«Когда наш роман только начинался, снисходительно-поверхностное отношение Юле приходилось испытывать не только со стороны чужих людей, но и от моих родственников — дескать, кто она вообще такая?!» — вспоминает режиссер Андрей Кончаловский.
— Не помню точно, в каком году это было, но где-то в 70-х. Еду из Москвы на машине домой на встречу Нового года на Николину Гору, в наше «родовое гнездо». Ночь, метель, гололед. Опаздываю. Вдруг вижу на обочине Рублево-Успенского шоссе «Жигули», возле которых суетится какой-то человек.
«Да-а, — думаю, — оказывается, есть люди, опаздывающие еще больше меня». Подъезжаю ближе — ба, да это Никита! В отчаянии пытается завести сломавшуюся машину — взмок уже весь, нервничает, продрогшая Таня сидит в салоне. Ну, привязали мы его «жигуль» к моему, и потихонечку я докатил брата с женой до дома… Кстати, та новогодняя ночь подарила еще одно неожиданное приключение. Наконец мы всей семьей сели за стол, зажгли, как положено, свечи, разлили по бокалам шампанское и только приготовились погрузиться в прелести новогоднего застолья, как вдруг: от свечи загорается абажур, с которого огонь немедленно перекидывается на декоративный букет сухих цветов, стоявший на столе, а с него — на бумажные салфетки. И вот в этой самой комнате, где мы с вами сейчас сидим, начинается… пожар.
Быстрее всех среагировал папа — сорвал абажур и начал его затаптывать. Через секунду подключились и остальные — кто-то стал заливать стол водой, кто-то что-то отодвигал, я, помнится, скинув на пол букет, топтал его... Обошлось. Пожар был успешно потушен, и Новый год успели-таки встретить вовремя — под бой курантов. Но сидели уже без абажура.
— Андрей Сергеевич, вы традиционно встречали Новый год с родителями, в кругу родных или такие праздники были исключениями из правил?
— Из детских воспоминаний: елка в квартире моего дедушки Петра Петровича Кончаловского с дореволюционными елочными игрушками — я не мог оторвать от них взгляд, настолько красиво они были сделаны. Вообще в доме была атмосфера той, ушедшей, России, там удавалось сохранить исчезающую эпоху.
О чем говорили! Ну вдумайтесь только — дедушка не любил Чехова. То есть не книги, написанные писателем, а самого Антона Павловича — просто он лично знал его, общался… У родителей Новый год когда-то тоже был семейным праздником, на котором собирались все, но… Семья существует до тех пор, пока в ней присутствует глава. Отец никогда им не являлся, он вообще не особо обращал внимание на домашние дела. Был человеком очень легким, жил своей жизнью, к нам, детям, приходил редко. Нами занималась мама. И по дому все всегда она организовывала. Мама — она и была у нас главой. Это нормально. Кто в России традиционно держит дом? Редко — мужчина. Всё, как правило, на женщине. Когда мамы не стало (Наталья Петровна Кончаловская ушла из жизни в 1988 году. — Прим. ред.), семья начала распадаться, мы стали, грубо говоря, «почковаться».
Теперь встречаемся за столом только по редким случаям. Я подумываю о том, чтобы все-таки как-нибудь собрать всех. Но как это осуществить? Вон у одного меня сколько детей: сын Егор (от четырехлетнего брака с Натальей Аринбасаровой. — Прим. ред.), дочь Александра (от брака с француженкой Вивиан Годе, продлившегося одиннадцать лет. — Прим. ред.), дочки Наташа и Лена (от семилетнего брака с диктором ТВ Ириной Мартыновой. — Прим. ред.), Дарья (внебрачная дочь от актрисы Ирины Бразговки. — Прим. ред.), Маша и Петя (от нынешнего брака с Юлией Высоцкой. — Прим. ред.), и все они раскиданы по разным местам. А еще внуков сколько! (Задумчиво.) Больше десятка, наверное. У Саши, живущей в Париже, — четверо детей. У Егора — одна дочка. Даша — мать троих детей и сейчас, по-моему, снова беременна, но боится об этом сказать…
Нет, выходит, не десяток. Почти десяток. (Смеясь.) Видите, точно не знаю, не пересчитывал, честно говоря. Вот когда начну считать десятками, наверняка не собьюсь со счета… Иногда мы всю новогоднюю ночь проводили дома, а бывало, после встречи разъезжались кто куда. Я чаще всего мотался в Дом кино. Приезжал туда часам к трем, пьяный. На столах все холодцы-салаты уже раскисли. Но все равно тусовался с удовольствием. Тогда, правда, не было слова «тусоваться», но люди, конечно, собирались, общались, была масса общих интересов. Конечно, очень поверхностных, как это всегда бывает у молодежи.
— А как же споры о творчестве, рождение новых замыслов?
— Все поверхностно — так, просто время провести. Что может родиться в пьяной беседе, когда за столом сидят 20—30 человек?
Ничего. Только треп. Хотя нет — еще может родиться случайная связь. Или не случайная. Поделюсь опытом: любая тусовка — это поиск партнера. Молодежь тусуется легко, радостно, с азартом, потому что все ищут друг друга. А как только человек находит своего партнера — интерес к гулянкам, сборищам, к тусовочной жизни пропадает. И тусоваться он перестает.
— А брат и сестра (Екатерина — дочь Натальи Кончаловской от первого брака, была замужем за Юлианом Семеновым. — Прим. ред.) были в вашей компании?
— Катя старше меня, и с ней у меня не было особой близости просто в силу несовпадения возрастов и полов. Ну какие могут быть общие интересы у парня с сестрой при пятилетней разнице в возрасте?
А вот Никита ко мне льнул, общаться больше предпочитал с моими приятелями, чем со своими сверстниками. Он же моложе на восемь лет и, естественно, тянулся к старшему брату. У него-то со мной как раз были общие интересы — сигареты, водка, рок-н-ролл, девочки… Ну интересно же со старшими. В свое время, когда мне было лет 14—15, я тоже тянулся к более взрослым — со стилягами общался, с художниками, в коктейль-холлы с ними пробирался любыми неправдами, потому что несовершеннолетних в советские гостиницы не пускали. Вот и Никита с Грамматиковым бесконечно вертелись в моей компании, где были Шпаликов, Урбанский… Я допускал его, можно сказать — покровительствовал. Но, как правило, старшие братья к младшим относятся безжалостно. И я был безжалостным. Не ценил, что имел такое доверие и преданность. Вообще способность ценить — редкое качество.
Разве человек, у которого ничего не болит, понимает, насколько он счастлив? Нет, мы не ценим здоровье, не думаем о нем, пока здоровы. Узнаем свое тело только по мере отказа разных частей, а пока они все работают безотказно — ни черта не бережем... Так же и с братом — не церемонился я с ним, гонял туда-сюда, иногда, правда, испытывал к нему какое-то щемящее, очень пронзительное чувство, но легко и быстро о нем забывал.
— А кто из родителей был вам ближе?
— С отцом мы очень сблизились только после того, как ушла мама. А до этого часто конфликтовали. Не совпадали по взглядам, по позициям, по жизненным установкам. Отцы и дети, что вы хотите. Я придерживался либеральных взглядов, во мне бродили антисоветские настроения: «Мы — дети ХХ съезда!
Где свобода? Почему нельзя уехать за границу?!» По этим поводам с папой были бесконечные диспуты, столкновения. С мамой этого не происходило. Будучи старше отца на десять лет, она была очень мудрой, гораздо более терпимой, чем он. И, кроме того, мама никогда не занимала никаких политических позиций. А отец постоянно сдерживал меня, говорил: «Не трепись, не общайся с иностранцами, не болтай языком, ты знаешь, что за это бывает».
— Ну понятно, все-таки Сергей Владимирович был автором слов гимна страны, занимал высокий пост...
— Автор гимна не имеет никакого отношения к постам. Какой там пост — секретарь Союза московской писательской организации! Отец никогда не был начальником.
Знаю эти бесконечные разговоры: «Вот Михалков — такой гибкий, хитрый, умудрился ко всем правителям втереться в доверие...» Да все это абсолютная неправда. Отец в принципе никогда не льнул к власти. Он и в партию вступил где-то в 60-е годы! Вот как он написал первый гимн? Узнал, что идет конкурс текстов, когда все — а среди них, кстати, были очень крупные, известные поэты — уже подали свои варианты. И отец сказал своему приятелю Эль-Регистану (соавтор слов государственного «сталинского» гимна. — Прим. ред.): «Слушай, оказывается, все сочиняют гимн, давай и мы что-нибудь напишем, если еще не опоздали!» Написали за ночь. И послали на конкурс. Это была настоящая авантюра. Лотерея. Кто мог представить, что Сталину понравится именно их текст? Потом политика страны изменилась, но решили этот политический документ — гимн ведь не поэзия, а именно документ, соответствующий определенной эпохе, — не менять, а несколько подкорректировать.
Ну и кто должен был это делать, другой поэт? А какой смысл привлекать другого? Опять обратились к отцу (Эль-Регистан к тому времени умер), и он сказал: «Пожалуйста, я сделаю». Ну и когда в третий раз было принято решение оставить тот же гимн, согласитесь, глупо было бы звать, допустим, Резника, чтобы тот переписал слова. Хотя сейчас он утверждает, что Михалков у него текст отнял. Но мне известно одно: снова позвали Михалкова, и он сделал то, что было нужно… Так что, повторяю, сам отец никогда никуда не лез. В этом смысле он был чрезвычайно мудрый человек. Даже когда его приглашали на банкет к Сталину, тихо сидел в углу и ни к кому не подходил. Однажды Сталин обратил на это внимание.
Сам к нему подошел, спросил: «А чего же вы не присоединяетесь к нам?» На что отец скромно сказал: «Да мне и тут хорошо». Он не раз вспоминал наставление матери: «Будь осторожен. Кого жалуют цари, того не жалуют псари». Ну а псарем у Сталина, как известно, был Берия! Вот и избегал общения с сильными мира сего.
— Родившись в такой выдающейся семье, вы чувствовали себя избранным?
— Я воспринимал все как просто нормальную жизнь. Точно так же думает, что живет нормально, какой-нибудь ребенок из Намибии — голодный, облепленный мухами, который ходит за шесть километров с ржавой канистрой за водой и тащит ее домой для умирающей матери. Периодически я показываю своим детям фотографии этих несчастных африканских детей, говорю: «Вот смотрите.
Видите, как люди живут? Цените, что вам дано, берегите». Но это бесполезно. Они затихают на секунду, и все тут же возвращается обратно — и вода течет из крана, не выключаясь… Они не понимают этого. Как и я в свое время. Я просто не знал, что обладаю какими-то возможностями, которых нет у других. Хотя какие это были возможности? Ну отдельная комната с роялем, где периодически ночевали мои друзья Андрей Тарковский, Гена Шпаликов, Слава Овчинников. Ну масло и сыр на столе. То есть некий обеспеченный минимум, который сам по себе никакой свободы не давал. А фамилией своей я не пользовался нигде, кроме случаев, когда хотел получить билеты в театр — звонил администратору и подделывал папин голос. И в консерваторию поступил сам. Хотя нет, вру. Все-таки там я оказался потому, что великий музыкант Лев Оборин был приятелем мамы.
И как-то он сказал: «Давай я послушаю его и возьму в консерваторию». И со ВГИКом так же получается — Михаил Ильич Ромм, у которого я учился, тоже был из маминой компании. (Усмехнувшись.) Значит, получается, фамилией все же пользовался.
— Вы с Никитой Сергеевичем воспитывались в одной семье, жили в той же атмосфере, влияние родителей на вас было одинаковое, вы лично оказали на брата большое влияние, и, тем не менее, вы с ним такие разные. Почему?
— И слава Богу, что так, это нормально. В жизни мы с Никитой соратники, но с точки зрения политики — оппоненты. В силу того, что по-разному думаем и воспринимаем мир. И к России относимся неодинаково: Никита — с трепетом, романтизирует страну, я же воспринимаю родину не с трепетом, а с чувством глубокого уважения и…
неудовлетворения. Проще говоря, Никита — романтик, а я — реалист. В нашей стране крайне редко братья бывают абсолютными соратниками. И до революции так было — один сын мог стать промышленником, а другой — революционером. А по поводу Никиты скажу так: хотя жизненные концепции у нас разные, это не мешает нам друг друга уважать.
— Вы оба — личности, очень яркие, талантливые. У вас никогда не было к брату творческой ревности?
— Знаете, художник по сути своей существо эгоцентрическое. У него в голове не укладывается, что кто-то может сделать лучше, чем он. И ему требуются колоссальные внутренние усилия и мудрость, чтобы это признать.
Но когда все-таки удается дойти до уровня понимания, происходит внутреннее освобождение, в результате которого можно наконец свободно принять тот факт, что есть люди умнее, талантливее, моложе, богаче, красивее, наконец. (Смеется.) Естественно, когда брат делает какую-то очень хорошую вещь, у меня возникает чувство зависти. Но не черной, а вот такой: «Вот сволочь! Как сделал!..» И это естественно. Думаю, Никита испытывает то же самое, потому что он настоящий художник, а значит, эгоист, которому свойственно чувство внутреннего соревнования. Хотя, может быть, я сужу по себе…
— А вы когда-нибудь были по-настоящему дружны?
— Конечно. Да мы и сейчас дружим. Но дружбу можно понимать по-разному.
Находясь на абсолютно разных концепциях по поводу идеологии и политики, мы же остаемся братьями, и каждый из нас знает главное: мы есть друг у друга, и, если у кого-то что-то случится, естественно, любой из нас тут же протянет другому руку. Что не мешает мне брата критиковать. Публично. Скажем, этой весной я сделал несколько резких выступлений по поводу состояния дел в Союзе кинематографистов… А вот Никита никогда меня не попрекал. Не позволяет он себе публичную критику в мой адрес. Никогда и нигде. Хотя про себя наверняка критикует. (Улыбнувшись.) Видите, между нами есть еще одно отличие — у нас разные этические коды.
— Из чего следует, что у вашего брата код этики более корректный?
— Я не понимаю, что такое корректный.
Знаю одно: его «код» — клан семьи нужно охранять и публично высказывать негатив в отношении к родственникам нельзя. Я этого принципа не придерживаюсь, у меня иной «код». Не считаю я нужным скрывать свое мнение по поводу чего-то или кого-то, поэтому публично говорю многие вещи, в частности касающиеся и брата, если в чем-то с ним не согласен. Не личной его жизни, разумеется. А с собой я и в этом смысле не особенно церемонюсь, что видно по моим книгам, носящим исповедальный характер.
— Где, как известно, вы более чем откровенно описываете свои близкие отношения с женщинами, с которыми вас связала судьба. В одной из них — книге «Низкие истины», характеризуя свои картины, вы пишете: «История Аси Клячиной» — о любви, «Романс о влюбленных» — просто антология любви, «Сибириада» — о любви чувственной, «Возлюбленные Марии» — о любви платонической, «Курочка Ряба» — о любви героев и моей любви к этим людям».
То есть в своем творчестве, да и в жизни, вы все время исследовали тему любви. Удалось разобраться, что же это такое — любовь?
— С возрастом я пришел к выводу, что в жизни человека абсолютного ничего нет, все относительно. Кроме смерти и рождения. И любовь — понятие относительное. Человек ошибается, с годами меняется… Когда мне было двадцать лет, я воспринимал любовь одним образом. В сорок — это было уже совсем другое восприятие. В семьдесят — новые ощущения, совершенно несхожие с прежними. Не хочется мне никого разочаровывать, но по поводу любви я вам отвечу, как Чехов в «Дуэли»: «Никто не знает настоящей правды».
Вот и все. Кому-то везет, а кому-то, к сожалению, нет. Почему так? Неизвестно. В моей жизни женщины присутствовали всегда — влюблялся, любил, просто встречался. Поэтому знаю: с каждым годом потребности у человека меняются. В юности ты не понимаешь, что такое смерть, не представляешь, что сам смертен. У тебя масса иллюзий, тебе кажется, что впереди ждет только лучшее. И ты находишься в постоянном поиске женщины. А потом, когда находишь и она становится твоей, спустя некоторое время начинаешь подумывать: нет, можно и получше найти.
— С Юлей вы живете уже 14 лет, и пока это ваш самый длительный брак. Почему остановили свой выбор именно на ней?
— Объяснить не сумею. Могу только сказать, что и сейчас испытываю к Юле те же чувства, которые испытывал 14 лет назад. Я не выбирал ее специально, все пришло само. Выбрать невозможно. Это, знаете ли, как броуновское движение — какие-то две молекулы вдруг встретились. А ведь могли и не встретиться. Тогда не повезло бы. Но нам повезло. Невероятно. Причем не только в месте встречи, но и во времени. Я имею в виду то, что, если бы встретил Юлю, родившуюся на 36 лет раньше, то есть мы с ней были бы ровесниками, — ни за что не прожили бы вместе 14 лет. Абсолютно в этом убежден. Поэтому Юле сильно повезло — она встретила меня, когда я помудрел.
— А вам в чем повезло с Юлей? Вы ведь встречались с множеством прекрасных женщин, четыре раза состояли в официальном браке, этот пятый.
Чем же Юля вас завоевала?
— Слушать умела. Наверное, ей было интересно со мной общаться. При том что обычно юным девушкам с мужчинами хочется в основном танцевать, а не беседовать на какие-то серьезные темы. Тем более в сегодняшнем времени, когда мысли вообще не пользуются большим спросом. Но Юля оказалась думающим человеком…
— Какие же действия вы предприняли, чтобы влюбить ее в себя?
— Ну, в этом смысле я не художник. Я же режиссер, прозаик, поэтому не выражаю свои чувства, как поэт. Очевидно, я просто предпринял попытку понять человека, и ничего больше. Но это не значит, что я понял Юлю. Вообще, мне кажется, понять человека нельзя…
Сумбурно говорю, да? Но, поверьте, я искренне пытаюсь объяснить то, что думаю в данный момент. Если начну рассуждать о том, что встретил наконец женщину своей мечты, — это будет выглядеть глупо. Да и не помню я ни ощущения свои той поры, ни действия. Вот Юля все помнит. Недавно напомнила мне, что когда мы с ней встретились и только, как говорится, начали обнюхиваться — люди же обнюхиваются, как собаки, — я поставил ей пластинку с концертом Прокофьева. Юля первый раз в жизни слушала эту очень сложную музыку. И она ее глубоко потрясла. Я же видел, какие эмоции девушка испытывала. И сказал ей: «К сожалению, в большинстве случаев с одной женщиной хорошо вдвоем слушать музыку, с другой — замечательно заниматься сексом, любовью, с третьей — делать детей. Как правило, совпадает только один из этих трех человеческих планов: идеальный, физиологический и социальный — продолжение рода».
Юля подумала и ответила: «А я все-таки верю в то, что существуют пары, в которых совмещаются все три плана». Собственно, это и есть идеальное соотношение, но раньше мне такое не встречалось.
— А не могло быть такого, что молодую актрису просто завораживала ваша знаменитость?
— Даже сейчас часто говорят — до меня же доносится: мол, какая там Высоцкая актриса, Кончаловский ее снимает и берет в спектакли, потому что она его жена. Но это же неправда. Несправедливо. Хотя в России мы все привыкаем к несправедливости… Ну посмотрите же ее работы на сцене и на экране! И мои прежние работы посмотрите — неужели по ним не понятно, что я никогда не брал бы на роли жену просто из-за того, что она — жена.
В этом смысле я был абсолютно безжалостен ко многим своим женщинам, которые были актрисами и, возможно, даже подходили на ту или иную роль. А вот меня они в этом смысле не устраивали. Но не станешь же все это доказывать!.. В то время, когда наш с Юлей роман только начинался, почти все подозревали Юлю в неискренности, в фальши, говорили между собой: «Еще бы, с ней все ясно — ухватилась за немолодого режиссера, да еще известного, со связями, и бабок у него много. Чтобы карьеру сделать. И замуж вышла по расчету, на богатство и славу позарилась…» Н