Знаменитый московский адрес — Серафимовича, 2, с легкой руки писателя Юрия Трифонова больше известный как «Дом на набережной», серый мрачный гигант, 11 этажей, 25 подъездов, 505 квартир…. В 1931 году он считался самым большим многоквартирным домом в Европе.
Имена жильцов всем известны: сын Сталина — Василий и дочь — Светлана Аллилуева, сын Дзержинского — Ян, маршал Жуков, маршалы Тухачевский и Баграмян, генерал Каманин, конструктор ракетно-космической техники Глушко, летчик и участник арктических экспедиций Михаил Водопьянов, хирург-онколог академик Николай Блохин, писатели Александр Серафимович, Юрий Трифонов и Михаил Шатров, поэт Демьян Бедный, а еще Артем Микоян, Алексей Косыгин, Никита Сергеевич Хрущев — все знаменитые имена перечислить невозможно, одних только мемориальных досок на здании 29... В одном из последних подъездов просторную квартиру и мастерскую занимала семья архитектора, спроектировавшего эту громадину, Бориса Михайловича Иофана. Жили они с женой на 11-м этаже, под крышей, и из их окон открывался впечатляющий вид на Кремль и на доживавший последние месяцы храм Христа Спасителя...
Семья Иофан на первый взгляд казалась вполне обычной советской ячейкой: Борис с Ольгой и их двое детей — тоже Ольга и Борис. Иногда особенно любопытные соседи могли расслышать, что дети называли отца «Боренька», из чего заключили, что он приходится ребятам не родным отцом, а отчимом. Жена Бориса Михайловича, Ольга Фабрициевна, отличалась породистой красотой и изысканными манерами: ее вежливость вошла во дворе в поговорку— «будьте так любезны», «благодарю», «кланяйтесь от меня» и прочие уже ставшие практически непривычными в Москве 30-х годов выражения не сходили у нее с уст. Поговаривали, что архитектор дома разговаривает с женой по-итальянски, это вызывало пересуды и удивление: ведь Ольга Иофан прекрасно владела русским языком. Супруги в самом деле не хотели, чтобы соседи, слишком подробно интересовавшиеся ими, были в курсе их личной жизни, и на то имелись основания...
До самого рассвета в квартире архитектора горит свет. Борис сидит, низко склонившись за чертежной доской, потом резко, в сердцах отбрасывает карандаш — не то! Вокруг — помощники и соавторы, они вместе месяцами бились над проектом, который должен стать главной постройкой в стране и, по замыслу Сталина, самой грандиозной в мире — гигантским, потрясающим воображение Дворцом Советов.
40-летнего Бориса Иофана назначили главным архитектором этого колосса, что, с одной стороны, разжигало в нем творческий огонь, с другой — напрочь лишало сна, из головы испарились все остальные мысли — остались только вспыхивающие зарницы идей, расчетов, фрагментов, набросков…. Жена Бориса Михайловича — Ольга, подвижная, энергичная, всегда улыбающаяся, до утра носила Бореньке в мастерскую свежесваренный кофе — без него он не мог работать, причем любил только кофе, сваренный женой. Присев в кресло и закинув ногу на ногу, Ольга дымила сигаретой наравне с мужчинами, Борис часто обращался к ней, и взгляд его делался мягким и ласковым, как у теленка.
— Оля, смотри, вот тут я решил сделать спиралеобразные террасы, ты одобряешь?
Коллеги тихонько посмеивались над манерой Иофана во всем искать одобрения жены, а он считал Ольгин вкус безупречным, и если она не одобрит спиралевидных террас, то их и не будет. Многие считали Иофана подкаблучником, жене он возразить не смел, зато среди товарищей демократии не терпел и высказывался резко, вспыхивая, повышал голос, в сердцах кидался ластиками, более крупными предметами швыряться в гневе не решался. Создавая проект Дворца Советов, Иофан в самом деле чувствовал себя творцом центра мироздания, пупа Вселенной, ни больше ни меньше.
Товарищ Сталин положил ему за этот проект непомерно большое жалованье, так решил Иофан. Взволнованно меряя комнату шагами, Борис все повторял жене, что это ведь не работа, а честь, зачем же за нее такие деньги платить? Он и так вознагражден доверием! Ольга соглашалась:
— Не нужны нам такие деньги, Боренька, у нас же все есть, а вокруг столько бедных людей, у меня сердце кровью обливается, когда вижу, как они живут. Откажись.
Всю ночь супруги сочиняли письмо товарищу Молотову: пожалуйста, урежьте вознаграждение втрое, это совершенно излишняя роскошь. По правде говоря, роскошью Иофаны считали и свою нынешнюю квартиру, и вообще все квартиры в доме на Серафимовича, где они окончательно поселились. А ведь этот первый остров коммунистического рая проектировал тоже Борис Михайлович, даже мебель во всех квартирах — они предоставлялись уже обставленными — сделана по эскизам Иофана: добротная, прочная, надежная, из мореного дуба. Конечно, пока среди двухэтажной мелкоты Замоскворечья, косых домишек, лепящихся друг к другу, словно грибы на пне, церквушек, колоколенок их дом смотрелся несколько тяжеловесно и даже как-то несуразно, но ведь в Москве затеяно великое социалистическое строительство, скоро таких домов будет много!
Здание на улице Серафимовича называлось Домом правительства, он быстро заселялся партийной элитой. Раньше переехавшие из Петрограда в новую столицу партруководители ютились в основном в Кремле — к 1928 году там проживало около 1300 человек; более 5 тысяч заслуженных революционеров теснились в гостиницах «Метрополь» и «Националь».
И вот наконец большинство оказались на отдельно взятом островке коммунизма и были потрясены. Просторные квартиры, под 4 метра потолки, а немецкие газовые плиты чего стоят! При том что вся Москва готовила на керосинках! Про отдельную ванную и наличие горячей воды и говорить нечего — это просто чудо какое-то! В кремлевских коридорах — темень, холод, а здесь светло, натоплено, росписи на потолках, выполненные мастерами из Эрмитажа; ну и, конечно, лифты! Дети Иофана — уже взрослые Ольга и Боря — катались на них по нескольку раз в день, да и сама Ольга Фабрициевна, как девчонка, бегала с ребятами — интересно! Им подниматься высоко, на 11-й этаж, а ехать можно только с лифтером, самим — ни-ни.
Чего только не было в доме — клуб имени Рыкова (нынешний Театр эстрады), магазин, столовая, детский сад, своя почта, телеграф, химчистка, прачечная, даже кинотеатр «Ударник»! По вечерам перед сеансом там обычно играл джаз-оркестр, и Ольгу частенько тянуло потанцевать. Борис не умел, стеснялся, но чтобы доставить жене удовольствие, изредка все-таки отправлялся с ней и оттаптывал жене ноги, по части танцев он был самым бестолковым учеником на свете. Но как танцевала она! Все засматривались… Иофан гордился и, глядя на разрумянившуюся оживленную жену, вспоминал, какое впечатление она произвела на него, когда он увидел Ольгу впервые.
…Шел 1916 год, Иофан тогда жил в Италии — работал над проектами монументального кладбища и ряда небольших вилл в средиземноморском духе в Нарни, что приблизительно в ста километрах от Рима. Знакомые посоветовали Иофану снять комнату с полупансионом на вилле, принадлежавшей некоей Ольге Сассо-Руффо, оказавшейся молодой красавицей с копной длинных каштановых волос, бесподобной гибкой фигурой и зелеными глазами, загорающимися, как у кошки, от воодушевления и энтузиазма. Ольгу считали странной, сумасбродкой, эмансипе. Полоснув по лицу нового постояльца заинтересованным взглядом, она немедленно пригласила его к своему столу. Борис смутился: они же не знакомы, только приветствиями обменялись.
— Герцогиня, ужин в столовой, — произнесла толстая строгая служанка в белоснежном переднике, кланяясь Ольге и делая какой-то неопределенный полупочтительный-полупрезрительный поклон в сторону Бориса. Ольга взорвалась:
— Не смейте называть меня при синьоре «герцогиня»!
— Слушаюсь, герцогиня, — покорно повторила толстуха и с достоинством удалилась.
У Бориса все внутри затрепетало: еще и герцогиня? Однако Ольга, словно оспаривая свой высокий титул, ассоциирующийся обычно с чопорностью и высокомерием, забросала архитектора вопросами, как самая обычная любопытная и не слишком сдержанная девушка. Особенное воодушевление вызвало у нее то, что гость из России.
— Я тоже из России, это и моя родина! — воскликнула красавица на чистейшем русском языке. До этого они разговаривали по-итальянски. В тот первый вечер знакомства у Бориса мелькнула мысль, что слишком общительная хозяйка не даст ему работать, а ведь на него как раз свалилось множество заказов: итальянцам нравились его проекты.
В воскресенье по утрам Борис наблюдал из окна, как на ярко-зеленом стриженом газоне Ольга в коротком белом платье, чуть прикрывавшем колени, с волосами, перетянутыми белой лентой, с кошачьей грацией играет в теннис. Зрелище настолько эстетичное, что у Иофана перехватывало дух. Потом кто-то из постояльцев шепнул ему, что герцогиня была чемпионкой Франции по теннису всего несколько лет назад — в 1912 году.
— Где вы научились так играть?
— Папа играл, и мама, — делая ударение на последнем слоге, улыбнулась Ольга. — Да вся семья. А вы играете?
Борис захлебнулся кофе и нервно смял в кулаке салфетку. Перед глазами встала тесная квартирка в Одессе, сутулый отец, поправлявший видавший виды мундир швейцара перед тусклым зеркалом, склонившаяся над шитьем седовласая мать; грубые крики извозчиков под окнами, и он, щуплый бледный еврейский мальчик, бредущий с холщовой сумкой через плечо в Одесское художественное училище — ему хотелось стать живописцем, но потом он передумает в пользу архитектуры. Семья Иофан не голодала, но отец берег каждую копейку: иначе как скопить сыновьям на образование? В уважающей себя еврейской семье образование — это главное, и Иофан-отец задирал нос перед соседями — его старший сын Дмитрий уже служил архитектором в Петербурге.
Слово за слово, и красавица хозяйка узнала о своем новом постояльце все или почти все. Внешне он тоже ей импонировал — хорошо сложен, с аккуратно зачесанными волосами и мягким ласковым взглядом. Продолжать образование в Италии Бориса сподвиг брат Дмитрий, он же и помог финансово. И вот теперь у Иофана уже позади учеба в Высшем институте изящных искусств Рима; ему самому до сих пор не верилось, что он стал настоящим архитектором, что здесь, в Италии, которая казалась Борису самой прекрасной и самой совершенной страной на свете, ему удалось многое спроектировать: жилые дома в Риме, лицей в Аквиле, школу в Калабрии, мемориальные сооружения на римском кладбище, больницу в Перудже, электростанцию в Тиволи. Искусство итальянских зодчих восхищало и вдохновляло его, и разве не чудо, что он сделался одним из них? Разговор коснулся живописи и архитектуры, и выяснилось, что Ольга великолепно разбирается в европейском искусстве; впрочем, полотна мастеров Возрождения, висевшие в ее доме, уже подсказали Борису, что у нее великолепный вкус.
Герцогиня сама вызвалась показать жильцу «непревзойденные», по ее словам, барочные ансамбли в окрестностях Рима и в Тоскане. Оба были молоды, обоим едва за тридцать, и эти незабываемые совместные поездки по самым красивым местам Италии непозволительно сблизили их. Кто может упрекнуть Бориса в том, что ему не удалось удержать на привязи свои чувства и он по-мальчишески влюбился в Ольгу Сассо-Руффо? Как может молодой человек сосредоточиться на чертежах, если в доме то и дело звучит низкий выразительный голос Ольги, а за окном среди левкоев и олеандров мелькает ее гибкий силуэт — девушка то играет в теннис, то читает в беседке, и из его окна виден краешек ее платья и шляпы, то носится с детьми по саду.
Вот это обстоятельство не лезло вообще ни в какие ворота: надо же, влюбился в герцогиню, у которой двое детей — малолетняя дочка Ольгетта и сынок Борис?! Детские крики, визг, возня и хохот часто оглашали виллу, их перебивал строгий голос няньки, однажды мяч попал в открытое окно Иофана, и дети испуганно спрятались за кустами, боясь нагоняя.
О муже и отце своих детей Ольга говорить не любила, но скрывать что-то тоже было не в ее характере. Тезку Иофана, Бориса Петровича Огарева — он живет в Париже — Ольга оставила. Между прочим, супруг был внучатым племянником Николая Огарева, друга Герцена. Ольга и Борис венчались в 1908 году в Санкт-Петербурге, потом у них родились дети, и молодые перебрались в Париж. Борис был полковником, служил в Пажеском корпусе его Императорского Величества, воевал на фронтах Первой мировой войны... Несмотря на то что он пошел по военной стезе, ему нравилось жить на широкую ногу, по-барски, с русской ленцой, с русским шиком, а Ольга никак не желала вписываться в этот уклад. И в конце концов они расстались, она переехала от мужа, забрав детей, сюда, на свою итальянскую виллу. Сейчас на современный лад сказали бы, что они не сошлись характерами. Конечно, можно было винить в этом Томмазо Кампанеллу, которого Ольга начиталась под воздействием одного из своих друзей. В принципе Огарев, если бы мог, с радостью привлек бы средневекового философа к ответу, потому что тот засорил прекрасную головку герцогини вздорными идеями об идеальном обществе, о всеобщем равенстве, справедливом и процветающем городе Солнца. Характер Ольги идеально соответствовал этим мечтам.
Старшая дочь итальянского герцога Фабрицио Сассо-Руффо и русской княжны Натальи Александровны Мещерской, Ольга с детства не походила на остальных детей. Вместо того чтобы лакомиться печеньем и сладостями, она тайком таскала их на конюшню и наотрез отказывалась учиться ездить верхом, уверяя, что «лошадкам больно». С девочкой не было никакого сладу! В 15 лет она все-таки осторожно взгромоздилась на самую норовистую лошадь, та прижала уши и пошла смирным шагом, ни разу не взбрыкнув. Если считать, что фея положила Ольге в колыбель чувство справедливости, то отмеряла его какой-то гигантской мерой, совершенно непропорциональной мерам других людей. Оленькины игрушки и украшения, подарки и книги немедленно оказывались разделенными поровну — «по справедливости» — между подругами, прислугой, дворовыми. Так же она поступала и теперь: Иофан был свидетелем того, как энергично она распределяла посылки с подарками в округе.
— Я мечтаю устроить здесь школу для бедных, — поделилась с Иофаном Ольга. — Предоставлю им жилье и сама буду учить, а плата будет совсем мизерная, чтобы родители могли осилить.
Однако подхватившая Ольгу и Бориса Иофана любовь готовила им совсем другое будущее. Встретившись, они больше не расставались. Борис оказался сговорчивым, покладистым, чутким и нежным; ее дети привязались к нему, и он искренне полюбил их.
За революциями в России наблюдали вместе из итальянского далека. Ольга познакомила Бориса со своими давними друзьями-социалистами Антонио Грамши и Пальмиро Тольятти. Романтично настроенные молодые люди не сомневались, что именно Россия станет той страной, о которой мечтал Кампанелла, что именно там будет построен город Солнца. Эти идеи вошли в сердце Ольги, Россия приходилась ей родиной — по крайней мере наполовину. На самом деле она выросла в Италии, мать Наталья Александровна Мещерская, выйдя за богатого венецианского герцога Сассо-Руффо, не слишком часто наведывалась в Россию.
Как причудливо переплела судьба нити, чтобы свести вместе, да еще и отправить в красную Россию этих двоих людей, в сущности принадлежавших разным планетам, — герцогиню Ольгу Сассо-Руффо и сына одесского швейцара Бориса Иофана. Как обычно, все решил случай.
В 1924 году в Италию приехал председатель Совнаркома Алексей Иванович Рыков с женой Ниной Семеновной. К этому моменту Иофан вместе с Ольгой уже вступили в Итальянскую компартию, поэтому именно Бориса через советское посольство попросили показать Рыковым Италию, взять над ними «шефство». Иофан переполошился: какая честь, ведь Рыков, второй человек в Советах после Ленина, здоровается с ним за руку, водит личную дружбу! Бывает, между четырьмя людьми вдруг вспыхивает горячая взаимная симпатия. Ольга, Борис, Алексей и Нина Рыковы, что называется, сошлись. Веселый остроумный Рыков, «человек-шутка», как звали его товарищи, веселиться любил и умел. Раздобыли балалайку, Алексей Иванович играл и пел народные русские и итальянские песни, не забывал и рассказывать о том, что делается в России — вековой закостеневший уклад взорван, все в движении, в бурлении, в переделке. И, между прочим, страна очень нуждается в архитекторах — ведь надо строить дома будущего, дворцы будущего, города будущего. Рыков соблазнил Иофана: обещал в Москве свое покровительство и полную творческую свободу. Не какие-то заурядные дома для богатеньких будет проектировать Иофан, а громады для новых людей, жителей города Солнца.
— Ты поедешь со мной? — это был главный и самый страшный вопрос в жизни Бориса Иофана, адресованный герцогине Сассо-Руффо. Он-то был готов ехать. Его не обременяла собственность, он был равнодушен к роскоши, единственное богатство — библиотеку, которую успел собрать за последние годы, недавно продал и деньги передал голодавшим в Поволжье детям. Ольга этот жест мужа одобрила.
Но в отличие от Иофана ей-то было что терять: титул, положение, родня… Родителей уже не было в живых, но оставались сестры, кузены, кузины, тетки, дядья... У них кровь застынет в жилах, когда узнают, что Ольга Сассо-Руффо связалась с безродным евреем из Одессы и добровольно отправилась с ним в большевистский ад. Впрочем, эксцентричность Оленьки им хорошо известна. Сколько было пересудов, когда она ушла от Огарева! Но там другое, а свою любовь к Иофану, единственную настоящую любовь в ее жизни, Ольга предавать не собиралась. Она едет с ним! Решено. Ее ждут трудности, неустроенность? Да разве сама она не презирала комфорт и богатство? Разве не считала, что можно всем этим пожертвовать во имя высокой цели? Зато ее дети будут жить в стране Солнца!
Иофан прибыл в Москву в 1924 году, Ольга с детьми — 16-летней Ольгеттой и 14-летним Борисом — годом позже; ей нужно было уладить дела. Ее дочь потом рассказывала, что, ступив на российскую территорию, мать сильно расчувствовалась, плакала и целовала землю.
Рыков сдержал обещание — у Иофана в Москве сразу появились заказы, сначала небольшие, а потом огромный, ответственный: вот этот Дом правительства на улице Серафимовича, где наконец-то Борис поселился с семьей. Внизу была столовая для жильцов, где за смешные деньги подавали сытные комплексные обеды, однако Ольге спускаться в общую столовую и вступать в бесконечные разговоры с соседями не нравилось; поэтому Иофаны наняли домработницу Домну Алексеевну, которая ежедневно варила по полтора ведра щей — накормить семью хозяина и всех его засидевшихся почти до утра коллег и друзей.
Борис целыми днями работал, и Ольге Фабрициевне — как на русский лад называли теперь жену Иофана — поначалу тоже хотелось быть полезной. Как-никак ее образование может пригодиться новой власти, она, помимо всего прочего, свободно владела четырьмя иностранными языками. Друзья помогли устроиться в НКВД то ли лаборанткой, то ли секретаршей — она сама так толком и не поняла своих обязанностей. Сослуживцы все как один были какие-то задерганные, затравленные. Все за всеми следили, писали кляузы и жалобы начальству. Ее соседка по столу Валентина как-то на всякий случай сообщила наверх, что у «Ольги Иофан всегда недовольное выражение лица». Ольгу однажды вызвали на ковер и спросили: а чем она, собственно, недовольна?
Словом, служба на благо народа оказалась не по герцогине. Она засела дома, чтобы обеспечить «Бореньке» условия работы. Помогала, чем могла, переводила статьи из западных журналов об архитектуре, советовала, вникала и поддерживала абсолютно во всем, что бы он ни делал. Много лет спустя рассказала дочери, что упрекнула Бориса единственный раз в жизни — за то, что одобрил снос храма Христа Спасителя: ведь пресловутый Дворец Советов собирались возвести именно на этом месте.
— Это не я решил, — буркнул Борис. — Я хотел на Китай-городе строить. Но с другой стороны, сама посуди — архитектура у этого храма казенная, сухая, бездушная, какое-то купеческое капище!
У Бориса от волнения заходил кадык, Ольга вздохнула и сменила тему разговора; в конце концов это ведь он гений, а ее дело — во всем ему помогать. Однажды Ольге довелось проходить мимо храма, который как раз разрушали, крушили, растаскивали на части, а он не хотел сдаваться. Снаружи красовался плакат: «Вместо очага дурмана — Дворец».
Ольга увидела, как через широко распахнутые двери рабочие выволакивают мраморные статуи с петлями на шее и сбрасывают с высоты на землю! Зрелище поразило ее до глубины души, домой она пришла в слезах.
— Боренька, там ангелы в грязи и крылья…
Иофану было не до этого. Вроде бы его утвердили руководителем грандиозного проекта Дворца Советов, вроде бы его эскизы понравились наверху больше всего, но вдруг навязывают соавторов — архитекторов В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейха. У каждого свое мнение, и договориться, вернее, перекричать друг друга троим творцам было непросто. Частенько по ночам Ольга заставала разгоряченных разгневанных мужчин, измученных работой, бессонницей, которых душили сроками и спешкой, и они были готовы уже пустить в ход кулаки вместо аргументов. У Бориса глаза красные, а голос тихий, шелестящий — это значит, он на последнем издыхании, и ему бы не кофе, а успокоительных капель.
— Уберите отсюда эту женщину! Почему она во все вмешивается! — сорвался однажды академик Щуко, и Ольга испуганно замерла. Иофан подскочил к коллеге и, взяв его за галстук, прошипел:
— Извиняйся, быстро!
Никакого творческого удовольствия от работы над главной постройкой страны Иофан давно не испытывал. Его лишили инициативы. Ежедневно сверху поступали все новые указания, противоречащие предыдущим: «В высоте, в верхних ярусах, Дворец должен быть круглым, а не прямоугольным, — и этим отличаться от обычных дворцовых зданий. И выше. 415 метров, не меньше». «Верхнюю часть Дворца завершить скульптурой Ленина величиной 50, нет, 75 метров с тем, чтобы Дворец Советов представлял вид пьедестала для фигуры вождя».
У Иофана потух взгляд, опустились руки, он не знал, как угодить, боялся попасть впросак. В дикой ярости он рвал чертежи, нервничал, курил, отмалчивался, и Ольга боялась задавать мужу вопросы. Она уже смутно догадывалась о роли Бориса в советском строительстве, гнала от себя эту крамолу, но догадка прилипла крепко: Иофан был рабом, и никаких прав, никакой творческой свободы у него нет. Понял ли он это сам или все еще пребывает в прекраснодушных иллюзиях? Вполне возможно, что супруги никогда не говорили об этом.
Тем временем вопросов возникало все больше, все сильнее росло удивление от происходящего вокруг. Почему теряет посты их добрый знакомый Алексей Иванович Рыков? От председателя Совнаркома его уже понизили до наркома почт и телеграфов. Ходили слухи, что Сталин им недоволен, считает предателем.
А ведь первые годы в Москве Иофаны и Рыковы дружили семьями, ездили друг к другу в гости, наведывались в кремлевскую квартиру Рыковых и на дачу в Валуево. В октябре 1936 года Алексея Ивановича внезапно лишили служебной квартиры в Кремле, его семья переехала в дом на Серафимовича, став соседями Иофанов. Борис помогал Рыковым таскать наверх ящики с книгами — их было огромное количество — среди прочего архивы ранних лет Совнаркома; эти ящики долго так и стояли в конце длинного общего коридора, никем не востребованные и никому не нужные. Нина Семеновна Рыкова часто забегала к Ольге, все радовалась, что будет теперь готовить на газовой плите, а не на электроплитке, обложенной кирпичами, как в Кремле. А вот Алексей Иванович стал на себя не похож. Встречая его во дворе, серого, понурого, постаревшего, Ольга видела, что ему явно хочется поскорее незаметно проскользнуть мимо. Ольга просто окаменела, когда однажды Нина Рыкова не выдержала и, разрыдавшись, призналась:
— Алексей-то мой застрелиться хочет, говорит, хуже не будет, все равно его убьют.
Вечером Ольга шепотом осторожно спросила мужа:
— Что там с Рыковым? Почему им недовольны?
Борис отложил вилку, отер губы салфеткой:
— А что, Оленька, ты все-таки думаешь по поводу колоннады?..
Иофан не хотел ничего знать, никакой «грязи», никаких подробностей, хотел лишь служить искусству, эстетике. Да, был вхож на самый верх, его несколько раз принимал сам товарищ Сталин, он заседал в одном кабинете и с Ежовым, и с Ягодой, но обсуждал с ними архитектуру, а не политику. И, судя по всему, по-прежнему оставался романтиком и верил в справедливость.
Однако Ольга при всем желании не могла запретить глазам видеть, а ушам слышать. 27 февраля 1937 года ярко вспыхнули ночью все окна квартиры Рыкова и горели до утра. Сначала исчез Рыков, потом его жена Нина и дочь Наталья. Больше Иофаны никогда не видели своих старых «итальянских» друзей. Через год — 28 февраля 1938 года — газета «Правда» написала, что Рыков, Бухарин, Крестинский и другие лидеры правотроцкистского блока являются «подлейшими предателями родины, шпионами, человеческим отребьем, для которого нет места на земном шаре среди честных людей».
Уже все знали, что Рыкова расстреляли, а его семью отправили в лагерь. Вообще в коммунистическом раю, в этом стоящем на набережной доме-гиганте Иофана стало твориться что-то страшное. Почти каждую ночь шелестели шины подъезжавшей машины, раздавались громкие шаги на лестнице, вспыхивали окна, и все больше квартир опечатывалось красными сургучными печатями, что означало — всех жильцов арестовали.
Обстановка становилась все более гнетущей, росла всеобщая подозрительность, слежка, слухи о потайных комнатах, из которых осуществлялась прослушка; соседи исчезали на глазах сначала десятками, потом счет пошел на сотни: Чубарь, Блюхер, Тухачевский, Корк, Кутяков... Показать мужу степень своего растущего ужаса Ольга не могла — он должен работать. Борису Михайловичу доверили очередной ошеломительный проект — павильон СССР на Всемирной выставке в Париже! Он должен был работать в сотворчестве с Верой Мухиной, создававшей по эскизу Иофана гигантскую статую «Рабочий и колхозница», украшающую сегодня Северный вход ВДНХ.
Весной 1937 года Борис отправился возводить советский павильон в Париж, а Ольга вздрагивала от каждого звонка в дверь. В который раз приходила портниха, жившая в их подъезде. Ее назойливость бесконечно досаждала. «Не решились пока на новый наряд, Ольга Фабрициевна? — с улыбкой спрашивала женщина. — Ваш супруг часто на партийные приемы ходит, так и вам бы приодеться!»
Ольга знала, что когда-то Светлана Ломакина одевала царскую семью. Почему она повадилась к Ольге, пронюхала что-то про ее родственников?
— Спасибо, — сухо отзывалась Ольга. — У меня достаточно нарядов.
Четыре платья — вот и все ее туалеты, если уж говорить правду. У них и тапочек-то лишних нет, они живут скромно из принципа — ведь собственность растит эгоизм. Но зачем повадилась к ней гражданка Ломакина? Ольге мучительно было ее видеть, потому что память начинала раскручивать непрошеные воспоминания. А сколько душевных сил положено на то, чтобы отогнать их! Прошлое казалось призрачным, но лучше бы оно исчезло совсем, чтобы и туманные образы перестали тревожить ее. Портниха царской семьи… А ведь родная сестра Ольги — Елизавета, или Эльза, как ее называли родные, еще в 1918 году вышла замуж за Андрея Романова, старшего сына великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны. Десятки лет Ольга не видела сестру, отношения разорваны, но иногда душа рвалась к ней, жившей в Лондоне; или к другой сестре — Марусе, еше в далеком1902 году ставшей женой морского атташе в Риме барона Петра Георгиевича Врангеля. Маруся жила в Париже, там же, где сейчас находился Борис, разумеется, они не встретятся, да и зачем? Сестры были на свободе, зато Ольга со своей семьей оказалась в ловушке, теперь ей это стало окончательно ясно.
Этот дом, с такими светлыми идеалистическими устремлениями построенный ее мужем, сделался тюрьмой, откуда никуда не сбежать, разве что… Ольга не хотела знать, что происходит с соседями, но все равно становилось известно, что, пытаясь избежать ареста, люди выбрасывались из окон, вешались, травились газом.
Борис со Всемирной выставки вернулся счастливый: ему аплодировал весь Париж, французские газеты превозносили советскую экспозицию и пестрели фотографиями Иофана и Мухиной. Это был настоящий мировой триумф. Ольга силилась улыбаться, как обычно, ей хотелось поддержать мужа, разделить его гордость. Ведь и павильон, и скульптура признаны самыми грандиозными, передающими всю мощь страны Солнца…
А вскоре кто-то из соседей шепнул Ольге, что Иофан «в расстрельных списках». И Ольга заметалась. Душу рвала на части мысль, что это она подвела Бореньку под монастырь. И своих детей. К чему же мог придраться Берия, составлявший списки? Не к Иофану же, хоть и еврею, но практически пролетарию; наверняка камень преткновения — она, вернее, ее прошлое. Уничтожала его, стирала, писала в анкетах, что родилась в Курске, сочинила себе пролетарскую биографию, ни словом никогда не обмолвилась ни о сестрах, ни о родственниках, ее дети поступили в самые скромные вузы, Ольгетта работала инженером, Боря — авиационным техником. У дочери в 1932 году родился сын Сергей. Что с ними со всеми будет? Сказать Борису? И что? Куда они убегут? Никуда. Значит, что остается? Полагаться на судьбу.
Весной 1938 года в квартире Иофанов раздался резкий ночной звонок, и вся семья окаменела от ужаса. Ольга вскочила, бросилась к дверям… За дверью стояли они — серые люди в штатском, воплощение ее кошмаров.
— Что вам нужно? — залепетала Ольга. — Это квартира знаменитого архитектора Бориса Михайловича Иофана. Он…
— Иофана? — переспросил высокий. — Извините, гражданочка, мы ошиблись.
Ольга Фабрициевна потом признается: она уверена — ее любовь к Бореньке сотворила чудо, потому что была очень сильна. Сталин вычеркивал Иофана из «расстрельных списков», представляемых Берией, и раз, и другой, и семья архитектора стала чуть ли не единственной, кого не тронули на этом трагическом, гибнущем острове — «Доме на набережной».
…Жизнь продолжалась... Но в ту незабываемую ночь судьбу Иофана словно столкнули с зенита. Никогда не построят его мечту — Дворец Советов: вбухают миллионы в грандиозную стройку, а потом... разберут для нужд начавшейся войны. Послевоенный амбициозный проект МГУ на Воробьевых горах, входящий в план построения семи высоток в Москве, в последний момент у Иофана отберут и отдадут архитектору Льву Рудневу. Тот построит здание практически по чертежам Иофана, но слава достанется вовсе не Борису Михайловичу.
И снова поддержала жена, найдя единственно правильные слова: «Все равно ты уже вошел в историю, Боренька, и статья о тебе в «Советской энциклопедии» есть!» Возможно, если бы не Ольга, он погрузился бы в отчаяние, но во многом благодаря ей этого не случилось. В 50-е годы Иофан продолжал много работать, занимался со студентами и учениками. Сталинская премия, звание народного архитектора СССР значили для него много: жизнь прожита не зря. Часто он задавался вопросом:
— Оленька, я оправдал твои ожидания?
Но у бывшей герцогини не было ожиданий, она жила любовью, и эта любовь не угасла до самой ее смерти. Уже больная, на смертном одре, она просила дочь Ольгетту «заботиться о Бореньке, не бросать его». После смерти Ольги Фабрициевны в 1961 году у нее на сердце обнаружили 16 рубцов — то есть 16 перенесенных микроинфарктов!
Борис Иофан пережил жену на целых 15 лет и умер 11 марта 1976 года за чертежной доской санатория «Барвиха», который сам же когда-то проектировал...
