— А я-то думаю, где мог тебя видеть, почему лицо знакомое. А ты, оказывается, в сериале «Дети перемен». Будет третий сезон или нет? Жена спрашивает.
Я отвечаю:
— Нет, третьего сезона не планировали. Хотя кто его знает, может, и будет.
— Давай, — говорит, — для жены сфотографируемся, а то она мне не поверит! — И мы сделали фото с Егором. А до этого с ним просто общались.
Сосед как-то раз увидел меня где-то и через год знакомства спросил мою жену: «А это не ваш муж там снимался? Знакомое лицо». Вот те на! И он теперь знает, что я актер.
— Но при этом у вас нет ощущения, что вы стараетесь еще сильнее нарастить эту узнаваемость — через интервью, постоянное присутствие, лишнюю публичность? И вообще, ходят разговоры, что вы, Сергей, неохотно даете интервью и в целом достаточно закрытый человек.
— У меня их миллиард. Есть ощущение, что, кроме меня, вообще никто интервью не дает.
— Тогда откуда взялось это ощущение, что вы на интервью соглашаетесь выборочно?
— Просто кажется, что не очень здорово, когда роль в фильме, например, на пять минут по хронометражу, а интервью ты дал три или четыре. То есть это как-то должно соответствовать. Если в «Детях перемен» я в каждой серии появляюсь на три минуты и в общей сложности занимаю экранного времени пять процентов от этого фильма, соответственно, наверное, прилично дать два интервью или одно. Я ни в чем не принимал участия, ничего не предлагал: появился на две-три смены, сыграл свою небольшую роль, ушел. Как я могу говорить об этом фильме в целом? Тем более что часто в таких случаях я вообще специально не читаю сценарий, чтобы мне было интересно смотреть фильм вместе со всеми. То есть я играю что-то свое в уголке и только про это знаю что-то в подробностях, а все остальное не читаю, чтобы потом на премьере смотреть и удивляться.
— У многих актеров история почти одинаковая: с детства мечтали, поступали в театральный, годами пробивались, начинали с совсем маленьких ролей. А у вас все сложилось совсем не по этой схеме — в профессию вы пришли уже после сорока...
— У меня тоже ведь не пум-пум-пум и не главные роли, а какие-то роли около, поблизости.
— Как вообще возникло желание выучиться, уже будучи взрослым человеком? Вы мечтали?
— Да, я хотел, просто не знал, куда мне пойти. Потом мой друг Саша Амиров отправил меня в актерско-режиссерскую школу, сказал: «Иди уже наконец-то поучись». И я пошел, учился.
Но до этого один раз пытался звонить во ВГИК в 26 лет, мне сказали, что я уже старый и можно не приходить. Я и не пошел. Хотя на самом деле сейчас пошел бы в любом возрасте. А тогда просто не было интернета, только телефон, я в каком-то справочнике нашел номер ВГИКа. Кто мне ответил, что это за женщина была, почему она сказала, что не надо приходить, я не знаю. А так, может быть, пошел бы ногами — и не во ВГИК, а куда-нибудь в другое место, и поступил бы.
— А сразу после школы такой мысли не было?
— После школы просто не было денег, никто бы меня не отправил. Нужны были деньги на поезд, на проживание в Москве, а никто их не имел, это было слишком богато. Так что после школы я даже не думал об этом.
Уже позже, в 2012 году, когда я жил в Москве и работал эсэмэмщиком в одной компании, решил: ну поучусь еще и этому, интересно же, вдруг куда-нибудь попаду, кем-то стану. Сразу не очень вышло, а потом постепенно, когда со всеми подружился, вдруг что-то стало получаться немножечко.
Я не бросал свою старую работу, поэтому мне было не так горестно, если меня куда-то не брали. А так брали куда-то — ну раз в год, может быть, в какой-то проект попадал. Тоже хорошо: взяли — разнообразие, что-то новенькое и какие-то деньги дополнительные платят. То есть не просто зарплата пришла, а еще и от кино, думаешь: «Вот как здорово, какой я богатый. Я баснословно богат, могу поехать кататься на машине по Европе!»
— Не возникало внутреннего чувства, что вы как будто стартуете позже остальных?
— Нет. Все знают, как устроен этот путь, поэтому никто не расстраивается. Ты точно знаешь, как все будет, с чего надо начать и через что ты пройдешь, чтобы у тебя что-то получилось или не получилось. Но ты все равно думаешь: когда-то, вскоре, вот наконец-то, стоит мне сюда попасть, тогда точно начну где-нибудь сниматься...
— А потом случились «Чики»...
— Про «Чики» мы, наоборот, все думали: ну хоть кто-нибудь посмотрел бы! Не представляли, выйдет ли, когда, где покажут. И почему-то всё равно все его посмотрели, и это было, конечно, невероятно и очень хорошо. Появилось достаточное количество проб, чтобы каждую неделю один или два раза куда-то ходить, ну или хотя бы один или два раза в месяц куда-то ходить, на что-то надеяться. Появились и утверждения, и после этого я бросил все свои работы.
— А кем вы работали?
— Оставался в основном уже СММ в конце. Мой день выглядел примерно так: просыпаешься, открываешь компик на животе — и ты уже работаешь. И так до самой ночи, пока не уснешь. Еще ночью можешь проснуться иногда и поработать. Ненормированный день, никакого нормального отпуска. Уезжаешь отдыхать — берешь с собой работу. Кошмар! И так 15 лет подряд.
Сейчас, конечно, я бы все делал иначе: уезжал бы в отпуск, и вы бы не слышали про меня вообще ничего в течение двух месяцев. Да, тогда казалось, что, если не буду работать, меня уволят или еще что-то случится. Да и уволили бы, и я пошел бы в другое место и зарабатывал гораздо больше, и жилось мне гораздо веселее, наверное. Ну в итоге я и ушел куда-то в другое место. Сейчас открываю компик, только чтобы радоваться, а не чтобы работать.
— Есть известная фраза: «В 40 лет жизнь только начинается». У вас, по крайней мере в профессии, это как будто буквально сработало. У самого было ощущение нового этапа?
— На самом деле актером-то я был уже аж с 32 лет. Это в сорок бросил все остальные работы, и меня начали звать в кино гораздо чаще, чем в 32 года. А с 32 до 39 лет мы постоянно играли что-то в театре, объездили миллион театральных фестивалей. Победили на одном, в Шарм-эль-Шейхе. Невероятно! Так что актером я был давно. И все время у меня что-то менялось. То есть нет такого, что это произошло из-за возраста или в какой-то определенный момент. Просто как-то так шло, шло — раз! — и сменилось.
— А момент, когда вы впервые увидели себя на экране, вспоминается?
— Да, это был фильм Ромы Каримова 2012 года под названием «Всё и сразу», где у меня была роль юного дэпээсника на полминуты. Я жил в Митине тогда и пошел на какой-то последний сеанс. И вот сидел один в зале, еще какие-то дети сзади с попкорном хихикали. Я посидел, посмотрел, сфотографировал себя, думаю: «Вот здорово, галочка поставлена! Сижу в зале, и на экране показывают меня».
— Первый заметный гонорар от кино помните?
— Да как будто ничего особенного. Все как-то так постепенно, и ты в один момент можешь не задумываться, что у тебя, например, стиральная машина сломалась и нужна новая. Ты просто такой: все, надо купить стиралку... То есть раньше бы купил ее в эти полгода, а в следующие полгода —телевизор. А тут как-то можешь пойти и одновременно это сделать.
— У меня вообще складывается ощущение, что вы довольно избирательно подходите к ролям. Наверное, поэтому даже не самые большие ваши появления на экране зритель все равно запоминает. У вас действительно есть внутренний фильтр — на что соглашаться, а на что нет?
— От большей части, как правило, отказываюсь. Просто как-то не подходит: чем-то не очень нравится или роль, или те, с кем нужно работать, или тема какая-то не та. По-разному. Хочется участвовать только в том, что мне кажется очень хорошим. Ты же видишь это уже на уровне сценария и, если не хочешь в этом сниматься, просто туда не идешь.
— Интересно, есть ли в вашей фильмографии проекты, про которые хотелось бы забыть?
— Да нет, мне кажется, что нравится все, в чем я участвовал. У меня нет ощущения, будто что-то вышло... То есть все вышло не настолько здорово, насколько можно было мечтать, каждый из фильмов мог бы стать намного лучше. Но абсолютного стыда и чувства позора ни за что нет. Нет, мне бывает стыдно, но за то, что я там делаю на экране, а не за происходящее в целом. Думаю: «Господи Исусе, что я такое творю, что за кошмар!» Это бывает даже в процессе. Вот ты снимаешься и размышляешь, что же тут такое сыграл, и ничего не получается. Думаешь: «Я же прямо сейчас, здесь, в процессе работы, должен сделать все хорошо, чтобы мне не было стыдно, а было радостно и чтобы люди были без ума от счастья, когда увидят, что я делаю». И нет вообще никаких сил и ни одной идеи, как можно все исправить. То есть у меня на глазах все валится и не получается. И я думаю: ну что ж, значит, пока вот только так могу. Буду слушать только режиссера, и, если он удовлетворен, это уже какая-то минимальная граница, значит, так хорошо. По крайней мере, мы снимем и смонтируем фильм. А что я там не сыграл на премию и не войду в историю с этой ролью — что поделать, придется мне страдать и вспоминать в старости все упущенные возможности.
— Какая из ваших ролей одна из самых любимых? Где вам было особенно интересно, где вы почувствовали что-то свое?
— Мне нравится роль в сериале «Дети перемен», потому что я играл там моего друга Алешу Крысина.
И я очень жду, когда выйдет фильм «Шурале». Хоть роль у меня там и небольшая, но яркая. Я играл не татарина, а просто человека из Татарстана, который ходит в тюбетейке, и он может говорить на татарском языке. И это смешно, потому что я никогда в жизни на татарском языке в фильмах еще не говорил, и что из этого получится, очень интересно.
— Чем уникален, на ваш взгляд, фильм «Шурале»? Ощутили ли вы его мистическую сущность во время съемок?
— Фильм уникален тем, что он про татарского лесного духа, но при этом это не фильм ужасов, а триллер, причем мистический. В священных лесах мы не снимали, тревожные деревья не рубили, поэтому ничего такого не ощутили, но вот было у нас два очень веселых дня, когда шел грибной снег и было очень холодно. Всюду уже листья и светит солнце – по картинке как будто на дворе лето, но через десять минут приходит тучка и идет снег огромными хлопьями, а солнце продолжает светить.
— В вашей профессии вообще возможна настоящая дружба? Или это скорее редкие пересечения, чем близкие отношения?
— Я со всеми дружу, просто мне очень не хватает времени общаться где-то за пределами съемочной площадки. Потому что сейчас мы говорим, а мне надо поехать домой, сначала чуть-чуть побыть там, потом пойти за детенышем, а после успеть сходить в зал. В общем, все время какие-то дела. Просто не хватает времени. Например, у меня есть хороший друг — и их много, 50 хороших друзей, — и с каждым из них я встречаюсь раз в месяц, или раз в полгода, или раз в год, или раз в три года. По-разному. И все равно они все хорошие друзья. Остальное время мы можем шутить в соцсети. Вот с Мишей Кремером и Арамом Вардеваняном смотрим «Формулу», бывает, катаемся на картинге. С Кириллом Кяро мы, бывало, гуляли по кладбищу и по Патриаршим — вот так нас занесло. К Ане Чиповской я ходил на спектакли и, кажется, попал на день рождения когда-то. А пару раз или даже больше не попал, потому что был занят.
— А вы сами любите дни рождения, компании, гостей?
— Я нет, никогда никого не зову. Один дома сижу, и мне хорошо. В день рождения я должен не работать, никого не видеть, чтобы все было спокойно.
— Вы как-то говорили, что до рождения ребенка довольно настороженно относились к самой идее отцовства. Это было про ответственность, про страх, про ощущение, что отвечаешь уже не только за себя?
— Да, во-первых, тебе надо как-то воспитывать детеныша, во-вторых, нужно отдавать его иногда в лапы каких-то других странных взрослых или оставлять с другими странными детьми, за которых ты никак не можешь поручиться, и непонятно, чем они вообще все занимаются. И потом, чтобы у тебя был детеныш, сначала должна быть куча денег. Потому что если их нет, тебе очень обидно, когда у тебя есть детеныш. Все как-то немножко не складывается, и у тебя все время плохое настроение. Поэтому я все ждал, чтобы у меня хоть какое-то количество денег появилось, и только после этого получилось подумать о том, чтобы детеныш появился. Без этого было бы слишком...
— А когда сын родился, вас это как-то внутренне изменило?
— Нет, я же взрослый, что меня менять? Я уже какой есть.
— Но, может быть, поменялись какие-то жизненные акценты, ритм, привычки?
— Просто какие-то чуть-чуть другие планы. Если раньше я бы поехал туда, то теперь, например, надо выбирать другие места. Поменялись только какие-то мелочи. А так все то же самое.
— Вы в его жизни участвуете полностью?
— Да, мы все вместе.
— Знаю, что и на съемочную площадку тоже иногда его берете.
— Бывает, да, но так, чтобы он не мешал людям, конечно. Если я его привожу, он там всегда собирает толпу вокруг себя, людей, которые за ним присматривают. Это не слишком вежливо — скидывать на людей дважды этого человека, поэтому два раза к одним и тем же я его не привожу.
— А если сын однажды захочет пойти по вашим стопам, вы этому обрадуетесь или все-таки хотели бы для него другого пути?
— Хорошая профессия. Не знаю, я был бы рад, если бы он стал, например, физиком, математиком или биотехнологом. Но в целом пусть будет кем хочет. Пока он интересуется машинками — бульдозерами, экскаваторами и поездами. Они ему нравятся. Что из этого может получиться, я не знаю. Может быть, он станет строителем или водителем бульдозера или экскаватора. Оператор экскаватора — это, кажется, очень приятная и уважаемая профессия. Опять же, ты сидишь в теплой кабинке, тебе хорошо.
— После рождения ребенка у вас не было внутреннего конфликта между работой и домом: чаще сниматься, потому что нужно зарабатывать, или, наоборот, быть как можно больше рядом?
— Поэтому я как раз и мало дружу с людьми. Потому что стараюсь пойти домой — и к детенышу в том числе. Но когда есть работа, это очень хорошо, поэтому мне нравится, что она у меня есть, а потом бывает какой-то перерыв. Работа — отпуск, работа — отпуск. Вот это и есть идеальный режим. Если бы так было возможно...
— То есть вам скорее важно не одно вместо другого, а чтобы был ритм, в котором есть и работа, и время дома?
— Да всегда, мне кажется, у меня такое было, потому что всегда были перерывы между съемками, иногда параллельно несколько проектов, но после этого все равно наступает какой-то перерыв на один, два... Наверное, на три месяца не было, но один-два бывает.
— Такие паузы вас не пугают? Или вы уже научились различать, где безработица, а где отпуск?
— Когда у тебя нет впереди планов, съемок и проб и никто тебя никуда не позвал, ты представляешь себе, что, скорее всего, через два месяца все равно что-то появится. Но если планов нет, то это называется «у меня нет работы». А если ты заработал достаточно денег в предыдущих двух-трех местах или даже в одном, у тебя впереди два-три месяца отдыха и в планах, например, что-то уже есть, что будет точно сниматься через какое-то время, то это называется «отпуск». Поэтому я как бы доработал до того, что у меня теперь отпуск бывает, а не просто я безработный.
— Сергей, вы еще и пишете картины. У вас и персональная выставка была в Нью-Йорке...
— Как-то мой друг договорился с одной галереей, что там может пройти моя выставка. Они сказали: «Хорошо, давайте, пусть так будет». Я прилетел, нарисовал 65 картин под выставку. Когда есть какое-то мероприятие и дедлайн, у меня получается работать. Потом мне присылал их оттуда мой друг, у которого они все хранились и, наверное, до сих пор лежат в каком-то количестве на складе. Когда кто-то здесь покупал картину, он мне присылал одну, две, три штуки, и я отправлял их людям, которые купили. Не помню, все время забываю: то ли 30, то ли 50 картин в общей сложности я продал.
Вот сейчас нужно новую выставку сделать, а то я давным-давно не делал никаких. Да, просто сразу надо сделать выставку. Приглашаю вас всех, на ней будет 50 картин. Эта выставка будет называться «Попытка картины в гостиную». Я буду рисовать картину, которая могла бы висеть у меня на стене над диваном. Но сразу ее, конечно, не нарисую. Вот у меня будет 50 попыток, и одна из 50 картин будет выбрана для того, чтобы висеть над диваном.
— Сценарии и режиссура — это для вас уже следующий шаг?
— Да, у меня есть какие-то идеи, но того, что произошло. А вот как все развивалось и чем все закончилось — этого я пока не умею. Поэтому сценарий для меня прямо сейчас пишет моя жена, потому что она умнее и больше выдумщица. Ну посмотрим, проверим. А с режиссурой тоже так получилось: ребята, у которых диплом, позвали меня побыть режиссером. Я сразу честно им сказал, что ничего не умею. Они ответили: будем учиться вместе, приходи.
— За роль Бенкендорфа в фильме «Пророк. История Александра Пушкина» вы получили «Золотого орла» как лучший актер второго плана, а затем были номинированы на «Нику» за ту же работу. Когда в жизни появляются такие премии, это воспринимается как подтверждение, что вы на своем месте?
— Наверное. «Золотой орел» — моя первая премия. Меня на сцену позвали, я какой-то костюм специально надел. Наверное, это приятно. А с «Никой» — ну, пришел, посидел в зале, тебя назвали...
— Сергей, если совсем отпустить контроль и позволить себе любую фантазию, то какой сценарий жизни кажется вам самым привлекательным?
— Было бы здорово стать кем-нибудь еще. Или вообще заняться чем-то, что не касается кино, — просто быть где-то еще. Чтобы однажды можно было подумать: давайте-ка я на пять лет всех от себя избавлю, все от меня отдохнут, а я позанимаюсь чем-нибудь другим. Или не вернуться. Ну или вернуться — и все начнут удивляться: ух, интересный какой актер! Вообще, мне бы хотелось, чтобы иногда можно было что-нибудь менять. Просто иметь такую возможность. Чтобы это было не вынужденно, а потому, что ты сам так решил. Вот это было бы здорово.
Беседовала Екатерина Филимонова
«В 40 лет я бросил все остальные работы, и меня начали звать в кино гораздо чаще. Но актером-то я был уже давно — мы играли в театре, ездили по фестивалям. Так что это не история про поздний старт. Просто в какой-то момент это стало моей основной жизнью».
— Сергей, мне кажется, что за последние несколько лет вас вдруг стало очень много на экране: «Хирург», «Гостья», «Пророк. История Александра Пушкина», «Жемчуг», «Дети перемен», «Тоннель», в мае — «Шурале». У вас самого такое же ощущение? Или со стороны все выглядит масштабнее, чем есть?
— Нет такого на самом деле.
— То есть вы не ощущаете это как какой-то резкий всплеск? Со стороны и правда кажется, будто открываешь один проект, другой, третий — и вы там.
— Это странное ощущение, потому что, если открыть новости кино и сериалов, окажется, что меня в очень многих фильмах и сериалах просто нет. Так что это скорее не потому, что меня действительно слишком много, а потому, что я, видимо, попадаю в какой-то определенный круг проектов и зрительского внимания. То есть получается, что широко известен в узких кругах. Потому что сейчас поеду домой на метро, и ни один человек там не подойдет ко мне и не скажет: «Здравствуйте, как ваши дела?»
— Но вас ведь уже узнают на улице?
— Нет, только люди, которые приходят на премьеру фильма со мной. Там есть конкретно толпа зрителей, которые пришли, чтобы повидаться, потому что знают, кто я такой.
Ну, может быть, и узнают, бывает такое, что узнают. Например, начальник нашего участка «Жилищника», человек, который отвечает за уборку территории в моем доме, Егор. Вот мы с ним встретились вчера, и он говорит:
