«Градский сказал: «Алл, посмотри на свое лицо, оно же каменное! Ты можешь дать хоть какую-то эмоцию или нет?! Хоть какую-то! Я тебя не понимаю, какая ты вообще?!»
— Алла, в жизни каждого состоявшегося человека есть события и люди, без которых он не реализовался бы. Чьи имена в вашем личном списке?
— Вы правы, артист может годами биться в разные двери, использовать шансы, много работать, но оставаться не замеченным публикой. Потому что важно встретить на своем пути профессионала высокого уровня, того, кто увидит потенциал, поможет советом, делом. Признает, одобрит то, что артист делает, тем самым как бы подтверждая его место под солнцем. И тогда за открывшейся дверью — хайвей, лети на любой скорости.
Многие талантливые люди не дожидаются подобных встреч, потому что это дело случая, и в отчаянии сходят с дистанции. Заканчивается вера в то, что все получится. Человек говорит: «Нет, достичь популярности нереально. У меня нет блата, конкурсы полны субъективности, я бьюсь-бьюсь, и все бесполезно. Вот если меня увидит, заметит кто-то из великих, то произойдет чудо. Но никто не замечает...» И все, он теряет возможность реализации.
Мне повезло, чудо случилось. Причем не раз.
Начну с самой важной встречи, перевернувшей весь мой мир. Год назад записи моих песен попали к поэту Михаилу Гуцериеву. Он их прослушал и передал через помощников, что хотел бы познакомиться со мной лично.
При этом его офис и театр «Градский Холл» (Центр исполнительских искусств на Добрынинской), где я работаю, — буквально дверь в дверь. Но мы не встречались до этого.
Михаил Сафарбекович не просто поэт, который пишет хиты для огромного количества артистов. В моем случае это человек, который дал мне шанс реализовать главную мечту жизни. Тот, кто сказал «да», и светофоры на моем пути переключились на зеленый сигнал.
До этой встречи я была артисткой, исполняющей в основном джазовую и этническую музыку и находящейся в некоем андеграунде. Я точно не была персонажем шоу-бизнеса. Когда приносила свои песни на радиостанции, слышала одно и то же: «Не наш формат».
Когда мы встретились с Гуцериевым, первое, что он сказал: «Алла! Тебя должна знать страна. Почему ты ограничиваешь себя?! Это узко!» И буквально через три минуты добавил: «Споешь песню «На перекрестке между строк».
Это было поразительно, потому что я слышала от коллег, что Михаил Гуцериев строит работу с артистами годами! Годами подбираются песни, тональность. И ему понравиться — не такая простая история. А здесь сложилось все как в кино. Мы совпали в видении меня как артистки, без гламура, правильности, «причесанности». Все предельно честно и искренне.
Мы записали «На перекрестке между строк», и Гуцериев сказал: «Всё, работаем!» Быстро сняли клип, который собрал огромное количество просмотров. Я стала лауреатом премии «Шансон года», участницей концерта «Звезды Востока», ведущей марафона «Ээхх, Разгуляй!», которые проходят на современной концертной площадке — Live Арене, это почетно и престижно.
Дальше появилась еще одна знаковая для меня песня «Тату на сердце», которую Михаил Гуцериев написал после того, как услышал песни из моего спектакля «Исповедь актрисы».
Началось создание авторского уникального материала, без которого артист остается на уровне кавер-исполнителя, которым я и была много лет. Пела то, что уже пели и другие. Своего материала не было, а теперь есть. По моим ощущениям, родилась новая Алла Рид.
Был один шанс на миллион, что такая встреча вообще могла произойти, и он выпал!
Сейчас непростое время для артистов в целом, ведь старые, привычные механизмы шоу-бизнеса больше не работают. Выросло новое поколение. Те, кому сейчас двадцать — двадцать пять, иначе воспринимают мир, через иную систему ценностей. Им не нужны теле- и радиоплощадки, их аудитория в интернете.
А я представитель старой школы, и мы с поэтом Михаилом Гуцериевым сошлись в том, что вкус людей нужно воспитывать, показывать хорошее в старых координатах. Сотни звонков с благодарностью в эфир «Радио Шансон», когда я была гостьей «Звездного завтрака», тому подтверждение.
А первая знаковая встреча произошла много лет назад, тоже в Москве. Мне было немного за двадцать, когда я познакомилась с главным редактором концертного зала «Россия», легендарной Марией Борисовной Мульяш. Она была на посту почти сорок лет и вывела на эстраду очень многих наших звезд. Работала и с Шульженко, и с Магомаевым, и с Леонтьевым, и со многими другими.
Мне посчастливилось, она обратила на меня внимание. И однажды поставила закрывать концерт в День России, который снимал канал ТВЦ. Причем вместо Людмилы Зыкиной.
— Вот это поворот! Можно поподробнее?
— В тот день я заскочила к Марии Борисовне просто так и узнала, что неожиданно заболела Зыкина. Причем серьезно, что-то с голосом.
Захожу в кабинет, Мария Борисовна поднимает голову от бумаг и говорит: «Ридочка, — она меня Ридочкой называла, — посиди».
И набирает чей-то номер: «Люся, ну ты как? Да ты че! Серьезно? Все, я поняла. Ну ладно, тогда вместо тебя Ридочка споет».
Кладет трубку и говорит: «Так, будешь петь вместо Зыкиной, Люська заболела. Песня Туликова «Лишь ты смогла, моя Россия...». А я как раз участвовала в концерте памяти Туликова, и эта песня была уже записана.
Снова поднимает трубку. Это был звонок редактору ТВЦ. Сообщает ему о замене, я слышу на том конце провода громкий возмущенный голос.
Мария Борисовна спокойно говорит: «Слушай, это вопрос решенный. Алла Рид споет финальную песню, и только попробуй ее вырезать!»
— Сколько времени у вас было на подготовку, от состояния шока до выхода на сцену?
— Не скажу, что я была в шоке. С детства привыкла к тому, что жизнь то и дело подбрасывает задачки со звездочками. Через несколько дней я вышла на площадку и спела. Запись пошла в эфир, и это было почетно.
Тот период вообще был интересный, насыщенный, я бы сказала, трансформационный для меня как артистки. Потому что в начале нулевых мне посчастливилось застать невероятную атмосферу уникального концертного зала «Россия». Я стояла за кулисами рядом с Кобзоном, с Гвердцители, Аллегровой и другими большими мастерами. Находилась в их ауре, впитывала. И то, что они принимали меня за ровню, безумно наполняло, мотивировало развиваться и профессионально расти.
Я была поражена требовательностью всех этих состоявшихся больших артистов к себе. Например, Иосиф Кобзон никогда не садился, пока ждал выхода на сцену, чтобы не помять идеально отутюженные брюки.
Он выступал в финале, поэтому ожидание длилось часа три, а то и дольше, а он спокойно стоял. И создавалось ощущение, что не уставал. Мало того, когда выходил на сцену, всегда пел дольше, чем планировалось. Он не играл в артиста, а был им. Вспоминаю забавные препирательства двух легенд — Светланы Моргуновой, которая обычно вела концерты в «России», и Марии Борисовны Мульяш. Одна другой говорила:
— Иди, скажи Иосифу, что пора закругляться! Поет уже восемнадцатую песню! Сколько можно!
А другая в ответ:
— Вот иди и скажи сама!
Иосифа Давыдовича очень уважали, никто не рискнул бы прервать его выступление.
Еще одна судьбоносная встреча — это, конечно, Градский. Я попала в его команду проекта «Голос», что было большой удачей, но дальше случился кризис. Однажды мы пересматривали видео моего выступления, и Александр Борисович в сердцах сказал: «Алл, я не понимаю, что с тобой делать. Посмотри на свое лицо, оно же каменное! Ты можешь дать хоть какую-то эмоцию или нет?! Хоть какую-то! Ну ведь полный ноль, покерфейс! Ты поешь историю женщины и должна расстроиться, расплакаться, а вот здесь порадоваться. Я тебя не понимаю, Алл, какая ты вообще?!»
Он мощно меня вскрыл, попал в самое больное и уязвимое место, которое тщательно прятала от других... Я впервые осознала свою главную проблему — неумение показывать живые эмоции.
Ребенком я пережила тяжелый буллинг в школе и выработала защитную реакцию — внешнее равнодушие. Соответственно, и лицо — маска. «Никто не должен знать, что я на самом деле чувствую». Это помогало в детстве, но не теперь, когда я стала артисткой и эмоции превратились в способ говорить.
В общем, Градский вводил меня в постоянный стресс, провоцировал, сравнивал с другими, чтобы разозлить. Все это он умел делать мастерски, потому что был и гениальным музыкантом, и хорошим психологом. Сам он, вы знаете, эмоционировал мощно — и голосом, и лицом, и даже взглядом.
И вот третий тур «Голоса», мы выбираем мне песню. Все не подходит... Наконец Александр Борисович нашел — Высоцкий! «Я несла свою беду»... Помню, что стихи меня невероятно тронули, будто коснулись самой души.
Градский сказал тогда прямо: «Если ты сделаешь так, как я хочу, останешься в проекте, а если нет, Алл, то извини, на вылет». Настраивал он меня тоже мощно. Сказал: «Ты — серьезная драматическая певица. Но сама себя не знаешь, даже на три процента».
В общем, я доверилась. Градский сделал аранжировку, мы вместе ездили к Сергею Жилину. Александр Борисович был воодушевлен тем, что наконец нашел песню, которая меня раскроет.
Но тут важное отступление. Конкурс — это отдельная история, не имеющая отношения к творчеству и профессионализму.
По сути, главная цель конкурсанта — это всем понравиться, что невозможно по определению. Как, чем? Внимание артиста сфокусировано на том, чтобы судьи нажали на кнопку. Напряжение, волнение, стресс — и высокая вероятность взять не ту ноту, ведь мы живые люди...
На проекте многие участники — талантливые артисты — реально падали в обморок! Теряли сознание от перевозбуждения нервной системы.
Я тоже волновалась и, помню, сказала себе: «Алла, ты выйдешь и будешь петь Градскому и смотреть только на него! А не на уставших членов жюри, которые хотят домой». И это помогло собраться. Не помню никого — ни наставников, ни массовку, ни зрителей, просто белый шум. Только Градский и я...
Он тоже смотрел, не отвлекаясь, не отводя взгляд... Четыре минуты — глаза в глаза. Песней я держала его в таком напряжении, что увидела его слезы, можете посмотреть запись в интернете. И он оставил меня и в проекте, и в своем театре.
— Алла, задам непростую тему в разговоре. Хочу спросить о родителях поющих детей. О том, что зачастую речь идет лишь об амбициях взрослых. И это плохо заканчивается. Вместо проживания беззаботного детства ребенок впрягается во взрослые игры: соревнования, конкуренция, сравнение себя с другими. И ранится... Вы на собственном опыте знаете, что это такое, вы на сцене с восьми лет. Скажите, всем ли детям показана сцена, конкурсы?
— Абсолютно не всем! Знаю примеры, когда у детей действительно ломалась психика. Мое убеждение: если ребенок может жить без сцены, пусть живет.
С восьми до пятнадцати лет я пела в ансамбле «Эстер», который создал мой папа в Самаре. Мы, четыре девочки, активно выступали на разных городских и областных концертах, конкурсах, фестивалях. С раннего детства я была приучена работать, и поэтому беззаботности действительно не было. Но! Скажу ключевое. Мне было непросто, я училась в общеобразовательной и музыкальной школах, выступала, репетировала, истязала себя гаммами, потому что я из тех, кому ничего не дается легко. Только колоссальным трудом. Если кому-то надо лишь пять раз повторить движение, то мне — пятьсот! И тогда люди смотрят и говорят: ой, надо же, как это у нее так все легко? А у меня нелегко, у меня все через «не могу, но надо».
В общем, я очень хотела петь, выходить на сцену, получать аплодисменты. Поэтому меня вели не родительские амбиции, а собственное желание и понимание, что только этого всего я действительно хочу. Вот в таком случае ребенок не травмируется. А если он говорит: «Не хочу петь, отстаньте от меня», — но родители настаивают ради удовлетворения своего тщеславия, это трагедия.
В моем случае, как вы видите, все было гармонично. Я занималась тем, чего хотела больше жизни. А все трудности на пути лишь укрепляли и закаляли мой характер.
Я стопроцентно убеждена, что талант, который дается многим, не имеет никакого смысла, если нет характера. Мне всегда приходилось пахать и бороться за место под солнцем. Сталкиваться с тем, что кто-то из ребят лучше — поет, играет, танцует. И оставаться во всем этом не в зависти и переживаниях, а в желании совершенствоваться. Я с раннего детства научилась задавать вопрос самой себе: чему мне стоит еще поучиться, какие возможности использовать?
Обстоятельства моего детства привели к умению проигрывать и пониманию того, что неудача — это не провал, а путь к выигрышу при правильном отношении. В любой профессии прийти к успеху без борьбы невозможно. Никого не волнует, что ты чувствуешь. Важно лишь, настроен ли ты сам идти до конца.
Проиллюстрирую эту мысль историей из жизни. Лет до пятнадцати я покоряла разные жюри противоречием — тем, что при внешней хрупкости звучала очень мощно. Приезжаю на конкурс, все в восторге: «Ой, такая маленькая, худенькая, аккуратненькая девочка — и какой у нее уникальный тембр!»
И на этом я выезжала. Ощущала себя уверенно: приду и всех покорю. Но наступил 1998 год, мне исполнилось шестнадцать, я приехала в Москву на конкурс «Утренняя звезда».
Мало того что пришлось первый раз в жизни столкнуться с несправедливостью, так еще я получила мощнейший стресс из-за критики одного знаменитого певца. Сначала меня долго не выбирали, потому что знали, что я сильный соперник. Я ждала и ждала, а это мучительно. Наконец назвали мою «ноту», я вышла и спела «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Причем неплохо, объективно говоря, с учетом волнения и того, что из-за долгого ожидания уже перегорела. И знаете, что мне сказал Лев Лещенко? Что мне вообще не надо петь, что все сыро и плохо. Меня эта реакция «мэтра» так сломила, что я подумала даже выброситься из окна.
Раз не надо петь, то не надо ничего...
Рядом со мной никого из близких тогда не было, некому сказать что-то поддерживающее. Но я уже объяснила, как формировался мой сильный характер. Постояла у окна, с тоской глядя на асфальт внизу. Очнулась и решила, что выбрасываться все же не стану, что это горе мне надо просто пережить. И поехала домой.
На этом несправедливость не закончилась. Почему-то запись, которая пошла в эфир, замедлили, и она звучала будто зажеванная.
Когда я это увидела, ощутила новую волну полной безнадежности и горя. Плакала у телевизора и сама себе задавала вопрос, смогу ли дальше, после такого жуткого провала, заниматься музыкой или это не для меня. Но у медали всегда две стороны. Эта тяжелая для подростка ситуация дала возможность понять, насколько вообще важно то, что делаю. Я осознала, что да, сцена — это смысл моей жизни. Всевышний дал мне голос, дал энергию, показал путь, и я по нему иду. Всё!
И еще один инсайт в той давней истории: никто не имеет права указывать, что мне следует делать. Никто! Мнение других меня не интересует. До сих пор главное правило моей жизни такое: решения принимаю я сама.
— Алла, не могу не спросить, насколько эмоционально близкие у вас отношения с родителями. Почему их не было рядом, когда вы смотрели с тоской на асфальт под окном и когда вас буллили в школе? Где они были?
— Я все переживаю в себе, поэтому о буллинге вообще никто не знал. Ответы на все вопросы нахожу в себе, ни разу в жизни не спросила кого-то, как мне жить, что выбрать. Могу рассказать о своих переживаниях близким, но это все равно не будет откровением.
С родителями у меня действительно теплые и доверительные отношения, я не приукрашиваю.
Почему даже им не признавалась, что в школе столкнулась с жестокостью? Мне казалось, что если об этом скажу, то признаю само существование жестокости. И мое молчание, и слезы в подушку были способом не согласиться с тем, что со мной пытались сделать одноклассники.
Такая врожденная сила духа, и я справлялась самостоятельно. Моей защитой стала маска равнодушия. Одноклассники буллят — а я вообще не реагирую. Это их бесило. До сих пор поступаю так же, когда кто-то пытается вывести меня из себя. Ноль реакций!
Мои родители никогда меня не воспитывали в том смысле, что не управляли, не контролировали и не навязывали свое видение. Они любили и верили в меня.
Моя мама — мудрая женщина, она рано поняла, что, если на меня давить, я откажусь вообще что-то делать. Поэтому всех этих родительских «А что задали? А уроки сделала?» не было.
Папа активно меня поддерживал, продвигал, возил абсолютно по всем конкурсам, которые проходили в городе. Мама переживала, что редко играю с детьми во дворе, но принимала то, что без музыки я не могу жить.
— В каком возрасте вы начали зарабатывать?
— Когда мне было пятнадцать, я получила приглашение работать в Новокуйбышевске в джаз-оркестре «Мираж». Первая запись в трудовой книжке появилась в 1997 году. Потом я пела в самарском джаз-клубе «Экватор», и мне платили, по-моему, 150 рублей за концерт. По пятницам или субботам пела джаз. Была очень активная творческая жизнь — корпоративы, концерты.
— А разве можно ребенку в вечернее время петь в клубах? Или вас сопровождали?
— Я везде была с папой. Помню, что все заработанное тратила на платья, на одежду для выступлений. У меня и сейчас сумасшедшая коллекция платьев, штук под сто, наверное. Я обожала и до сих пор люблю менять образы на сцене, и любой музыкальный номер был не только вокальным, но и театрализованным. То образ звезды Голливуда, то роковый, то эстрадный, ретро, 50-е, 60-е годы — в общем, мне идет все. Это и сформировало тот жанр, к которому я пришла позже, — театр песни. Все это, кстати, пригодилось, когда выступала в «Трех аккордах». Там песни — маленькие спектакли, сегодня ты такой, завтра другой, третий. Мне было легко, потому что это моя давняя фишка.
— Вернемся к родителям. Правильно ли я понимаю, что отношения между вами дружеские?
— Да, это правда, между нами полная гармония. Хотя от папы постоянно прилетала и до сих пор летит критика. Он такой человек — сначала укажет на то, что можно и нужно исправить, и только потом сообщит, что вообще-то мной гордится. Его критика не ранит, потому что папа повторяет, что я талантливая и прекрасная. А мама проявляет и ко мне, и к брату просто вселенскую любовь. И дает абсолютную поддержку и одобрение.
Мы с родителями действительно близкие друзья, они оба в курсе моих изменений и в профессиональном, и в личном плане.
— Извините, но тогда я совсем не понимаю, почему при такой тесной связи вы все же не делились своими переживаниями по поводу травли в школе. Психологи говорят в таком случае о недоверии ребенка к родителям...
— Как я уже сказала, не называя проблему вслух, я будто не признавала вообще самого ее существования. Такой психологический способ защиты. Сейчас я думаю противоположное: если плохо, поделись, скажи об этом близкому человеку, и он поможет, тебе станет легче.
А я ни с кем не делилась, все держала в себе. Внешне сильная, а внутри натянутые струны, крепко держащие переполняющие эмоции.
Вообще, рассказывать о том, что чувствую, говорить о себе — крайне сложная для меня задача. Я всегда была закрыта на сто замков. Открыться, поделиться — ну просто не могу! Начала выходить на тропу откровенности несколько лет назад, когда ушла от мужа. Наверное, повзрослела и стала иначе смотреть и на мир, и на свое проявление в нем. Развод вообще мощно на меня повлиял. Я как будто вернулась к той, которой должна была стать, но не решалась.
— Разводы нередко являются трамплином. Вы поженились молодыми, прожили вместе немало лет. Что послужило поводом для решения поставить точку?
— Да, мы поженились по нынешним меркам детьми. Мне двадцать, мужу двадцать семь. У него не творческая профессия, но первое время он очень хорошо меня понимал, поддерживал и помогал.
При этом я всегда осознавала, что супругам необходимо быть в одной команде. Ничего хорошего, если у тебя своя жизнь, у мужа своя. Условно — он хирург, она повариха. Хотя если оба будут развиваться, если станут смотреть в одну сторону, то им всегда будет о чем поговорить.
К сожалению, в той мере, в какой я хотела развиваться, моему мужу это было не нужно. Я вообще не уверена в том, что на свете существует человек, которой способен выдержать мое стремление двигаться вперед, потому что это тяжело. Женщина — это дом, уют, спокойствие. А я постоянно куда-то лечу, бегу. Гигантизм моих желаний трудно выдержать, я прекрасно это понимаю. Если пять минут ничего не происходит, для меня это уже трагедия.
Признаюсь, меня возбуждает личностный рост. Когда сегодня на одном уровне, но хочешь на другой, а потом третий, четвертый... В этом интерес, притягательность, сила, это заводит. Мне нравится, когда двое гордятся друг другом.
Ну и не скажу нового: над семейными отношениями следует постоянно работать. Иначе станет неинтересно. Все скатится в мелкие претензии, ожидания, обиды...
И потом я считаю, что встретить человека в молодости и всю жизнь с ним прожить — большая редкость. Мы меняемся, проходим этапы взросления и развития, и вполне естественно, что сила притяжения ослабевает, если каждый двигается в собственном темпе и ритме. Наша история не про то, что кто-то плохой, а кто-то хороший, просто наши пути разошлись.
— Вы та женщина, которая быстро ставит точку, понимая, что пути разошлись?
— Нет... Я привязываюсь к людям. И расставания мне даются трудно.
Я долго шла к принятию решения о разводе, несколько лет ушло на то, чтобы осознать, проанализировать и сделать шаг. К тому же у нас растет сын, и я опасалась, что это его травмирует. Но все же я не из тех женщин, кто будет терпеть, мучиться, не выбирать себя из-за того, что «ребенку нужен отец».
Я по знакам — Козерог и Собака, а это преданные и основательные люди. Для нас поменять что-то в жизни — целое дело... И в этом мой внутренний конфликт. Хотя я человек смелый, решительный в обычной жизни, в личной — не иду на изменения, попадаю во власть страха. Но в итоге в целом всем хорошо. И сыну — он все правильно понял и принял, и его отцу, и мне.
Я искренне благодарна бывшему мужу за то, что могла заниматься тем, что мне нравится. И муж, и вся его семья помогали воспитывать нашего сына, это правда. И за это я всегда их благодарю. Благодарю, что эти прекрасные люди мудро воспринимали мою фанатичную любовь к выбранной профессии. Не пытались остановить, не вселяли сомнения, чувство вины.
Яша, сын, вырос хорошим человеком, не эгоистичным. Он всегда поддерживал мое стремление быть на сцене, что большая редкость для детей артистов. Обычно они ревнуют мам и злятся, когда их оставляют. Я благодарна сыну, что он никогда меня не упрекнул, что я уходила, уезжала, реализовывалась не только в роли матери.
Хотя эта роль для меня невероятно важна... Работа, пусть самая любимая, вторична. И даже если социально у тебя мало что получилось, жизнь имеет смысл — женщина оставила продолжение после себя.
— Чем занимается ваш сын?
— Ему 16 лет. Учится в школе. Снимается в моих клипах. Вижу в нем хороший, интересный актерский потенциал.
Не хочу высокопарности, но знаете, сын — самый большой подарок Всевышнего. Я вижу в нем свое собственное мощное отражение, через него понимаю свои же реакции, мы одинаково чувствуем мир. Яша понимает меня так, как, может быть, никто больше.
— Алла, обошлось ли без чувства вины работающей матери по отношению к ребенку? Есть сожаления, что вы были где-то, а не рядом, когда он делал первые шаги, учился новому?
— Моя позиция такая: можно сидеть дома с ребенком, не отходя ни на минуту, но отношения с ним превратить в болезненное «сядь, встань, иди и сделай»... А можно периодически находиться на расстоянии, но быть в полном контакте и понимании.
Ну что я могла поделать, если действительно живу сценой? Я не могу не петь, не играть, забыть о самореализации, встав к плите варить суп. Не могу! Поэтому даже тогда, когда Яша только родился, продолжила работать. Пела на мероприятиях, в кавер-группе, бегала по кастингам, страдала от того, что несколько лет подряд слышала: «Спасибо, мы вам перезвоним». Но никто не перезванивал. Я не понимала, куда мне двигаться. Было тяжело. Но все равно не закрывалась, не сдавалась, не пряталась дома. Переживала все в себе, как я уже сказала, утирала слезы и снова шла вперед.
С моим характером невозможно просто смириться, затихнуть. Ощущаю внутреннюю силу, которая держит на плаву, даже когда вокруг шторм девять баллов.
В моем случае то, что я реализовывалась, не травмировало ни меня саму, ни сына. Мы с ним близкие люди, нам интересно разговаривать, выслушивать мнение друг друга. И знаете, мой опыт материнства говорит о том, что если хочешь открытых, теплых отношений с детьми, то будь сама полностью открыта. Делись мыслями, рассказывай честно про то, что проживаешь, что чувствуешь, — и тогда дети откроются навстречу. Им будет с тобой безопасно. Многие родители почему-то считают: ой, это информация не для ребенка. Почему нет?
Мы с сыном на одной волне, мы — друзья. И я делюсь с ним абсолютно всем, что со мной происходит, и встречаю ту же откровенность в ответ.
Я не заваливаю его советами, ничего не запрещаю. Если, допустим, не хочу, чтобы он повторял какой-то опыт, который мне кажется негативным, говорю: «Мне кажется, что... Может быть, вот так поступить? Ты подумай, как лучше». Он ощущает мою веру в него и поэтому доверяет и слушает мое мнение.
Самое трудное — почувствовать, чего он хочет сам. Не домыслить и выдать совет, а настроиться на него самого, ощутить, пытаться понять. Так выстраивается близость.
— Алла, если я предложу заглянуть в будущее, лет на пять вперед, что вы там видите?
— С детства я представляла себя гастролирующей артисткой. Вижу, как собираю большие площадки, на мои «музыкальные спектакли», через которые я рассказываю истории жизни, приходят люди. Это моя публика... Мне есть что сказать, чем поделиться. Я рассказываю через песни искренне, откровенно...
Вижу большое шоу, которое состоится на Live Арене, и это в ближайшем будущем, не через пять лет. Я никуда не тороплюсь, коплю свой авторский материал, свой жизненный опыт, все, что пережила как актриса, как женщина... В личной жизни я тоже вижу большие изменения, все чакры для того, чтобы сложилось, открыты.
— И финальный вопрос. Градский смотрел на вас и говорил: «Я тебя не понимаю! Какая ты, Алла?» Скажите нам сами: какая вы, Алла Рид?
— Какая я? Да разная... Сильная. Добрая. Умею прощать. Умею слышать и слушать. Я та, которой не страшно падать и не страшно подниматься. Я это делала не раз... Кажется, что знаю о жизни все. Возможно, поэтому отношусь к ней философски.
Во мне есть невероятная энергия, та самая, которая может двигать недвижимое и поднимать неподъемное. Я преданный человек и знаю точно: если близкому нужна моя помощь, я рядом.
Мои друзья знают такое мое выражение, как «звонок другу». Это наш пароль, по нему я сорвусь в любое время суток, из любого места — на помощь тому, кто в ней нуждается.
У меня энергия донора — человека, который отдает: свое время, мысли, чувства. Все, чем владеет, чтобы помочь другу. Это ведь так просто: быть рядом не только когда близкому человеку хорошо, но и когда плохо.
Точно знаю, что у меня есть миссия, которую дал Всевышний, я ее выполняю. И еще я точно знаю, что мечта, если она искренняя, всегда исполняется. Главное, быть готовым. Я готова и от этого счастлива.
Беседовала Алла Занимонец
