Всякий знает в Санкт-Петербурге знаменитое светло-желтое здание с двойными колоннами на улице зодчего Росси, в нем находится старейшая хореографическая школа страны, основанная еще Анной Иоанновной в 1738 году. Сегодня это Академия русского балета имени Агриппины Яковлевны Вагановой, великого балетного педагога, той, которая сохранила традицию классического танца от посягательств большевиков и воспитала несколько поколений выдающихся русских балерин, в том числе Марину Семенову и Галину Уланову.
Ваганова стала знаменитой вопреки всему: природа отказала ей в идеальных балетных данных, ее фигуру считали неизящной, над ней смеялись, унижали, выкинули из театра, но сладить с этой женщиной, вбившей себе в голову, что она рождена для балета, было не так просто.
…Конец 1902 года. Санкт-Петербург. Стоявшая на сцене «у воды» танцовщица Агриппина Ваганова обратила внимание на незнакомого мужчину во втором ряду, старательно наводившего на нее бинокль. В зале Мариинского театра всегда находились мужчины, которые не за танцем следили и даже не за солистками, а поочередно и с пристрастием рассматривали кордебалетных. Для последних, особенно таких озорных и независимых, как Грушенька, тоже особым удовольствием было во время 10-минутного стояния в одной и той же позе переглядываться с сидевшими близко к сцене поклонниками. Не так давно театральное начальство в очередной раз выписало ей за это штраф, изъяв чувствительную сумму из ее невеликого оклада — 600 рублей в год. Госпожа Ваганова позволила себе несколько раз прямо со сцены подмигнуть офицеру Туровцеву. Это означало, что да, она готова поехать с ним после спектакля в ресторан; наверняка он повезет ее на Черную речку в «Самарканд», а там божественная баранина в айвовом соусе и лучшие в городе расстегаи! Ради другого поклонника Ваганова самовольно укоротила булавками свою сценическую тюнику, чтобы показать ножки! Вышел очередной скандал с очередным выговором.
Да что же это за господин в летах, сейчас не сводящий с нее глаз? Интересно, хватит у него смелости зайти за кулисы? На вид он очень даже представительный, а вот Туровцев хоть молодой и симпатичный, но в целом легкомысленный и ветреный молодой человек. Грушенька, по правде говоря, уже устала от скоротечных романов, от быстро сменявшихся поклонников, от ярких, пустых, ни к чему не ведущих комплиментов. Если бы нашлась достойная партия, ей-богу, она вышла бы замуж, ей ведь уже 25 лет. Да нет, ерунда все это! Главное для нее — не замуж, главное — танцевать, вот ее настоящая мечта: стать солисткой, а не торчать среди толпы этих бездарных серых мышек.
Ведь в отличие от окружавших ее товарок Груша окончила хореографическое училище с похвальным листом, на выпускном экзамене получила 11 баллов из 12, ее заметили, но каким разочарованием стал Мариинский театр, куда ее определили танцевать! Ее на годы забыли в кордебалете только потому, что она не была миленькой и хорошенькой куколкой, каких любил главный балетмейстер «Мариинки» — Мариус Петипа. У Груши Вагановой решительные крупные черты, славянской ее внешность не назовешь, ведь ее отец, Акоп Ваганов, был родом из персидских армян. Говорили, что ее лицо не поддается гриму, на нем не нарисуешь трогательного романтического выражения. Да и фигура подкачала. Вечное тайное огорчение Груши — ее фигура. Слишком мускулистые и крепкие ноги, словно тяготеющие к земле, широковатые плечи, не особенно изящные жесткие руки, им недоставало природной плавности. Зато — тонкая талия, красивые огромные серо-зеленые глаза, да и не только это! Грушенька чуть ли не лучше всех в ее классе, а сейчас — в театре владела техникой классического танца; зная все свои недостатки, занималась в училище до изнеможения, до седьмого пота. Мало кто из педагогов, разве что Екатерина Оттовна Вазем, подробно раскладывал сложные танцевальные па на элементы, так Груша делала это сама и добилась того, что даже такое сложное движение, как большой прыжок, она научилась выполнять безупречно, практически без разбега, открыв для себя его секрет. Однако никто в театре не желал этого замечать. Дебют Вагановой на сцене «Мариинки» лучше не вспоминать; пришлось держать в узде лицо и язык, когда ей объявили, что займут в спектакле «Млада» в качестве 56-й тени! Матери и сестрам — отец к тому времени уже умер — Груша даже не упомянула про свой позор — стыдно! Молча, сжав губы, терпела грим, пуговичка на танцевальном платье оторвалась под ее раздраженными нетерпеливыми пальцами, а уже по дороге на сцену, бегом спускаясь по лестнице, Груша споткнулась и, потеряв равновесие, упала и ударилась затылком о мрамор ступеней так, что искры из глаз посыпались. 56-я тень еле стояла позади всех, голова болела и кружилась, подташнивало, тяжело было находиться в застывшей позе с натянутой, как струна, спиной… Разве об этом она мечтала с 10 лет, с тех самых пор, как ее, бледную некрасивую худышку, дочку капельдинера «Мариинки», бывшего унтер-офицера в отставке Акопа Ваганова, приняли в балетное училище? Родителями Груши руководил простой расчет: три дочери, Груша младшая, они очень бедны, еле сводят концы с концами, а интернат училища брал воспитанниц на полный пансион и даже оставлял на летние каникулы, если родители того желали. Грушенька была единственной в классе, кого никогда не забирали домой на летние месяцы, и соученицы дразнили ее «бездомной», что было очень обидно и больно. Вообще отец не раз повторял своей младшей дочери, что вовсе не ради будущей славы отдали ее в балет: даже если всю жизнь она простоит «у воды», то по крайней мере сумеет прокормиться жалованьем танцовщицы.
Не тут-то было. Груша возненавидела кордебалет, считая его унизительным для себя, и постоянно являлась незваной в репетиционный класс солисток — Карсавиной, Павловой, Преображенской. Ее пытались выставить за дверь, но упорная и дерзкая Ваганова все равно возвращалась, становилась в угол и упрямо повторяла с примами все движения, заучивая неизвестно зачем сольные партии.
Если педагог, например, Петипа, мог смотреть сквозь пальцы на недочеты своих любимиц, то Груша молчать не умела и часто позволяла себе язвительные замечания — мол, Анна Павлова танцует на согнутых коленях! На нее шипели, ее недолюбливали, но такой уж был характер у Грушеньки Вагановой.
Груша очнулась. Балет «Капризы бабочки» как-то незаметно подошел к концу. Пора было идти на поклон. Кланяясь, она видела, что тот самый седой господин, которого она приметила в начале спектакля, с энтузиазмом хлопал, не сводя глаз именно с нее.
Как она и думала, он явился за кулисы с огромным букетом белых роз — и прямиком к Груше:
— Вы мне больше всех понравились, я не сводил с вас глаз…
А он ничего, в возрасте, конечно, раза в два ее старше, но высокий, подтянутый, красивое лицо, темные глаза, ухоженные руки, наверняка из благородных.
— Вам понравилось, что я от скуки ниже всех держала руку? — усмехнулась Груша, без стеснения разглядывая его. — Мне еще за это влетит. «Ну какая же бабочка из госпожи Вагановой?» — передразнила она картавую манеру Петипа.
— Так вы представляли бабочку? — заулыбался седой господин.
— Двадцать четвертую, — мрачно сообщила Груша. — Наверняка больше походила на сонную муху.
— Вы очаровательны, — заметил он, с явным восторгом глядя на нее. — И молоды. У вас все впереди.
Он представился Груше, и в первый раз она запомнила только имя: Андрей Александрович Померанцев. А кто он, что — сразу забыла. В общей артистической для кордебалетных другие танцовщицы с завистью смотрели, как Груша облачается в новое модное платье — вот уж кто обожал наряды и тратил на них большую часть жалованья!
— Опять кутить? Не надоело? — пренебрежительно фыркнула Соня Репина.
А с чего бы это Грушеньке надоело? В петербургских ресторанах, куда возили ее поклонники, и частенько на собственных экипажах, а не на извозчике, поздними вечерами самое веселье; она уже наизусть знала их все: у «Донона» и «Контана» на Мойке подают изумительные трюфели и куропатку в сметане, на Каменностровском в «Аквариуме» — отменную рыбу, но лучше всего в «Самарканде» на Черной речке. Сегодняшний вечер уже обещан ее верному поклоннику — богатому чиновнику Гавриле Гавриловичу Ворожбиту, он и повезет ее в «Самарканд», а там шумно, дымно, злачно и весело, поет цыганский хор, который Груша обожала; после пары бокалов шампанского она, скинув туфли, будет там плясать, раз уж тут, в театре, нельзя! Там ей будут оглушительно аплодировать и требовать еще и еще. Вот где она пока солистка! Постные кордебалетные на утреннем классе у станка стоят зеленые, невыспавшиеся, хотя и всю ночь спали, а Груша, приехавшая домой к пяти утра, бодра и полна сил. Подруги считали ее влюбчивой, но это неправда. По-настоящему влюбиться Груше пока так и не удавалось, никто еще не задел ее сердца.
В начале 1900 года ей показалось, что она увлеклась балетмейстером Николаем Легатом, но тот не нашел ничего лучше, как на гастролях в Сорренто, интимно склонившись к ее трепещущему от предвкушения уху, признаться в любви… к другой женщине.
Тем временем Андрей Александрович Померанцев, новый поклонник Груши Вагановой, с некоторых пор стал наведываться в «Мариинку» все чаще, и всю первую половину 1903 года она практически исключительно с ним разъезжала по ресторанам, обнаружив, что он предпочитает дорогие солидные заведения. К тому моменту, как они стали любовниками, она уже знала, что Андрей Александрович был членом правления какого-то там серьезного Екатеринославского строительного общества, отставным подполковником путейской службы — все это мало о чем ей говорило, зато Груша отлично чувствовала, что он в самом деле из старинной дворянской петербургской семьи, безукоризненно воспитан и образован, знает литературу, музыку, искусство и, конечно, балет. Они были страшно несхожи характерами, но, видимо, потому и сошлись: она — взрывная, вспыльчивая, а он — мягкий, уравновешенный и очень добрый. Ей льстило, что он ее баловал, ублажал, забрасывал подарками и совершенно не жалел денег на ее удовольствия — дарил меха и драгоценности, нанял для нее прислугу, чтобы его Грушенька могла заниматься только любимым делом.
Однажды госпожа Ваганова получила очередной выговор за то, что прикрепила подаренную щедрым Померанцевым бриллиантовую брошь к головному убору своего персонажа — ей так хотелось шикануть перед подругами! Тогдашние танцовщицы, и особенно солистки, конечно, одевались очень дорого, шили наряды у знаменитых петербургских, а то и парижских портных и старались перещеголять друг друга обновками. Известная модница Тамара Карсавина просто онемела, увидев у Груши эту брошь, и ее откровенно завистливый взгляд вознаградил Ваганову за те годы унижения в интернате, когда всем детям родители приносили на свидания сладости и лакомства, а Грушеньке отец и мать совали в руки кулечек с дешевыми маковыми сушками; как стыдно ей было с этим кулечком возвращаться назад; приходилось иногда с кулаками набрасываться на обидчиков, язвительно пристававших:
— Ну-ка, угости нас своими конфетами!
Наконец-то чуть-чуть сдвинулось дело и с ролями: Ваганову заметили, даже у Петипа открылись глаза на то, что, оказывается, у «несносной госпожи Вагановой» неизвестно откуда взялась «почти безупречная техника», и ее понемногу стали задействовать не только в качестве сильфид, бабочек и теней. В 1902 году она исполнила партию одной из кукол — китаянки — в балете Николая Легата «Фея кукол».
Фею, разумеется, танцевала Кшесинская, но самолюбие Вагановой было удовлетворено тем, что таких же кукол, как она, танцевали и другие солистки театра — Павлова, Трефилова, Преображенская. Что-то начало сдвигаться в ее судьбе с мертвой точки, главное — не останавливаться, трудиться, работать… Теперь Ваганова занималась по восемь часов в день и вдруг в апреле 1903 года, репетируя большие вращения, она потеряла сознание и с грохотом рухнула на пол.
«Ваганова беременна» — вскоре эта новость молниеносно распространилась по театру. Наверное, никакое другое известие не могло огорошить больше саму Агриппину, ведь когда ей было всего 18 лет, доктор сказал, что у нее по каким-то причинам не может быть детей; она и думать об этом забыла, потому что какие же мечты о детях у балетной? Им нельзя терять драгоценное время, их век и так короток, считай, как у бабочки. Груша металась в отчаянии, не зная, что же ей делать. Если она будет рожать — все, на карьере придется поставить крест, скорее всего в театр ей больше никогда не вернуться, а если все же она возвратится, то только для того, чтобы снова блистать в роли 56-й тени. Андрей Александрович жениться на ней не может; еще в самом начале их связи он, как честный человек, не стал скрывать, что женат и у него растет сын. Тогда ее это совершенно не заботило, но какое же решение принять сейчас?
...— У тебя будет сын, жизнь проживет не здесь, а ты…
— Про меня не надо! — рявкнула Груша. Она уже пожалела, что пришла сюда, в эту обшарпанную квартиру с ветхими занавесками в цветочек, едва прикрывавшими колодец двора, там вовсю барабанил дождь. Понесла же ее нелегкая к тетке Сони Репиной, гадавшей на кофейной гуще. Еще девчонками, ученицами училища, иногда заглядывали они сюда из любопытства, Груша наблюдала, как ее подружкам гадают, но сама никогда этого не делала. Не все ли равно, что там бормочет старуха, она и так уже знала, что не посмеет избавиться от ребенка; может, ничего не сложится у нее больше в жизни, а ребенок будет.
Александр родился 13 января 1904 года. В свидетельстве о крещении мальчика записано, что Андрей Померанцев «усыновил Александра, рожденного вне брака от девицы Агриппины Вагановой».
Каким-то образом в неприкаянном сердце Груши поселились домашнее счастье и умиротворенность. Кто бы мог подумать, что из нее, непослушной и дерзкой, получится жена, что ее привязанность к Андрею Александровичу — она говорила ему «ты», но звала по имени-отчеству — будет день ото дня крепнуть, что они будут жить душа в душу? В конце концов он ушел от жены, впрочем, регулярно навещая и помогая ей и сыну, поселился с Грушей и маленьким Шуриком. Никогда Ваганова не пожалела о сделанном ею выборе, но по ночам навязчиво снился театр, сцена, чудилось, будто она танцует во всех партиях сразу, они смешиваются друг с другом, путаются — так же, как заплетаются ее отвыкшие от ежедневных упражнений ноги. Однажды встав к заплакавшему ребенку после очередного такого сна в пять утра, Груша так больше и не смогла заснуть, вместо этого она ухватилась за перекладину детской кроватки, как за балетный станок, и принялась яростно упражняться. Батман жете, деми плие, батман жете… Боже, ноги одеревенели, бревна, а не ноги, пятая позиция утратила выворотность и четкость линий, шаг стал меньше!
Да ее не возьмут и в 5-й класс училища! Неужели она впрямь решила похоронить свой талант? А ведь чувствует его в себе, знает! В восемь утра в детскую вошла нянька и увидела взмыленную, неодетую и нечесаную барыню, севшую на шпагат, и с любопытством глазеющего на нее ребенка.
…Ее все-таки взяли обратно театр, более того, ей присвоили сначала статус корифейки, потом — второй танцовщицы, и сам влиятельный балетный критик Аким Волынский назвал Агриппину Ваганову «царицей вариаций» после блистательного исполнения ею сольных танцев в «Копелии». Но она-то ведь мечтала о звании балерины, а его дают только первым солисткам. Случится ли это вообще когда-нибудь? Ведь годы бегут...
Постепенно энтузиазм Вагановой угасал, а характер портился. Доставалось и мужу, и сыну, потому что Груша могла сорваться и начать кричать, в приступе ярости пошвырять на пол предметы, перебила в доме несколько сервизов, а уж как несносна бывала на репетициях! Видя растущее отчаяние жены, Андрей Александрович предлагал все: купить ей загородное поместье, дом на юге Франции, сделать что угодно, чтобы она наконец перестала упираться и бросила балет. Разве нельзя быть просто счастливой? Ведь она обожает гостей, они станут чаще устраивать приемы, в конце концов, у них растет сын...
— Я родилась для балета, — упрямо твердила Груша, сама уже не зная, верит ли она в это.
— Люди иногда ошибаются в призвании, — со вздохом возражал Андрей Александрович. — Как иногда ошибаются с женитьбой.
Померанцев всегда скрывал от Груши, как тяжело ему было расстаться с первой семьей, ведь там тоже рос сын, и отец любил его. Законная жена Наталья никак не могла смириться с тем, что он ушел к танцовщице — незнатной, толком необразованной, дрыгающей ногами в кордебалете. Жена цеплялась за Андрея Александровича, рыдала, устраивала сцены, грозилась запретить видеться с сыном — в общем, превратила его жизнь в ад. А тут еще Груша с ее упрямством! Встает каждый день в шесть утра, из театра возвращается за полночь, желчная, раздраженная, держит его в столовой чуть не до утра — ей надо в лицах показать ему все ошибки и просчеты соперниц, только тогда она остывает и как-то успокаивается. Но Андрей Александрович любил ее, она ведь на самом деле была чудесная, добрая. Когда внезапно умерла ее старшая сестра, Груша немедленно сорвалась — срочно забирать двух осиротевших племянников — Лелю и Сережу, отдала им лучшую комнату в их квартире, баловала, любила. В редкие выходные таскала детей в зоопарк или в цирк, в антракте устраивала свое шоу: подражала движениям животных — тигров, слонов, жирафов; детей вокруг себя собирала уйму, они не хотели отлипать от нее. И на отдыхе в Ницце Груша могла танцевать прямо на пляже, когда бывала в хорошем расположении духа, — под свой собственный свист! А свистела она феноменально, у нее был абсолютный слух. Вокруг собиралась живописная толпа отдыхающих: кто в сарафане, кто в летнем платье, кто в купальном костюме, ей оглушительно хлопали, кричали «бис». Андрей Александрович гордился ею, в ней и правда была искра божья, он чувствовал это.
13 ноября 1914 года в «Мариинке» давали любимые балеты Вагановой — «Жизель» и «Шопениану» с Тамарой Карсавиной в главных ролях. Груша, не занятая в спектакле, посмотрела из-за кулис первый акт, по привычке отметила все недочеты Тамары и отправилась к себе в уборную, чтобы уже собираться домой: Андрей Александрович немного прихворнул и будет счастлив ее раннему возвращению. Груша уже надевала сапожки, когда к ней без стука ворвался взволнованный Петр Владимиров, молодой танцовщик, который был партнером Карсавиной.
— Груша, выручайте, умоляю! Тамара неловко приземлилась, подвернула ногу. Только вы сможете заменить! И Легат согласен…
Наконец Груша уразумела, в чем дело: ее просят, то есть умоляют, станцевать сольную партию в «Шопениане» вместо Карсавиной! Внутри у нее все заволновалось, затрепетало, она уже начала развязывать дрожащими пальцами шарфик, но постаралась не показать радости. Вздернула густые темные брови:
— Но почему я? Я не солистка!
Но рядом с Владимировым уже возникла коренастая фигура Легата:
— Груша, не ломайся, только ты знаешь партию и сможешь без репетиции…
Только она знает партию? Еще бы, она ведь добровольно, непрошеной и незваной посещала все репетиционные классы солистов! Руки дрожали, щеки пылали, пока она переодевалась в сценическое платье Карсавиной и костюмерша наспех прилаживала корсаж к фигуре Груши. Господи, а если она что-нибудь забудет? Вальс там очень трудный. Ведь без подготовки… Страшно-то как! Но ведь она всю жизнь об этом мечтала.
Опомнилась Ваганова уже на поклонах. С залом творилось настоящее безумие — он взорвался от аплодисментов и восторженных криков. Да кто же это несет на сцену такие огромные знакомые корзины роз? Ведь Андрей Александрович дома, болеет. Но оказалось, ему сообщили, и он, несмотря на высокую температуру, пришел. Вот он стоит во втором ряду, подтянутый, в безупречном темном костюме, Груша наконец заметила его. Да он плачет! Милый Андрей Александрович…
Всего несколько раз в жизни Вагановой повторилось еще это счастье — быть первой солисткой. Несмотря на очевидный успех, дирекция не спешила отдавать ей заглавные партии, не помогали ни восторженные отзывы критики, ни личные выпады в адрес директора театра Теляковского, что он «зажимает» замечательную, самобытную танцовщицу.
На дягилевские Русские сезоны в Париж Ваганову не пригласили. Лишь через год дали сольную партию в балете «Ручей» — и это снова был триумф Вагановой. Но как оскорбил ее при этом Теляковский, заявив на собрании труппы, что «Ваганова подсадила публику, которая ей устроила овации». Тем не менее теперь уже ей не могли не присвоить звания балерины, и приказ об этом вышел 6 мая 1915 года. Дождалась! На Бронницкой улице у Груши и Андрея Александровича гости не расходились до утра, рекой лилось шампанское, кухарка превзошла себя — она подала шесть перемен блюд, и каких! На этой вечеринке под аккомпанемент племянницы Груша станцевала с Легатом почти всю партию Одиллии, и друзья утопили их в восторженных овациях.
…А потом… потом, как горько замечала сама Агриппина Ваганова, спохватившийся было ненадолго ее ангел-хранитель снова забыл о своей подопечной, да что забыл, плюнул на нее на долгие годы. Практически через месяц после счастливого события, когда она стала балериной, произошло то, что положило конец всему: 14 июня того же 1915 года — в самый день ее рождения — нарядную веселую Грушу вызвал к себе директор театра Теляковский — неужели наконец-то решил лично ее поздравить? Переступив порог чопорного кабинета, увешанного портретами знаменитых артистов, Груша увидела мрачную физиономию директора, уткнувшегося в какие-то бумаги.
— Вот, подпишите, — не здороваясь, заявил Теляковский, пододвигая Груше плотный лист с вензелями и печатями. Всмотревшись, она отпрянула и инстинктивно отбросила бумагу. В глазах Теляковского мелькнула холодная насмешка.
— Вы уволены по возрасту, госпожа Ваганова. Подпишите бумаги.
Сегодня ей исполнялось 36 лет. Это был удар, к которому Агриппина не была готова: для солисток часто делали исключения и продлевали их танцевальный век, таких примеров сколько угодно. Однако Груша не стала счастливым исключением. Как собаке кость, ей бросили вслед пенсию в 1140 рублей — в размере оклада — и указали на дверь.
Ваганова вышла из театра и медленно пошла пешком, потом села на скамейку у кондитерской на Невском и просто сидела под моросящим дождем безо всякого зонтика — час, другой. Не думала ни о чем, словно окаменела. Ее уговорил ехать домой незнакомый извозчик, удивившийся, что хорошо одетая барыня вымокла до нитки и не трогается с места. Плохо ей, что ли, или умом повредилась? Дома были истерика, коньяк, потом ландышевые капли и что-то невпопад твердивший о длительном отдыхе доктор. Весь дом не спал, во всех комнатах горел огонь, Андрей Александрович тер Груше виски, гладил по голове, поил с ложечки каким-то сиропом, дети сидели притаившись, как мыши.
Несколько лет спустя к Агриппине придет понимание, что это событие стало всего лишь первым нежным звоночком в последующей череде несчастий. Пока что ее страшным врагом стало время, которое отныне некуда было девать. А буквально вчера его так не хватало! Теперь все чаще Груша прогуливалась пешком и стала замечать то, на что раньше не обращала внимания. Шла Первая мировая война, и рядом с их домом на Бронницкой находилась Александровская община Красного Креста, все чаще ей попадались выходившие оттуда покалеченные солдаты в поношенных шинелях, на костылях, без ног, с забинтованными головами.
И женщин в трауре на улицах с каждым днем прибавлялось. Тем не менее целиком погруженная в свои личные переживания, связанные с концом карьеры, Груша едва заметила Февральскую революцию и попросту не верила в падение монархии. Император Николай Александрович совсем перестал ездить в театр? Так это потому что война... Правда, очень переменился ее Андрей Александрович: он резко похудел, стал страдать бессонницей, все чаще вел допоздна переговоры с какими-то людьми, запершись в кабинете.
— Россию ждет катастрофа, Груша, — несколько раз говорил он жене, но ей все это казалось абстрактным, в политике она совершенно не разбиралась.
В 1916 году они впервые не поехали летом всей семьей в Ниццу, как ездили каждый год. Андрей Алексадрович виновато объяснил жене, что «придется поэкономить деньги, такие времена». Агриппина расстроилась — все теперь против нее, последней отдушины ее лишили. И гостей у них по четвергам больше не бывает, и в карты они не играют по субботам — Андрей Александрович хандрит, без конца с кем-то встречается, непривычно повышает голос. Нервный тик у него стал заметен. Куда все катится?
Когда прогремели изменившие судьбу страны выстрелы «Авроры», Ваганова была в театре и наутро прочла об этом в газетах. Андрей Александрович вышел к столу мрачнее тучи — она никогда его таким не видела. Весь день он где-то пропадал, за ужином обмолвился, что дела «хуже некуда», но он надеется справиться.
Вот и подошли рождественские праздники, самые любимые в семье. Дворник, как всегда, притащил им огромную елку, и Агриппина с детьми любовно разворачивали знакомые игрушки, поставили вертеп, водрузили звезду, долго разбирали запутавшиеся нити золотого дождя. Дети смеялись, радовались, но у Агриппины на душе почему-то кошки скребли. Глаза вспыхнули только раз, когда Андрей Александрович открыл коробочку с подарком — бриллиантовые сережки! Она тут же надела их, стала вертеться перед старинным, в темной раме зеркалом, пританцовывать, напевать, муж не сводил с нее влюбленных глаз, а потом вдруг обнял и прошептал: «Я тебе так за все благодарен!»
Ранним утром следующего дня Агриппина услышала глухой резкий звук, мужа не было рядом, она почему-то вскочила с постели и босиком побежала в гостиную. Лампочки на елке забыли выключить, они так и продолжали гореть на фоне серенького зимнего рассвета. Груша толкнула дверь в кабинет мужа, и та с готовностью открылась. Андрей Александрович в парадном костюме и белой рубашке сидел у стола, уронив на него красивую седую голову, руки безжизненно свисали по бокам, рядом валялся пистолет. Чернильница перевернулась, боковина стола была перепачкана.
Из-за чего конкретно застрелился Андрей Померанцев, Ваганова так никогда и не узнала, ходили слухи о каких-то долгах, о задержанных на границе большевиками больших деньгах, которые он пытался переправить через границу, но ей все это было уже не важно. У нее не стало друга, любимого, опоры, тыла — ведь он был для нее всем. Все рухнуло, средств он ей не оставил, может, его законная семья получила что-то после его смерти.
Она не знала. Хотелось одного: лежать в постели и выть — по-собачьи, по-волчьи, по-бабьи, но рядом были трое перепуганных, цепляющихся за нее детей. И приходилось умываться, приводить себя в порядок и даже улыбаться кое-как. Теперь остро встал вопрос — как выжить, и эта необходимость физического выживания, как ни странно, смягчила чудовищную жестокость горя. Прежняя жизнь стремительно распадалась, словно это был сон, который при пробуждении рассеивался и утрачивал убедительность. Пенсию Вагановой платить перестали, потому что перестала существовать контора Императорских театров, откуда она поступала. Исчезли дрова, и дворник вызвался добыть печку-буржуйку; установил ее в комнате для прислуги за кухней и пообещал носить — «из своих» — по вязаночке в день. Там и поселились всей семьей. Вечерами забирались вчетвером на одну кровать и смотрели, как докрасна накаляются круглые стенки буржуйки. У Агриппины голова шла кругом от этих перемен. Деньги теперь назывались дензнаками, и они падали в цене что ни день. Груша и так уже отнесла на Клинский рынок по соседству и шерстяное одеяло, и меховые вещи, скоро придется продать за бесценок украшения — последнее, что у нее еще оставалось от прежней жизни. Доходили слухи, что многие ее коллеги по «Мариинке» не вернулись из зарубежных гастролей, другие добивались разрешения вырваться из страны, а Агриппине Вагановой некуда было ехать, никто ее нигде не ждал. Через знакомых она случайно узнала, что можно подработать концертами — то есть танцевать в крошечных неотапливаемых театриках или в фойе кинотеатров за хлеб и картошку. Теперь ее публикой стали солдаты в шинелях с оружием, горожане в верхней одежде, укутанные дети, странные личности, с которыми ей не приходилось раньше сталкиваться. Пока она танцевала, они галдели, ругались, лузгали семечки, бесцеремонно поворачивались к ней спиной.
Часто по ночам приходили жуткие мысли — а не лучше ли отправиться вслед за Андреем Александровичем? В секретере был надежно спрятан заряженный револьвер, она держала его на всякий случай. Теперь такими далекими и неуместными казались недавние мечты о танце, об успехе, об овациях красивой, хорошо одетой, разборчивой публики. Мучили кошмары, а муж приснился всего один раз, словно он пришел к ней за кулисы, а она знает, что он умер, и страшно плачет, цепляется за него и просит не бросать. И вдруг Андрей Александрович ясно и отчетливо говорит ей:
— Груша, ты должна жить, у тебя все впереди, ты еще молода, — точь-в-точь те слова, которые он сказал ей когда-то на их первом свидании.
И вдруг наутро пришло известие — ее приглашали преподавать в Петроградское балетное училище, в то самое, которое она закончила! Ваганова, едва дыша от волнения, переступила порог своего, в сущности, родного дома на улице Росси под номером 2… Господи, бедные дети занимаются в шерстяных платьях и кофтах, а вода, которой поливают пол класса перед занятиями, замерзает под ногами. Вагановой доверили самый младший класс — худеньких и бледных перепуганных девчушек, еще более несчастных, чем была она сама в далеком 1889 году, когда вот так же стояла, вцепившись в станок, и с ужасом таращилась на своего первого педагога Александра Облакова.
Ваганова провела свой первый урок, потом второй, третий — и вдруг все поняла. Она родилась балетным педагогом, а не исполнительницей, вот в чем секрет! Какое наслаждение оказалось учить, ведь недаром она когда-то разложила на составляющие всю сложную хореографическую технику! Ее педагоги — и Облаков, и Вазем, и Иогансон — могли лишь побуждать учеников повторять за ними, а Ваганова умела объяснить, как делать, чтобы правильно получалось. Вот где пригодились ее аналитические мозги! Очень скоро ей уже доверили старших — дело пошло, она отдавалась учительству целиком, и ее ученицы стали заметно отличаться от других — техникой, виртуозностью.
Жизнь снова обрела смысл, звеневший в полседьмого утра будильник звучал радостной трелью — Агриппина вскакивала, наспех пила кипяток и бежала в класс. Сын учился в инженерном училище, племянники выросли, а о ней, грешной, по всей видимости, вспомнил-таки ее ангел-хранитель. Карьера Вагановой-педагога сложилась быстро и блистательно, в конце концов она возглавила хореографическое училище, несколько лет служила даже художественным руководителем «Мариинки», священного для нее места. В 1934 году вместе со своей ближайшей подругой — Любовью Дмитриевной, вдовой Блока, написала учебник «Основы классического танца». Книгу перевели на все мыслимые языки, и Агриппина Яковлевна Ваганова прославилась, создав первый в мире систематизированный учебник хореографии.
Вообще то, что большевики не тронули русский классический балет, — во многом заслуга Вагановой, она отстаивала свое искусство, как настоящий рыцарь: новые чиновники от культуры пытались представить балет как чуждое пролетариату искусство. Зачем народу эти голые ноги, обнаженные плечи, газовые пачки, пуанты? Заменить все спортом, акробатикой, демократичными майками и шортами! Ваганова писала письма, доказывала, выступала на бесконечных совещаниях и добилась того, что балет не тронули. Она подготовила 29 выпусков, и среди ее учениц — самые яркие звезды балета — Семенова, Уланова, Колпакова, Кириллова, Дудинская…
Сын Шурик вырос, перед войной женился; он пошел по стопам отца и стал инженером-путейцем, внучка Людочка тоже не связала судьбу с балетом; зато неожиданно Агриппине Яковлевне позвонили из первой семьи Андрея Александровича, попросив посмотреть его внучку Марину. И она не отказала, посмотрела девочку, и вот Марина Померанцева стала балериной.
Свою личную жизнь Ваганова больше и не пыталась устроить. Заменить ее дорогого Андрея Александровича мог только один спутник — балет, так и произошло.
Агриппина Ваганова умерла 5 ноября 1951 года, в 72 года, и до последнего занималась со своими ученицами, порываясь пойти на репетицию буквально за день до смерти. Ее имя присвоили Ленинградскому хореографическому училищу в 1957 году.
