Леонид Слуцкий: «Спасибо Богу, что у меня есть возможность помогать»

Мы долго откладывали эту встречу. Председатель ЛДПР, депутат Госдумы, председатель Комитета по международным делам не мог найти время в своем необычайно плотном графике. Но наконец я оказался в небольшом уютном кабинете Леонида Эдуардовича в историческом здании палат бояр Троекуровых, чудом уцелевшем в советскую эпоху. Разговор пошел не только о политике, но и о личном: о детстве, бурной юности и даже о мужском здоровье.

— Леонид Эдуардович, политики, в отличие от артистов, в народной любви не всегда купаются, мало кто интересуется их жизнью, биографией. Хотелось бы исправить эту ситуацию, разрушить стереотипы, поговорить с вами о том, как вы росли, с чего начинали, кем хотели стать.

— Я совершенно не против. Сразу скажу, что рос не с золотой ложкой во рту, наша с мамой семья была небогатой. Мама работала инженером-конструктором, проектировала химические предприятия. С 22 до 55 лет стояла за кульманом. Сейчас на компьютерах все делают, а раньше вручную чертили на специальных чертежных досках — кульманах. С мамой у нас очень глубокая эмоциональная связь. Она, слава богу, жива, ей 88 лет. Пользуется электронной почтой — она у меня человек современный.

А детство мое было самое обычное, все свободное время мы посвящали улице. Она меня и воспитала, по сути. Жили мы недалеко от Останкинской башни, весь прилегающий район до сих пор знаю очень хорошо, в частности ВДНХ. Много времени с друзьями проводили там. Мой любимый павильон — «Космос».

— Росли на улице, а как в школе учились?

— Учился хорошо, любил математику, занимался спортом. Увлекался астрономией, хотел стать астрономом-наблюдателем.

— То есть космос вас, как всех мальчишек тогда, привлекал, но на расстоянии.

— Ну, можно и так сказать. Астроном — редкая профессия, требующая большого терпения, знаний, на всю страну в конце 80-х, может быть, чуть больше тысячи человек этим занимались. Существовали так называемые ловцы комет. Знаменитый астроном Николай Степанович Черных в Крымской астрофизической обсерватории был для меня если не кумиром, то образцом ученого. Я сам делал телескопы, материалом для линз и зеркал служили донышки различных стеклянных банок. Не то чтобы я такой Кулибин, все это описывалось в литературе, тысячи ребят по всей стране этим занимались.

— Удалось вам в детстве что-то важное увидеть в ваш телескоп?

— Ничего особенного не увидел, увы. Но я ходил в астрономические кружки при Московском планетарии, участвовал в олимпиадах. Во что-то серьезное это все не вылилось, но дало хорошие системные знания астрономии, математики, физики. И склад ума сформировало — он у меня больше технический, нежели гуманитарный. Хотя всю жизнь потом пришлось заниматься на прикладном уровне гуманитарными исследованиями. Сейчас я президент факультета мировой политики Московского университета, заведующий кафедрой. Так что стремление глубоко вникать в какие-то вопросы, научный подход, умение системно мыслить — все это, конечно, родом из детства.

— А школьные каникулы где проводили?

— На даче у соседей, с которыми мы дружили. У них был маленький домик в Раменском районе, недалеко от аэропорта Быково. Сосны, речка, дачные друзья, огород, рыбалка, походы в лес. Мы с мамой жили бедно, поэтому овощи со своего огорода были хорошим подспорьем на зиму. Летом я полностью брал на себя все работы по огороду: полол грядки, сажал картошку, потом выкапывал. День, когда приходила пора копать картошку, всегда был для нас особенным — в этот же вечер мы обязательно терли драники. Это стало семейной традицией. Нажарим целую гору, соберемся все вместе за большим столом и едим их со сметаной. Ничего вкуснее в жизни я больше не пробовал, хотя во взрослом возрасте не раз пытался приготовить драники точно так же.

— А почему после школы пошли именно в станкоинструментальный институт?

— Хотел заниматься новой техникой. Но довольно быстро увлекся комсомольской работой и понял, что, наверное, это мое. Хотя интерес к математике, к технике сохранил до сих пор, мы с Иваном Ивановичем Мельниковым, бывшим секретарем парткома МГУ, блестящим математиком, часто обмениваемся разными любопытными задачками, решаем. «Математика — гимнастика ума», — говорил Александр Суворов.

— И вот вы окунулись в студенческую жизнь, как произошел этот переход от вчерашнего школьника к студенту?

— Как у всех, наверное. Взрослел постепенно. Поначалу эйфория от свободы, общения, юности, любви. Бывало всякое. И домой возвращался за полночь по шпалам, как в песне. Но постепенно общественная работа затягивала все больше, поглощала все свободное время.

— С чем она была связана? Решение каких-то студенческих проблем?

— Я занимался многими задачами. Они были связаны не только со студенчеством, но и с общественной жизнью. Работал со своими сверстниками, воинами-интернационалистами, вернувшимися из Афганистана. Помогали им с жильем. До сих пор у меня много друзей, прошедших Афганистан. А сейчас, уже в нынешнем моем качестве председателя ЛДПР, тот опыт помогает решать проблемы, связанные с поддержкой ребят, которые возвращаются с СВО. Так что это более чем актуально.

— Ваша юность пришлась на глобальный слом исторических эпох. 90-е годы сейчас вспоминают по-разному. Для кого-то это было время возможностей. Кто-то потерял все…

— Да, очень многим людям пришлось непросто, они были растеряны, не понимали, как вести себя, чем зарабатывать на жизнь… Мы с друзьями тогда создавали одни из первых частных банков в России.

— То есть вы были банкиром, одним из тех, кого тогда называли «новые русские»?

— Не совсем. Я не был собственником. Хотя и занимал позиции топ-менеджера. Это была хорошая школа. Хоть и жесткая. Жесткой она была потому, что правил особо не было: каждый выбирал методы по своей совести. Но сложнее всего приходилось тем, кто пытался в 90-е просто выжить. Многие из них писали мне в отчаянии, с криком о помощи. Месяцами не платили зарплаты и пенсии, пожилые люди зимой замерзали в собственных квартирах. Я старался помогать всем — продуктами, лекарствами, дровами. Однажды мне написала семья: они ждали третьего ребенка, а денег не было даже на пропитание двоих старших. Понятно, с какими тяжелыми мыслями они обращались ко мне. И я искренне счастлив, что тогда удалось им помочь и в 1995 году они стали уже многодетной семьей. Слава богу, что у меня есть возможность помогать людям. Мы и сейчас живем в непростое время. Наступает момент истины. Возможно, еще более важный, чем тогда, в 90-е. От того, как мы справимся сейчас, зависит наша судьба, судьба страны…

В 90-е мы наделали много ошибок. Например, в образовании. Нам казалось, что система образования, науки, вообще жизни, которая была отделена от нас железным занавесом, гораздо более правильная. Как выяснилось, на самом деле лучшая в мире система подготовки кадров была в России. Люди, которые учились у нас, становились в других странах президентами, премьер-министрами, спикерами парламентов, руководителями крупнейших предприятий. Надо сейчас активнее этим заниматься, готовить специалистов для других стран. Это очень важная часть так называемой мягкой силы.

— В 90-е об этом никто не думал. Множество молодых людей были во власти эйфории от глобальных перемен, внезапно открывшихся перспектив…

— Безусловно, но мне, например, всегда хотелось помогать людям. Мы с друзьями в банковском бизнесе создали независимую ассоциацию «Гражданское общество», которая занималась социально значимыми проектами. К сожалению, многие ее учредители, инициаторы уже ушли из жизни... С этих позиций я избирался в 1999 году в Государственную думу. И с тех пор моя жизнь связана с парламентской дипломатией, потому что я все эти годы работал и продолжаю работать в этой области. Сейчас возглавляю Комитет по международным делам, стал Чрезвычайным и Полномочным Послом не мидовского «происхождения», что большая редкость. Спасибо президенту за доверие.

— А почему именно парламентская? Все-таки последнее слово все равно всегда остается за традиционной дипломатией, разве нет?

— И да и нет. В свое время мой друг, которого, к сожалению, уже с нами нет, Раймон Форни, председатель Национального собрания Франции, выражал уверенность, что XXI век будет веком парламентской дипломатии. Она часто может «пройти» там, где сложно решать вопросы дипломатии официальной. Я не раз убеждался, что это действительно так. Многие задачи нам удалось решить на разных парламентских и межпарламентских площадках.

— Давайте поговорим о людях, которые оказали влияние на вашу судьбу. Были в жизни моменты, когда случайная встреча как-то разворачивала вашу карьеру?

— Конечно. Одним из самых ярких примеров является мой учитель Владимир Иосифович Ресин. Ныне старейший депутат Государственной думы, а до этого долгие годы первый вице-мэр, руководитель стройкомплекса и комплекса перспективного развития правительства Москвы. Человек, который преобразил нашу столицу.

— Ближайший соратник Юрия Лужкова. Помните, как познакомились с ним? Какое первое впечатление он на вас произвел?

— Мы встретились в 1992 году, Владимиру Иосифовичу было 56 лет, меньше, чем мне сейчас. Помню, он меня познакомил со своим внуком Володей, которому было тогда 9 лет. Время просто летит…. Но я счастлив, что мы подружились с Владимиром Иосифовичем, он научил меня многому, прежде всего отношению к людям, к работе.

— Это, кстати, правда или миф: говорят, что как-то Ресин в Венеции, увидев обшарпанные старые дома, сказал: «Эх, пустили бы меня сюда на годик, я бы им тут все отремонтировал».

— И каналы бы очистил. Может, и миф, но для него действительно не было нерешаемых вопросов.

— Вы работали в мэрии при Лужкове. Юрий Михайлович — что это был за человек?

— Талантливейший, уникальный, он умел любить людей. И москвичи воздавали ему сторицей, они любили своего мэра. Юрий Михайлович был человеком очень ярким. Помню, в цирке он должен был подняться под купол в ходе циркового представления для детей, но что-то пошло не по плану, страховка не сработала, и Юрий Михайлович упал, сломал ногу. Но это не отбило у него охоту к подобным нестандартным для мэра вещам. Он был с москвичами везде: на улице, в цирке, в кино, в музее, на производстве, в учебе — где угодно. Универсальный градоначальник. Впрочем, это свойственно в полной мере и градоначальнику нынешнему, Сергею Семеновичу Собянину. Правда, он, конечно, так не рискует. (Смеется.)

— Еще один человек, который в вашей жизни сыграл важную роль, — Владимир Жириновский.

— На каком-то мероприятии воинов-интернационалистов он подошел ко мне, резкий, харизматичный, и говорит: «Леонид, вижу, ты умный парень, давай заходи, вот моя визитка». Читаю: «Жириновский Владимир Вольфович, юрист, телефон...». По номеру я сразу определил, что это где-то в Сокольниках. Он говорит: «Да, молодец, в Сокольниках, это моя квартира. Там сейчас штаб ЛДПР, наш мозговой центр, заходи». Но я так и не добрался до Сокольников и в следующий раз увидел Владимира Вольфовича уже в зале заседаний палаты Верховного Совета, на Первом съезде народных депутатов РСФСР в 90-м году. Не так давно, просматривая видео выступления Жириновского на этом съезде, с удовольствием увидел себя молодого — несколько раз мелькнул в кадре. Я тогда работал в Верховном Совете, правда недолго. Но многие контакты и дружбы, причем с людьми значительно старше меня по возрасту, сохранил.

— А почему Жириновский обратил на вас внимание, как вы думаете?

— Сложно сказать. Почему на меня другие обращают внимание сегодня? Может быть, харизма, может быть, некая нелинейность, нестандартность. Необычная манера себя вести. Надеюсь, она людей не отталкивает, а, наоборот, привлекает. В общем, как-то он меня разглядел.

— Что вы вообще думаете о масштабе его личности, о Жириновском как феномене в политике?

— Глубокая профессиональная подготовка и харизма сочетались в нем с уникальным даром практического политика, с умением сплачивать вокруг себя людей, вести их за собой. И это закономерным образом вылилось в организацию партии, которая стала первой в новейшей истории оппозиционной партией в стране, составившей конкуренцию коммунистам. Ну а в 93-м году ЛДПР триумфально победила на выборах в Государственную думу.

— Сейчас в Сети очень много роликов с так называемыми пророчествами Жириновского. Он ведь действительно предсказал многое из того, во что в то время невозможно было поверить. Да никто и не верил. Почему раньше к ним относились несерьезно?

— Владимир Вольфович, безусловно, блестящий мыслитель, чье видение простиралось дальше, чем у многих современников. А еще он просто не боялся озвучивать многие вещи. На что у других, может, не хватало смелости.

Я считаю, что Жириновский отдал себя людям без остатка, поэтому его колоссальное наследие будет еще долго изучаться. И кстати, оно нами практически все оцифровано и хранится в Университете мировых цивилизаций имени В. В. Жириновского, одним из учредителей которого я являюсь.

— Многие его суждения были основаны на глубоком знании истории. Вообще, для политика это обязательная дисциплина или актерское мастерство важнее?

— Для политика нет важнее дисциплины, чем история. Нельзя отрываться от своих корней, снова изобретать велосипед. Надо знать, чем занимались и ради чего жили наши предки, и тогда преемственность будет обеспечена.

— Но все-таки, политику необходимы актерские способности?

— В идеале да, но он не должен использовать их для достижения целей в политике. Чем это кончается, мы с вами сейчас наблюдаем…

А вот если у человека хорошо поставлен голос, он умеет выступать перед большой аудиторией, владеет собой, обладает харизмой, говорит с каждым на понятном ему языке — это качества, которые политику очень нужны, я бы сказал, необходимы.

— Такому можно научиться?

— Можно, если поставить перед собой такую задачу.

— Вы в свое время много общались с европейскими политиками, с французскими в том числе. Какое у вас складывалось впечатление о них? Есть там адекватные люди?

— Знаете, за последние два десятка лет ситуация сильно поменялась. Ведь Россия и Франция всегда, если не брать период Наполеона, были в тесном культурном и политическом взаимодействии. Наши две страны чрезвычайно важны для формирования европейской цивилизации, ее основ, ее, если угодно, опорных постулатов. Той самой европейской цивилизации, которой много веков. И восприятие всего, что привносится в Европу извне — американский мультикультурализм, культура отмены, современная «повестка», — не так-то просто там приживается, несмотря на активность элит по насаждению всего этого. Нас с Европой объединяет гораздо больше, чем разъединяет. Я верю, что, невзирая на Урсулу фон дер Ляйен, Каю Каллас и еще десятки подобных маргиналов — по-другому не назовешь, — мы вернемся к добрым отношениям с народами Европы. Сейчас она находится, к сожалению, в плену деструктивных идей, характерных больше для США. На самом деле на огромном Евразийском континенте масса сверхинтересных, самобытных стран с богатой историей, с которыми нам тоже надо налаживать гораздо более тесные отношения.

— У вас большой аппарат, много подчиненных? Что больше всего цените в сотрудниках?

— В партии сейчас чуть больше четырехсот тысяч человек, но аппарат у нас не слишком большой. Насчет индивидуальных качеств можно долго рассуждать, но, пожалуй, для меня важнее всего честность, открытость, умение, не теряя времени, решать непростые задачи, направленные на облегчение жизни людей, тех, кто к нам обращается каждый день.

— Сейчас ЛДПР стала гораздо заметнее: и вас постоянно цитируют по самым разным поводам, и в законотворчестве партия на лидирующих позициях.

— Да, это так. Сегодня ЛДПР проводит по нескольку десятков новых федеральных законов за сессию, а раньше — максимум один-два. Заметьте, мы сравниваем себя не с какой-то другой политической силой, а только с самими собой. И именно поэтому постоянно становимся эффективнее.

— Впереди выборы, горячая пора, чувствуете напряжение?

— Конечно. Иногда наваливается усталость, хочется «залечь в берлогу». Но Владимир Иосифович Ресин учил меня разделять дела, чтобы ни одно направление не страдало. У меня отдельные папки для каждой из моих «ипостасей»: председатель ЛДПР, председатель Комитета Госдумы по международным делам, деятельность в Российском фонде мира и так далее. Никто ведь не обещал, что будет легко. (Улыбается.) Надеюсь, что в новом созыве Государственной думы у меня будут прекрасные, креативные коллеги, многие из них весьма вредные. Но уже доказавшие, что они умеют работать. И я с ними с удовольствием буду взаимодействовать.

— А что для вас та самая «берлога»? Есть такая у вас? Где можно скрыться от всего мира.

— Нет такой, к сожалению. Или я просто не дошел еще до такого состояния, чтобы уходить в спячку. (Смеется.) Конечно, хочется иногда куда-то уехать, несколько дней не заниматься политикой, побыть с близкими, с друзьями. Вообще я люблю путешествовать. Сейчас, кстати, в России идет возрождение малых городов, множество уникальных мест появилось, где интересно побывать.

— Если говорить о нашей стране, куда хотели бы поехать, где не были?

— Наверное, Горный Алтай. Был там очень давно, но сейчас все изменилось, говорят. Множество построено отелей, санаториев.

— Устаете от официоза, дома хочется побыстрее снять костюм?

— Конечно. Дома хожу в спортивном костюме. У ЛДПР сейчас классный мерч вышел, очень удобная одежда, традиционно любимая людьми всех возрастов. (Улыбается.)

— Успеваете ли смотреть какие-то фильмы, сериалы?

— Если честно, нет. Но если кто-то рекомендует какой-то фильм, который обязательно надо посмотреть, конечно, стараюсь это сделать. Я вообще люблю кино, хорошо знаю и советское, и российское, и зарубежное. Ничто человеческое нам, политикам, не чуждо. Уходя в такую достаточно напряженную работу, мы не растворяемся в ней полностью. Дружба, любовь, путешествия, поддержка друг друга — все это есть. Если человек на высокой должности теряет человечность, ему надо серьезно задуматься, что происходит.

— Несколько вопросов о мужской форме. Вы выглядите прекрасно, сколько килограммов сбросили?

— За последний год — 37. Так в последний раз, признаюсь, чувствовал себя в детстве. В моем возрасте надо следить за давлением, питанием. Ожирение по мужскому типу коварная вещь, основные проблемы не снаружи, а внутри. Если бы жил как раньше, боюсь, мы могли бы сегодня не встретиться. (Смеется.)

— Как худели?

— Упорядочил питание, подключил спорт. Главное — осознание, что надо меняться.

— Традиционный вопрос: был ли в вашей жизни тот самый камень на развилке дорог, когда пришлось сделать серьезный выбор? Правильным ли он оказался? Нет ли каких-то сожалений об упущенных возможностях, ином пути?

— У каждого человека в жизни бывают такие моменты. Но, знаете, то, что кажется развилкой дорог, на самом деле не всегда именно развилка. Необязательно делать выбор в сторону чего-то одного. Мне жизнь не раз доказывала, что можно совмещать, казалось бы, несовместимые вещи. Такое не раз происходило и, надеюсь, еще будет происходить…

— Ну например, встреча с Жириновским была такой развилкой? Если бы с ним не встретились, возможно, и не оказались бы там, где вы сейчас?

— Безусловно, Владимир Вольфович был гениальным человеком, и каждая встреча с ним — яркое воспоминание. Но, думаю, я все равно бы оказался на своем месте, занимался политикой, хоть это было бы несколько иначе. Если бы сейчас мог отмотать пленку назад, не отказался бы ни от одного «кадрика». Плечом к плечу за страну, за президента, за победу!