясая этим письмом. Я читала и не верила своим глазам.
А наше личное знакомство состоялось так. Один знакомый предложил мне: «Хочешь пойти со мной к Раневской? Я собираюсь к ней по делу». — «Конечно, хочу!» Мы пришли, но были встречены очень сурово, потому что знакомый перепутал время, и мы пришли тогда, когда Фаина Георгиевна никого не ждала. Она стала строго отчитывать моего спутника, а я скромно села на стульчик, мечтая провалиться сквозь землю. Но тут Раневская перевела свой грозный взор на меня и спросила: «А вы кто?!» Я представилась, пробормотав что-то про «Нунчу» и ее письмо. Она вспомнила и, присмотревшись, произнесла: «Деточка, как хорошо, что вы не фифа!» А когда мы уходили, добавила: «У вас такой же недостаток, как у меня». — «Какой?» — «Скромность».
В другой раз я пришла к Раневской, когда знакомые попросили подписать у нее одно обращение. Ее пес Мальчик сурово относился к чужим, но почему-то по отношению ко мне проявил редкое дружелюбие — видимо, почувствовал, что я очень люблю собак. Раневская своего пса обожала и, увидев его отношение ко мне, на прощание сказала: «Приходите всегда». И я стала приходить. Иногда приносила книги, которые мне нравились. Однажды подарила ей книгу Джеральда Даррелла, который чудесно писал о животных. От его рассказов Раневская осталась в восторге, и Даррелл занял почетное место на ее прикроватном столике рядом с любимым Пушкиным.
Фаина Георгиевна всегда расспрашивала меня о делах. А дела мои часто были не очень благополучны: много сложностей в концертной жизни, трудности с цензурой, плохая аппаратура, наплевательское отношение со стороны организаторов гастролей. Однажды, посочувствовав, Фаина Георгиевна со свойственной прямотой саркастически прокомментировала: «А что вы хотите? Вы же не поете «Ура, ура — в жопе дыра!». Я не удержалась и поделилась ее фразой с Мишей Козаковым, он еще с кем-то, и по кругу это вернулось к самой Раневской. Она обиделась и строго мне сказала: «Как вы могли? Вы же знаете, что я никогда таких слов не произношу!»
В последние годы своей жизни из-за состояния здоровья Фаина Георгиевна почти не выходила из дому и чувствовала себя очень одиноко. Она радовалась приходу друзей и коллег по театру и почти всегда, прощаясь, старалась что-то подарить. Глядя на меня, она говорила: «Вам, наверное, нужны деньги, давайте я вам дам». Я отказывалась, и тогда она придумывала другие подарки: то лисья шкурка на воротник («у вас концерты в Сибири, а там холодно»), то обувь, то бархатное платье самой Алисы Коонен (платье Раневская в свое время распорола, собираясь перешить на себя, да так оно и осталось). А однажды подарила мне романс — «цыганский, который слушал сам Пушкин!» Она напела: «Наглядитесь на меня, очи ясные». Романс короткий — буквально четыре строчки, но очень красивый. Я сделала вид, что не могу запомнить мелодию на слух, и попросила разрешения принести в следующий раз магнитофон, чтобы записать романс. Раневская согласилась. Но как же она нервничала перед этой домашней записью, как готовилась к ней! «Ведь вы же будете потом всем показывать!» — объясняла она. В этот день она неважно себя чувствовала, и петь ей было трудно. Попробовала — недовольна, другой раз — плохо! — третий-четвертый… Кассета с пением и жесткой самокритикой Раневской хранится у меня до сих пор. А романс вошел в спектакль нашего театра по Пушкину.
Мы много говорили о музыке. Фаина Георгиевна рассказывала, как в детстве с отцом была в Париже. Там они ходили на шоу Иветт Гильбер. Я потом нашла ее записи и была впечатлена — потрясающая певица. Я, в свою очередь, открыла для Раневской Жака Бреля — и она с удовольствием его слушала. Нравилась ей и Эдит Пиаф. Кстати, в подарок я часто приносила Фаине Георгиевне пластинки. Но однажды обнаружила, что не только они, а вообще все пластинки в ее доме пропали. Видимо, она их кому-то передарила, или они «сами ушли», ведь дверь в квартиру не запиралась. Тогда я стала приносить пластинки с собой — мы слушали то классическую музыку, то французский шансон.
Так вышло, что три последних Новых года в жизни Раневской мы отмечали с ней вдвоем. Разговаривали, слушали музыку. Однажды листали большой альбом с фотографиями собак, который я принесла ей в подарок, и так увлеклись, что не заметили, как наступила полночь! Накануне 1984 года Раневская плохо себя чувствовала, прилегла на тахту и попросила меня почитать ей Пушкина. Она закрыла глаза и постепенно заснула. Я не стала ее будить, просто сидела рядом. Так, во сне, Фаина Георгиевна и встретила свой последний год. Потом я тоже прилегла в другой комнате и в эту ночь увидела особенный сон: я лежу на траве, и вдруг она начинает подо мной быстро расти, поднимает меня над землей, и я взлетаю все выше и выше. Больше никогда мне ничего подобного не снилось…
— Фаина Георгиевна была бы счастлива узнать, что в конце прошлого года в вашем Театре музыки и поэзии появился спектакль «Нянины сказки» по произведениям ее любимого Пушкина.
— Да, в основу спектакля легли сказки Пушкина и одна сказка Андерсена — моя любимая — «Гадкий утенок». Читая ее, вспоминаю свои первые шаги. На своем собственном примере хорошо знаю: никогда не стоит ориентироваться на начало, судить нужно по результату — что из этого вышло!
Спектакль поставила Гульназ Балпеисова. Любимая ученица Римаса Туминаса была ассистенткой мастера в Театре Вахтангова, а в нашем театре выпускает уже третью премьеру. «Нянины сказки» — музыкальный спектакль-фантасмагория. Оркестранты сидят прямо на сцене в фантастических декорациях, а действие разворачивается под музыку Римского-Корсакова, Мусоргского и Олега Синкина — музыкального руководителя нашего театра. Я играю ту самую Няню — проводника в сказочное зазеркалье. Няня то предстает в образе милой старушки, то приобретает зловещие черты. Постановка эта рассчитана в первую очередь на взрослых, ведь сказки из нашей жизни никуда не уходят, просто мы перестаем в них верить. Ближайшие спектакли состоятся 26 февраля и 12 марта.
— Елена Антоновна, Театр музыки и поэзии в этом сезоне отмечает юбилей: 20 лет в этом помещении. Как вам удалось создать в Москве такой оазис?
— Все началось в 1989 году. Тогда мы с моей маленькой группой — я, два музыканта, звукорежиссер и мастер по свету — сумели обособиться от Москонцерта и пустились в свободное плавание. Свой маленький кораблик мы назвали Театром песни Елены Камбуровой, но позже переименовали в Театр музыки и поэзии. В то время никакого театра в прямом смысле, конечно, не было. Была лишь мечта — иметь свой небольшой камерный зал. И вот в 1994 году один влиятельный человек устроил мне концерт в мэрии. Я выступала в разгар рабочего дня, между заседаниями и совещаниями, и Юрий Лужков заглянул в зал и послушал. Вскоре меня пригласили к нему на прием. Юрий Михайлович пообещал мне выделить помещение для театра. Но, несмотря на распоряжение мэра, чиновники рангом пониже нас долго футболили.
Спустя еще два года бездомной жизни — в 1996-м — мне все же предложили посмотреть очередное здание по адресу Большая Пироговская, 53/55, — бывший кинотеатр «Спорт». Я приехала, поднялась на крыльцо, оглянулась и увидела купола Новодевичьего монастыря. Подумала: «Кажется, это оно!» Но разоренное здание еще предстояло превратить в театральное. На это ушло целых шесть лет. С Божьей помощью и с поддержкой добрых людей мы к 2002 году завершили ремонтные работы. За 20 лет театр для многих из нас стал домом. А мы, его обитатели, сделались большой дружной семьей! Я думаю, что такое единение возникает еще и потому, что кинотеатр «Спорт» возведен на месте храма. Видимо, его энергетика незримо влияет на нашу судьбу… Я когда-то сказала, что у нас будет театр красивых лиц. Так и есть — вижу эти лица и по ту, и по другую сторону рампы. Как же я люблю заглядывать в зал во время спектакля и смотреть на зрителей! Без ложной скромности могу сказать, пока разочарованных не видела.
