В судьбе каждого человека бывает день, который меняет его жизнь. Для архитектора Михаила Михайловича Посохина таким днем стало назначение на должность главного архитектора проекта воссоздания храма Христа Спасителя. У храма трагическая судьба: в XIX столетии он был построен по проекту Константина Тона в знак мужества русского народа в борьбе с нашествием Наполеона, а в 1931 году снесен советской властью. 31 мая 1994 года правительство Москвы выпустило постановление о начале восстановления храма Христа Спасителя, а 25 лет назад, 19 августа 2000 года, храм был освящен и стал самой главной православной святыней России. Этот день подвел итог огромной работе историков, архитекторов, строителей и художников, которые вновь вернули храм людям.
Главный архитектор проекта — народный архитектор России академик Михаил Михайлович Посохин — личность легендарная и уникальная. Потомок просветителей Сибири, сын создателя Нового Арбата, автор самых знаковых объектов в Москвея — от музея-заповедника «Царицыно» до башни «Меркурий» в Сити. Но, по его признанию, именно этот проект стал для него новой точкой отсчета не только в профессии, но и в жизни.
— Михаил Михайлович, почему именно с храма Христа Спасителя в вашей жизни начался новый отсчет времени?
— Первый президент России Борис Николаевич Ельцин в 1992 году подписал указ «О создании фонда возрождения Москвы», где первым пунктом стояло воссоздание храма Христа Спасителя как символа новой страны, с иными духовными ценностями и отношением к прошлому. Того, что мне предстоит стать прямым участником этого процесса, я не мог и предположить.
А начиналась история с решения к 1000-летию крещения Руси построить в Орехово-Борисове храм, посвященный этому событию. Дело двигалось медленно, шел уже 1994 год. Скажу честно, не очень верил я тогда в такое строительство. Какие храмы, когда на полках магазинов пусто, а у меня в кабинете стоит оставшийся от Горбачева мешок сахара, выданный вместо зарплаты...
Однажды на очередном совещании по поводу храма в Орехово-Борисове собралось очень солидное представительство: патриарх Алексий II, мэр Юрий Лужков, главный архитектор города Леонид Вавакин. И строительство объекта неожиданно отменяют. А вместо этого принимают решение о воссоздании храма Христа Спасителя на его историческом месте. Над идеей поручают работать «Моспроекту-2» и архитектору Покровскому. Через некоторое время после этого знакового совещания я улетаю в командировку, а когда возвращаюсь, меня практически с самолета вызывают в штаб строительства храма. И там разыгрывается драматическая для меня как руководителя «Моспроекта-2» (я тогда еще не совсем был искушен в политических играх) сцена: Лужков в пух и прах разносит главного архитектора проекта.
Я даже подумал, что проект заберут из нашего института. Да и бассейн еще плещется, хотя по срокам уже пора начинать восстановление храма. И тут такой скандал! Оказалось, что причина вовсе не в затягивании сроков, а в том, что возникли разногласия с патриархом. В сентябре 1994 года был создан Совет по воссозданию храма, и на заседаниях решали вопросы о том, как именно его восстанавливать. Его Святейшество Алексий II, будучи очень уравновешенным человеком, спокойно и терпеливо пояснял архитектору, каким храм должен быть по канону, но встретил полное непонимание. А когда устал бороться, тихим голосом спросил Лужкова, нельзя ли заменить этого проектировщика, потому что он совершенно не понимает задачу.
На следующий день после той драматической истории архитектора от проекта отстранили. Уже без него собиралось совещание по строительству в круглом зале здания мэрии на Арбате. Выступили строители: мол, чертежей до сих пор нет. Вышел я после этого совещания от волнения красный как рак, надеваю пальто и вижу — прямо на меня несется Юрий Михайлович. Отхожу, пытаясь пропустить этот огненный шар мимо. Но он останавливается около меня, упирается пальцем в грудь и говорит строго: «Учти, храм — это твой ребенок, ты мне за него ответишь!» И уходит. Это было назначение «по-лужковски».
Я оделся, вышел из здания. Падал мелкий снежок. У меня вдруг возникло ощущение Нового года... Так и было: с этого момента все поменялось, жизнь пошла как будто с чистого листа.
— И как начался ваш новый день после этого?
— С осмысления, что делать в первую очередь. Надо было организовывать архивную работу, геологоразведку, мобилизовать массу специалистов вплоть до МЧС. Требовалось понять, в каком состоянии и из чего сделан фундамент Дворца Советов, спроектированный Иофаном для этого места. Ведь после разбора руин взорванного храма срочно был вырыт огромный котлован. Несмотря на сложные грунты, еще до начала войны соорудили фундамент грандиозного здания Дворца Советов. К 1939 году уже закончили кладку фундамента высотной части, главного входа и стороны, обращенной к Волхонке. Потом строительство дворца заморозили, война помешала глобальным градостроительным планам. И только в середине шестидесятых придумали использовать котлован как основу бассейна.
В конце сентября 1994 года этот бассейн мы стали разбирать. Когда воду откачали и фундамент вскрыли, отыскались баллоны с хлором, которые пролежали там лет двадцать. Хлор, как известно, в концентрированном виде — чистый яд, и экологическая катастрофа не произошла лишь по чистой случайности. К январю территорию очистили и подготовили, а уже в Рождество 1995 года патриарх Алексий II совершил на этом месте торжественный молебен с закладкой первого камня храма Христа Спасителя. Параллельно мы решали тысячи вопросов, гнали расчеты и чертежи — люди работали круглосуточно. Мэр торопил, ведь он обещал Ельцину уложиться в определенные сроки, а дело шло медленно.
В какой-то момент возникла неожиданная проблема: чертежи надо утверждать и подписывать, а главный конструктор подпись не ставит. Спрашиваю, в чем дело. Он отвечает мне что-то невнятное. А чертежей-то сотни, работа стоит! И вдруг он говорит: «Я боюсь, потому что в такие сроки все это рассчитать и сделать как надо невозможно». И это правда: фактически мы сразу готовили рабочую документацию, без стадии проекта.
Решаю подписывать чертежи сам. Вызываю всех сотрудников и говорю: «Арматура должна быть в два раза толще и в два раза чаще». Строители потом звонили, жаловались: вибратор, которым уплотняют бетон, не проходит сквозь арматуру. Я думаю: «И слава богу!» Подписал все чертежи. Потом нашли другого главного инженера: пришел Вячеслав Иванович Фадеев, очень хороший специалист. Еще раз рассчитали конструкции, запас прочности у храма получился значительный — прямое попадание выдержит.
Как бы там ни было, но через год на Пасху патриарх провел уже первое богослужение под сводом храма, а в августе освятил главный престол Спасо-Преображенской церкви, после чего богослужения стали регулярными.
— Росписи старого храма делали Суриков и Верещагин. Чем руководствовались, когда расписывали храм? Пытались повторить?
— Восстановлением росписей занималась Российская академия художеств во главе с Зурабом Церетели. А расписывали 23 артели художников. За соответствием всех элементов храмового комплекса церковным канонам, историческим образцам отвечала Комиссия по художественному убранству. Она собиралась не менее 40 раз за три года, а сколько рабочих совещаний прошло, какие тонны материалов подняты были — и представить теперь трудно. Изучали акварели, фото первого храма.
Между прочим, в комиссию входили и архитекторы, и историки, и реставраторы. Причем большей свободы, чем у них, не было ни у кого из участников процесса. Но, конечно, Верещагина, Сурикова или Маковского, которые расписывали тот, первый храм, уже не было попытки повторить. Современные картины, естественно, по-другому написаны, но никто и не претендовал на прямое соревнование с оригиналами. Они не хуже и не лучше — нельзя сравнивать разные, но самодостаточные произведения. В целом художественные росписи храма вызывают восхищение.
В проекте воссоздания храма Христа Спасителя Зураб Константинович виртуозно руководил огромным коллективом художников и скульпторов. Под его началом созданы ворота храма с потрясающими скульптурами, восстановлены барельефы, ротонды по образцам фрагментов сохранившихся скульптур, находящихся в Донском монастыре.
— Вернемся к вашей работе. Как вы лично переживали критику в адрес нового храма — по сути, и в ваш тоже?
— Любой человек переживает за свою работу и принятые решения. Но у нас была база, обоснование наших решений, которое давало уверенность. В команде трудились историки, искусствоведы, шла большая научная работа. Мы осознанно не стали повторять некоторые детали. Было много критики по поводу того, что скульптуры на наружных стенах храма сделали из бронзы. Первоначально для оригинального здания они были созданы из камня, но не потому, что такой была задумка, а потому — и мы нашли этому подтверждение, — что Крымская война и острая нехватка бронзы для отливки пушек не позволили сделать их в металле.
То, что статуи должны были быть выполнены из другого материала, подтверждает и сама форма фигур, и их расположение. Не могли грамотные скульпторы не понимать, что фигура из естественного камня с вытянутой рукой со знаменем потеряет эту руку через пару зим. Часть фигур как бы выдвигается из стены, создавая этим «движением» зазоры и пустоты, куда попадает вода. Это значит, что зимой между фигурой и стеной образуется кусок льда, который рано или поздно разрушит скульптуру. Я понял, что, если мы повторим фигуры в камне, они начнут сыпаться еще при моей жизни. Потому и было принято решение отлить их в бронзе — то есть на века.
В новейшей истории России храм был первым объектом столь серьезного архитектурно-художественного масштаба для архитекторов, строителей, художников, реставраторов. Неудивительно, что проблем было очень много.
Возьмем, например, мрамор, который требовался на облицовку. С большим трудом добрались до качественных слоев белого мрамора на Коелгинском месторождении — это в районе Челябинска. Но когда стали брать из него пласты, по камню пошли желтые пятна — мрамор оказался слишком железистым. Выбирали каждый кусок.
Очень помогло, что нашлись старые бухгалтерские книги, где были описаны все проплаты, произведенные при строительстве первого храма. Допустим, написано: бельгийский желтый мрамор, заплачено 50 тысяч золотых. Так мы смогли составить палитру использованных материалов. Ведь на картинке видно, что пол желтый, но из чего он? Оказывается, из такого-то сорта такого-то камня, это достаточно конкретная информация. Выяснили, что темно-коричневый камень, часто попадавший на фото и даже картины, в том числе с ажурной резьбой, это порфир. Он очень твердый, его обработка даже при помощи современных инструментов крайне трудна. Представляете, каково было мастерам в XIX веке!
— Конструкция храма ведь тоже не совсем соответствует оригиналу?
— Конечно, пришлось кое в чем и отступать от оригинала, в первую очередь потому, что новое строительство позволяло использовать новые технологии и получить более качественное решение. Допустим, когда делали стены, оставляли в них акустические пазухи, чтобы внутреннее пространство звучало при службах. Каркас у храма бетонный, а раньше в инженерном плане здание представляло собой довольно слабое сооружение из кирпича, потому-то его и удалось взорвать всего с третьего раза. В прежнем здании постоянно мокла живопись — на что, по свидетельствам историков, жаловались сами художники. Теперь этот дефект исключен.
При воссоздании храма Христа Спасителя само время диктовало нам жесткие условия. Это сооружение по своим архитектурно-художественным качествам не уступает прежнему храму, но с точки зрения конструктива и комфорта значительно превосходит оригинал. И это правильно, что в здании есть кондиционирование, отопление, лифты. Храм от этого не перестал быть святыней всей Руси.
— Были ли на проекте знакомства со знаковыми для вас людьми?
— Со строительством этого объекта тесно связаны мои воспоминания о двух великих людях: Его Святейшестве Патриархе Московском и всея Руси Алексии II и о великом музыканте и общественном деятеле Мстиславе Леопольдовиче Ростроповиче.
Это ниспосланный мне подарок свыше — общение с патриархом. С самыми разными людьми владыка общался очень тепло, он находил время для личных разговоров и со мной, приглашал меня в свой дом, чтобы обсудить вопросы, возникавшие то и дело по ходу строительства храма. Дома у него была удивительная атмосфера. Тебя встречали у крыльца, усаживали за стол и не отпускали от себя, пока не накормят, не наговорятся, не увидят, что ты счастлив и покоен. Таким я помню дом своей бабушки. Это то самое русское гостеприимство, которое вошло в историю и к которому теперь мало кто способен. У Алексия II в доме была именно такая теплая обстановка.
Удивительным для меня было то, сколько усилий он прикладывал к возрождению храма. Посещал его несчетное число раз, вникал во все процессы. На каждом из этапов строительства приходил на площадку. Помню, как мы поднимались на высоту 70 метров в какой-то жуткой кабинке временного лифта, которая тряслась так, что захватывало дух. Я боюсь высоты, но думал в эти минуты, что, если патриарх с нами,— ничего не может случиться. Его Святейшество осматривал все, что мы делали, а когда пришло время монтировать купол, даже выбирался на кровлю храма.
— Каким он был человеком?
— Очень мощный человек был, с сильной теплой рукой. И говорил очень выразительно, а смотрел на тебя так, что ты чувствовал: он тебя прекрасно понимает. Как-то беседовали мы с ним на тему храмостроительства. Я ему по наивности своей и, полагаю, по гордыне профессиональной задал вопрос: «Ваше Святейшество, вы не предполагаете, что можно вообще перейти к строительству новых храмов, начать какие-то поиски новых форм? Мы ездим по миру и видим, что люди экспериментируют. В той же Польше все время строили храмы современной архитектуры». Он ответил мне просто и исчерпывающе: «Михаил Михайлович, дело в том, что после почти столетнего гонения на храмостроительство в нашей стране и разрушения храмов возникло огромное количество сект, которые финансируются из-за рубежа, чтобы отвлечь людей от Русской православной церкви. И если мы с вами построим какое-то нестандартное, допустим стеклянное, сооружение, никто не будет знать, что это православный храм. В памяти народной есть доверие к определенному образу православного храма, и потому сегодня необходимо строить согласно традиции. Тогда человеку будет абсолютно ясно, что он идет в русский православный храм, а не в баптистскую церковь или еще куда-то. Когда-нибудь, когда страна очистится от лихолетья, мы сможем прогрессировать и в архитектуре храмов». Мне все стало понятно. В Польше действительно даже при коммунистах не прерывалось храмостроительство и богослужение, они могут себе позволить эксперименты с формами, ибо суть незыблема.
— Как вы познакомились с Мстиславом Ростроповичем?
— На строительстве Центра оперного пения Галины Вишневской. Это был классический инвестиционный проект того времени: под громкие имена дали участок в центре города, на нем надо было разместить школу и жилые апартаменты. Дело я имел не с Галиной Павловной, а с Мстиславом Леопольдовичем: он приходил в «Моспроект-2», где мы разговаривали о деталях. Помню, какой фурор производил он своим появлением — люди выходили из кабинетов на него посмотреть.
А потом Ростропович стал приезжать на строительство храма Христа Спасителя: это не было для него обязанностью — он просто болел за возрождение душой. Для него самым естественным было появляться там, где происходило что-то важное. Он и на баррикады Белого дома приехал по тому же свойству души.
Был так воодушевлен строительством храма, что после долгого отсутствия в Москве с самолета сразу ехал на стройку. В то время Ростропович и Вишневская были очень дружны с Ельциным, к Мстиславу Леопольдовичу даже приставили охрану — его постоянно сопровождали два молодых человека в штатском. На стройке всегда были люди, работы шли в круглосуточном режиме, он осматривался, а потом завязывался оживленный разговор, накрывался стол. Ростропович любил общение по-русски, когда можно доверительно посидеть с друзьями, поговорить о том, что всегда занимало наши умы — о русской культуре и духовности, о возрождении страны... Для него это было как глоток свежего воздуха, ему было важно, что есть люди, которые делают что-то реальное для этого.
— Вы архитектор во втором поколении. Отец ваш, Михаил Васильевич, был главным архитектором Москвы, министром, автором Дворца съездов, Нового Арбата, высотки на площади Восстания, знаменитого павильона СССР для международной выставки «Экспо-67» в Монреале и много другого. Это осознанное решение — идти по его стопам? Или отец настоял?
— Мой отец, народный архитектор СССР Михаил Васильевич Посохин, не стал вмешиваться, когда я выбрал архитектуру. Часто случается, что успешные родители оберегают от своей профессии собственных детей. У меня же была полная свобода, и, естественно, я выбрал среду, понятную мне с рождения.
Отец был счастливым человеком — он имел профессию, которая постоянно его занимала. Михаил Васильевич считал, что архитектура сродни шахматам: ты должен постоянно мысленно комбинировать пространство, объемы, функции, находящиеся во взаимосвязи. Он, к слову, очень сильно играл в шахматы, а в молодости даже публиковал шахматные задачи. Я тоже неплохо играл и по вечерам выпрашивал у него пару партий. Однажды мы сыграли разок, и я снова взялся расставлять фигуры. Но отец вдруг говорит: «Все, не могу. В голове совсем другое. Сложный проект предстоит». Тогда мне стало до слез обидно, но сейчас я бы понял. В голове его шла напряженная работа над проектом, своя шахматная партия высшей степени сложности.
Я с раннего детства видел и слышал людей, которые бесконечно спорили, каким станет тот или иной объект и как должен выглядеть наш город. Самое первое яркое воспоминание сохранилось у меня, наверное, о конкурсе на проектирование мавзолея для выдающихся деятелей международного коммунистического движения. Это был, кажется, 1954 год, когда Хрущев принял решение вынести с Красной площади Ленина и Сталина. Предполагалось соорудить за университетом правительственный район, а в нем — новый мавзолей. Та территория все время резервировалась для будущего административного центра, куда, по мысли Хрущева, надо вывести все правительственные функции из Кремля, чтобы превратить его в музей. Сам Никита Сергеевич в то время сидел на Старой площади в здании ЦК КПСС, а за кремлевской стеной располагался Совет министров.
Мы жили на втором этаже, в небольшой угловой квартире (какой огромной она тогда мне казалась!) в доме на улице Горького, теперь это Тверская, где находился всем известный магазин «Наташа». Однажды, вернувшись домой из школы, я замер на пороге. В квартире пахло чем-то странным, для нашего дома совсем нехарактерным. Открыл дверь в гостиную: наша самая большая комната была завалена бумагой, заставлена раскладными чертежными столами, возле которых суетились люди — человек десять. Всех не помню, но среди них были ближайшие папины друзья и коллеги. Эти важные мужчины что-то обсуждали и заодно растирали руками черную массу. Как оказалось, китайскую тушь, обладающую весьма специфическим запахом. Готовились работать над проектом, чертить. Тот запах я помню по сей день. Он стал для меня будто маркером какого-то фантастического, но осязаемого и даже обоняемого творческого мира. Чтобы стать в этом мире своим, мне нужно было много учиться, а вот отцу пришлось не только корпеть над учебниками, но и пробиваться в профессию с боями. И не потому, что был он беден или плохо учился, просто советскую власть не устраивала его родословная.
— Почему? Кем были ваши предки?
— В отцовском доме была книга в красивом переплете, которую мне в детстве читали на ночь: рассказы про природу, описание жизни в Сибири, в тайге. В руки этот старинный талмуд обычно не давали, куда-то прятали. Добрался до него я уже подростком. Открыл, начал листать и обнаружил печать «Магазин В.М. Посохина». Тогда родители и рассказали, откуда я родом.
Мой дедушка Василий Михайлович Посохин сотрудничал со знаменитым просветителем Сибири Петром Ивановичем Макушиным. Они были связаны и кровно. Родом дед Василий Михайлович и его брат Владимир Михайлович из уральской деревни Оса, что находится где-то в районе Перми. Прадед был священнослужителем, а потому его сыновья учились сначала в церковно-приходской школе, а потом в семинарии. Но недоучились, вынуждены были поступить на работу.
Дед обосновался в Томске, а Владимир Михайлович — в Иркутске. В конце 1880-х годов они организовали общее книжное дело со своим двоюродным братом Петром Макушиным — основателем первого в Сибири книжного магазина и бесплатной народной библиотеки в Томске, а потом и сети библиотек-читален в селах Томской губернии. Позже дед создал собственный магазин, печать которого я и обнаружил.
После революции советская власть предложила просветителям работать на нее, а книги и магазины отдать государству. Дед был человеком очень упрямым и своевольным, он наотрез отказался. Мне папа пересказывал его слова так: «Я же не кабак открывал, чтобы водкой торговать, а из Москвы от Сытина привозил книжки в Сибирь, в Томск для людей». После чего дед и в лагере побывал, и каких только несчастий не пережил. Уже после лагеря, вернувшись в Томск, он нанялся сторожем в университетскую библиотеку, где находились его книги. И охранял ее, чтобы не разворовали. Макушин же согласился сотрудничать с новой властью и стал признанным в советское время просветителем Сибири. Владимир Михайлович Посохин — брат деда — стал крупным деятелем в Иркутске. Он был богат, с новой властью не ужился и в 1919 году уехал из родных мест в Харбин, где фирма имела крупный книжный магазин. Там и умер в 1945-м.
Отца же из-за таких «неблагонадежных» родственников в 1927 году не приняли в ленинградскую Академию художеств. Хотя рисовал он великолепно, был очень хорошим акварелистом. Бабушка пробовала хлопотать за него, письмо написала Луначарскому, тот даже заступился, но результата не последовало.
Отец был вынужден уехать из Томска на строительство Кузнецкого металлургического комбината. К тому времени он уже два курса проучился в Томском технологическом институте практически нелегально: из уважения к просветительской деятельности моего деда профессора пускали отца на лекции. Со временем отец стал главным геодезистом Кузнецкого металлургического комбината.
Он продолжал учиться и упрямо участвовал в архитектурных конкурсах. Очень хотел быть архитектором. Однажды послал свои акварели Алексею Викторовичу Щусеву в Москву, надеясь, что его позовут на работу. И Щусев его пригласил! В 1935 году отец стал работать в его мастерской. Там он познакомился с Ашотом Мндоянцем, ставшим его самым близким другом на всю жизнь. Сотрудника Щусева с удовольствием приняли в Московский архитектурный институт, засчитали все технические дисциплины, которые он изучал раньше. Потом отец работал в мастерской Дмитрия Николаевича Чечулина. Его дальнейшая жизнь — жизнь счастливого и стойкого человека, с которого я всегда брал пример.
Знакомые отца всегда вспоминали, что в нем чувствовалась какая-то сила, государственность. Он был не жесткий, а скорее сконцентрированный человек. И крайне щепетильный.
Хрущев очень уважал отца как профессионала. Обеденное время, семья традиционно за большим столом. Звонит телефон — обычный, правительственных тогда еще не было. Мама берет трубку и зовет отца, с того конца провода сообщают, что Хрущев хочет поговорить. «Товарищ Посохин, — говорит Никита Сергеевич, — как вы считаете, хорошая советская школа должна быть на 800 или на 500 учащихся?» Я уже не помню, что там отец ответил, просто тогда понял, насколько Хрущев по-житейски прямо «врубался» в проблемы и насколько важным было для него профессиональное мнение Михаила Васильевича.
— А ваша мама ведь была актрисой? Как вообще строились отношения в семье, где родители столь знаменитые и занятые люди?
— Родителей я видел редко, но папа, когда мог, активно вовлекал меня в интересную и отчасти публичную жизнь, которую он создавал своим талантом. Часто брал меня с собой и когда выезжал на пленэр, ведь он продолжал до конца жизни заниматься живописью.
С мамой отношения сложились более личные, хотя и она была человеком публичным — талантливой актрисой. Очень много ее сил было положено на карьеру в Художественном театре. Выйдя замуж за папу, она не поменяла фамилию и осталась Галиной Аркадьевной Поповой.
Мамина родня — Калмыковы — из интеллигенции. Мой прадед был бухгалтером. А вот мамин отчим Сергей Михайлович Попов, чью фамилию она всю жизнь носила, из аристократического и очень богатого семейства, он был хорошо воспитан и образован. В Москве у него был свой домик в Лефортове на Малой Почтовой улице. Там же, в Лефортове, рядом с церковью Петра и Павла, жила родня моей матери. Маме был всего год, когда ее мать, моя бабушка, сошлась с Сергеем Михайловичем, а потому она считала его отцом.
Я проводил с ним много времени, он водил меня гулять, рассказывал о музыке. Сам Сергей Михайлович играл практически на всех музыкальных инструментах. Даже заведовал музыкальной частью в Художественном театре, затем был там концертмейстером. Дружил с Михаилом Булгаковым. Мама вспоминала, что тот бывал у них дома. Дедушка дружил и со знаменитым художником Михаилом Ларионовым. Уезжая в Париж, он подарил деду картину: украинская ночь — белоснежная хата и луна в центре холста.
Мама очень уставала. В 11 часов утра шла на репетицию, а вечером — на очередной спектакль. Выходной день один — понедельник. Я ходил, естественно, на все ее спектакли. В нескольких крупных постановках, таких как «Братья Карамазовы», «Егор Булычов и другие», она играла главные роли. Были еще второстепенные, но от того не менее важные. Мама была постоянно занята, ездила летом на гастроли. Я видел ее достаточно редко, мы не совпадали по ритму жизни. Но хорошо помню, как, когда мама была дома, приходили гости — вокруг нее все были веселы и радостны, она была душой компании. Так было, пока бабушка обеспечивала наш быт, а когда она ушла, хлопоты легли на мамины плечи. Театр она покинула своевременно, оставшись в памяти поклонников молодой и красивой. Мама человек активный, и ей было мало только вести хозяйство, вот почему, думаю, она затеяла историю с покупкой и строительством дачи.
— Разве Михаилу Васильевичу по должности не была положена дача?
— Конечно, и я, в отличие от многих молодых людей — детей крупных чиновников, которые терпеть не могли дачи, любил ездить туда с отцом. Та государственная дача была на Рублевке — деревянный дом в три комнаты и веранда. Так совпало, что, когда папа стал главным архитектором города, одна из дач Моссовета располагалась именно в этом месте. Оно совершенно не было таким знаковым, как теперь.
Освоение нами этих мест началось с того, что где-то в 1959 году наши соседи по этажу Смысловы (Василий Васильевич Смыслов — чемпион мира по шахматам. — Прим. ред.) сняли в деревне Усово половину деревенского домика. Летом мы ездили к ним в гости. Вокруг колосились поля, работали комбайны. Правда, рядом жил Хрущев на своей даче, и только это придавало значение местным деревушкам. Никита Сергеевич бродил по лесам-полям с одним охранником, часто спускался к реке — там была лодочная станция. Когда мы с мамой и ее подругами шли в лес или на реку, периодически с ним сталкивались. Продолжали путь обычно все вместе, разговаривали, шутили. Помню, что он рассказывал, как ходил смотреть коров на соседней ферме (ее уже давно сломали и натыкали домов). В деревне Бузаево, где сейчас тоже все застроено, мы собирали белые грибы.
Я прожил у Рублевки всю свою жизнь, с 12 лет, и могу сказать, что раньше по этой дороге проезжало в сутки всего несколько правительственных машин, причем без всякой особой помпы. Их по рации «передавали» от одного поста милиции к другому. Все остальные — министры, заместители председателя Совета министров — ездили в общем потоке. Интересно, что роскошных в нашем нынешнем понимании домов у больших начальников в те времена не было. Обычно это были простые деревянные дачи с верандами и двумя комнатами на втором этаже. У Косыгина вообще дом был скромным, но он в нем так всю жизнь и прожил.
Дачу мы считать своей не могли — она была служебная. И тогда мама купила дом в Барвихе — был такой дачный кооператив «Новь» для старых большевиков. Оказалось очень страшно строить собственный дом, потому что в РСФСР были зверские ограничения: два этажа — один теплый, второй холодный, не более 42 квадратных метров жилой площади. Эти законы — для всех одни, министры не исключение. Мы взяли в Военпроекте стандартный проект и переделали его так, что появились «нежилые» веранды и холлы, много входов и выходов. Короче, они в метраж не шли. А в результате мама высторила прекрасный дом, и очень вовремя. Папа отошел от дел и стал много времени проводить за городом.
— Вы и ваш отец очень сильно повлияли на архитектуру Москвы. Недавно вышел большой труд «Москва двух архитекторов. Михаил Васильевич и Михаил Михайлович Посохины». А какой вы помните Москву вашего детства?
— Мои воспоминания о городе начинаются с дома на площади Восстания — одной из семи так называемых сталинских высоток, которую построил мой отец вместе со своим другом Ашотом Мндоянцем. За этот проект они получили Сталинскую премию. Мне было шесть лет, когда возвели высотку. Тогда было правило выделять квартиры архитекторам в тех домах, которые они проектировали. Отцу дали «элитную» — четырехкомнатную.
Отношение к деятелям искусств, науки и архитектуры было совершенно иное, чем сейчас, и их обеспечивали жильем в приоритетном порядке. Я знал заместителей министров, многие годы продолжавших жить в коммунальных квартирах. А в нашем доме новоселье справили актер Петр Алейников, шахматист Василий Смыслов, скульптор Николай Никогосян — автор скульптур, установленных на торцах этой высотки... А на первом этаже был удивительный по красоте магазин. Соратник вождя Анастас Микоян изначально поставил архитекторам задачу предусмотреть здесь лучший гастроном в городе.
Вокруг высотки лепились деревянные дома без всяких удобств. Когда-то здесь вековала деревня Кудрино, а неподалеку, там, где сейчас стоит здание СЭВ, была женская тюрьма. Мой путь до школы № 87, чью территорию сегодня занимает американское посольство, пролегал мимо этих домиков, тюрьмы и чугунных колонок с водой, которые заменяли собой водопровод. Возле них всегда суетились женщины. Они наполняли ведра и потом несли их на коромыслах домой, а вода выплескивалась на их длинные юбки. Окошки избушек зимой утеплялись ватой, политой для красоты сахарным сиропом и обсыпанной блестками, настриженными из конфетной бумаги...
Городская жизнь заканчивалась Садовым кольцом, дальше начиналась Красная Пресня. Выглядела она как деревня, куда некстати вплыли «пароходы» многоэтажек, которые тогда стали появляться в отдаленных частях города. Наша высотка среди этой полугородской, полудеревенской ткани Москвы в самом деле воспринималась невиданным дворцом.
Из окон квартиры вечером были видны редкие огоньки — света в городе тогда было мало. Зато на праздники, когда аэростаты поднимали в небо над Кремлем портреты Сталина и Ленина, ярко подсвеченные прожекторами, мне казалось, что я в сказке. Внизу, в огромной стилобатной части, располагалась кулинария, где делали вкуснейшие паштеты. Я свидетель того времени, когда черная икра в хрустальных вазочках лежала в гастрономе на витрине.
— Вы построили свои объекты возле этого дома, а также продлили Новый Арбат еще одним зданием. Что вы хотите сказать, возводя объекты возле тех, что построил ваш отец?
— Мне всегда хотелось, чтобы высотка на площади Восстания стояла в окружении, достойном ее самой, в первую очередь я мечтал переосмыслить сквер у дома. Но сделать это смог через много лет после того, как идея пришла мне в голову. Сейчас сквер играет абсолютно новую роль для города, имеет иное художественное звучание. Планировка 1953—1954 годов в целом сохранена, но появились новые детали: диагональные проходы, фонари, а в центре — фонтан, который построили мы с Александром Рукавишниковым. И сквер приобрел значение городской площади.
Из моих завершенных проектов здесь находятся офисно-торговый центр «Новинский пассаж» и небольшое здание «Мосэкономбанка». Оно должно было решить важную градостроительную задачу и закрепить угол планируемого Краснопресненского проспекта и Садового кольца. Проектируя пассаж, я долго мучал себя вопросом, цитировать ли приемы неоклассики или создавать что-то новое. И решил, что здание нужно сделать современным, оно не должно что-либо копировать. Тогда и был придуман этот первый в России атриум — такого крытого пространства до тех пор в Москве не было построено. Даже Гостиный Двор перекрывали гораздо позже.
Что касается Нового Арбата, то дом, который возведен по моему проекту в самом конце, стал естественным завершением улицы. Площадка пустовала много лет, пока мне не пришла идея построить там жилой дом. Теперь это законченная история.
Когда-то на меня сильное впечатление произвела надпись на памятнике Петру I у Михайловского замка в Санкт-Петербурге: «Прадеду правнук». Стоишь рядом и думаешь о преемственности, о благодарности детей отцам, о символах, в которые облечена эта благодарность. И то, что в Москве есть целая площадь, где главный объект, высотка, сделан отцом, а пространство вокруг сформировано сыном, — это моя благодарность отцу.
— Вы говорили, что ездили с ним на пленэр, рисовали. Вы пишете? Что?
— Да, я рисую, пишу маслом картины. Отец привил любовь к живописи. А кроме того, в мои времена все архитекторы обязательно рисовали, это развивает пространственное мышление, дает понимание композиции, взаимодействия форм, силуэта, цвета. Думая о новом проекте, его образ ты рисуешь, комбинируешь. Только так идет внутренняя работа над образом здания. Совсем другое качество мышления и другая степень свободы у такого архитектора. Но живопись — отдельная часть моего творчества. Недавно прошла моя выставка в Академии художеств, затем в Манеже. В последнее время уделяю этому больше времени. Моя супруга Елена стала настоящей музой, она вдохновляет брать кисть снова и снова. Я пишу пейзажи, натюрморты и, конечно, супругу. Собственно, она и была инициатором выставок, их организатором.
— Выходит, она не только муза, но и деловой партнер?
— Можно и так сказать. Елена ведет большую работу вместе со мной по организации как творческих мероприятий, выставок, так и деловых конференций с моим участием. Вы упоминали большой труд «Москва двух архитекторов» — помощь супруги в его издании была бесценной. Могу много рассказать о ее деловых качествах, но для меня она в первую очередь любимая женщина.
— А ваши дети пошли по какой стезе?
— Старший сын, Василий Церетели, сейчас занял пост президента Российской академии художеств. Он абсолютно творческий человек. Учился в США в Университете дизайна Parson School of Design и Высшей школе визуального искусства, которую окончил со степенью бакалавра изобразительных искусств. По возвращении в Москву стал исполнительным директором Московского музея современного искусства, основанного в 1999 году. Был комиссаром Министерства культуры Российской Федерации на Международных выставках в Венеции. Он художник, фотограф, участник многочисленных выставок. Мои дочери Мария и Анастасия не то чтобы пошли по моим стопам, но тоже творческие личности: Настя рисует и пишет стихи, Маша с головой в учебе — поступает сейчас в магистратуру ВШЭ. Горжусь ими.
