Долгое время первой реакцией на фамилию Ценёв была одна: «А, этот красавчик!» Такой флер молодого артиста, которому нечего, кроме внешности, предоставить миру, преодолевать было сложнее всего, но он справился. И оказалось, что актер с его энергией и внутренним содержанием нужен в таких серьезных проектах, как «Жить жизнь», «Чужие деньги», «Медиатор», «Александр I», «Семейное счастье» и другие.
На съемках «Жить жизнь» у нас с Любой Аксеновой сложилась исключительная «химия». Мы как-то сразу поймали дружескую волну и начали общаться вне кадра. Потому что очень тяжело играть какую-то близость, если между вами стеночка недопонимания. Люба легко шла на контакт, а порой у нас даже мысли совпадали. Как-то в перерыве между дублями мы лежали на полу.
— О чем думаешь? — спрашиваю.
Она выдерживает долгую паузу.
— Честно? О смерти.
— Как странно, я тоже...
Об этом думал не впервые. Мальчик должен умереть, чтобы родиться мужчиной, — процесс инициации, запущенный Арвидом Михайловичем Зеландом, моим мастером в питерском институте искусств, меня вскрыл и выпотрошил.
«Ценёв, нам не нужен хороший мальчик на сцене. Нам нужны темперамент, характер, мощь. Ты должен обеспечивать свою фактуру», — говорил он.
Зеланд был мастером на вес золота — настоящим профессионалом и тонко чувствующим педагогом. В своей работе с нами он отталкивался от индивидуальности — кого-то просто вел, кого-то ломал... Это естественный отбор — ты либо сильный и готов подняться, когда тебя растоптали, либо... Мне нужен был этот надлом, чтобы встретиться со своим внутренним пацаном и понять, что нам пора расти.
У меня всегда было ощущение, что родился я не там и не тогда. Мне бы появиться на свет во времена голливудской классики и не в России. Мои друзья все время смеются: «Аист точно нес тебя где-то над Лос-Анджелесом. А потом вдруг бац — Уфа!»
Но вообще я мог родиться в Санкт-Петербурге. Мой дед Георгий, высокий и статный военный, должен был обосноваться здесь вместе с семьей. Его жена Тамара к тому времени была уже на восьмом месяце беременности. А после деда снова перевели — в Уфу, где началась уже моя история...
Но сперва — история моих родителей. Она тоже из разряда неслучайных случайностей.
Бабушка рассказывала, что всю свою жизнь мама мечтала быть врачом. В 17 лет она поступила в медицинский и начала работать по стажировке в скорой помощи. Там же подрабатывал медбратом отец. Вообще, он учился на юриста, а сюда залетел из разряда «Надень халат, подмени, мы за сигаретами сбегаем». Так и остался. С мамой они как-то сразу зацепились. Слово за слово — начали гулять. А потом его забрали в армию. Мой дед, Валерий Афанасьевич Ценёв, был человеком с большими связями, поэтому батю отправили в очень хорошее место — в Германию. Больше года он отслужил под Берлином. Я видел его армейские фотографии — вообще красавец, хоть и лысый совсем. Как-то раз он мне рассказывал, что однажды, лет в восемнадцать или девятнадцать, проснулся, а волосы у него на подушке остались. С тех пор я начал всерьез переживать: дед лысый, отец тоже, мне, походу, трындец. Но парикмахер, которая стригла всю нашу семью, успокоила: «У тебя волосы в маму».
Отца из армии мама ждала два года. И вот когда он должен был вернуться, дед Валерий и его жена-нанаечка позвали маму к себе на ужин. Они уже знали, что их сын сегодня придет домой, и хотели сделать будущей невестке сюрприз. Мама даже не обратила внимания на лишнюю тарелку на столе. А папа все это время за дверью ждал и вышел в самый неожиданный момент. Сколько слез радости было! Вскоре после этого они поженились и до сих пор вместе.
Отец очень хотел сына, поэтому, когда родилась дочь, моя старшая сестра Ксения, искренне расстроился. Он ушел в запой, не отвечал на звонки. А когда родился я, снова ушел в запой, но уже просто потому, что отмечал с друзьями.
Папа, кстати, не сразу поверил, что у него будет сын. Он лично звонил врачу, которая делала маме УЗИ. А после набирал с другого телефона, менял голос и спрашивал: «Мне нужна информация по Ценёвым. Кто у них там будет?» Допытывался с разных сторон.
Первые несколько дней я жил под условным именем — меня хотели назвать Ваней. А потом к нам в гости пришел один из папиных друзей и сказал: «Да какой же он Ванечка? Он Владик!»
Родившись под знаком Льва, как папа и дед, я копил в себе звериную энергию. А как известно, если ей не дать вовремя выход, она начнет разрушать тебя самого.
Я рос хорошим мальчиком, который не смел перечить родителям. Как только возникали порывы, сразу получал от отца. А маму мне просто не хотелось расстраивать, от ее печальных глаз было намного больнее, чем от отцовского удара по заднице.
Первые пять классов школы я был суперперфекционистом. В дневнике — одни пятерки, в тетрадках — ровный красивый почерк, в рюкзаке — никакого бардака. К порядку меня приучила мать, которая всегда говорила: «Встал с кровати — заправь». По тому, что происходит у меня дома, мне теперь легко оценить, что творится в моей голове или душе.
А потом мне исполнилось тринадцать, начался период тусовок с девчонками, с пацанами. Естественно, нужны были деньги. А у кого их попросить? Только у родителей!
В девяностые отец зарабатывал очень хорошо. У нас была суперквартира — обставленная крутой мебелью «двушка» в центре Уфы. Наш дом тогда был как сейчас «Москва-Сити». Семьей мы постоянно путешествовали. В 1999 году поехали в Сочи. Мне было четыре года, и я влюбился в море, горы, солнце. Все это теперь моя стихия.
Одно время папа занимался продажей машин — у него был свой человек в Штатах, который пригонял их через порт. И пока тачкам искался покупатель, они какое-то время были нашими. Я запомнил Chevrolet Tahoe — огромный внедорожник, который очень подходил моему отцу. Здоровый накачанный лысый чувак, он очень был похож на бандюгана. И одновременно на Дмитрия Нагиева. Я это вдруг осознал, когда снимался с Нагиевым в фильме «На ощупь». Мы играли отца и сына. Одна из сцен была в больнице — Нагиев лежит без сознания, а я держу его за руку. Когда взял его ладонь, меня переклинило — это была рука моего отца.
К моим 13 годам бизнес сошел на нет, семья вошла в режим экономии. Но как это объяснишь ребенку? Тогдашний Владик винил всех и вся. Я не понимал, почему родители так мало зарабатывают. Почему мои друзья могут ходить в топовых шмотках с крутыми айфонами, а я пользуюсь каким-то кнопочным телефоном и хожу в паленых «Найках» с вьетнамского рынка. Он, к слову, находился прямо рядом с домом — метров пятьсот спуститься вниз по дороге. До сих пор помню эти ужасные картонки, запах беляшей и чебуреков!
Когда впервые дорвался до своих денег — а первый миллион я заработал в 24 года на съемках сериала «Кухня. Война за отель», я оторвался. Тратил на все, что хотел, вообще не экономил. Жизнь — это удовольствие. А деньги... Да черт с ними! Их нужно зарабатывать, чтобы тратить. Промотался так, что влез в долги, набрал кредитов, которые потом пришлось возвращать. У меня до сих пор не все хорошо с финансовой грамотностью. Может, однажды я устану от того, что зарабатываю меньше, чем трачу. Но пока ничего с собой поделать не могу — обожаю красиво одеваться. И это тоже из детства.
Подростком я брал шмотки у друзей, чтобы хоть как-то подобающе выглядеть. Гимназия № 39, в которую начал ходить с пятого класса, считалась элитной. Все школьники должны были носить форму, а я ее просто ненавидел. Вместо вонючей жилетки с эмблемой надевал выглаженные пиджаки, а под рубашку повязывал мамин итальянский шарф. И этим, конечно, всегда привлекал девчонок. На переменах вокруг меня было по пять-шесть одноклассниц.
Из-за бешеной львиной энергии мне трудно было усидеть на месте — я постоянно суетился, пел, танцевал, кривлялся. «Шут!» — называли меня и одноклассники, и учителя. Я не обижался: зато вы все такие серьезные ходите. Мой друг Гера, сейчас он известный рэп-музыкант Gera Pkhat, был единственным, с кем у меня сошлись все точки соприкосновения. Мы с ним были как два маленьких демона, которые еще не определились, какую сторону им принять — светлую или темную. Срывали уроки, вылезали из окон, проказничали, доводили училок.
Был один случай, за который мне до сих пор стыдно. Это был уже класс девятый. На уроке МХК мы сидели на первой парте втроем и ржали. Учительница Ирина Марковна не выдержала:
— Ценёв, ушел отсюда!
Я и так не особо любил школу, а тут ее реплика меня просто добила. Встаю и сквозь зубы кидаю:
— Стерва!
Она все услышала. Тут же залилась краской, схватила меня за руку — и к директору. Разумеется, вызвали родителей, хотели даже исключить из школы и подать в суд за моральный ущерб. Как я тогда испугался!
Это был мой подростковый вызов — обращенный не конкретно к этой учительнице, а ко всей системе. Я не понимал, зачем каждый день хожу в школу, занимаюсь, трачу свое время непонятно на что. Математику я не любил, физику не понимал, химию ненавидел. Единственной легальной возможностью улизнуть с уроков было участие в самодеятельности.
На школьные праздники и концерты заведующая по художественной части собирала талантливых ребят. Приходили в основном девчонки. Среди пацанов особо никто не пел и не танцевал — кроме меня и еще одного парня по имени Даня. Я проявлялся ярко — лишь бы на уроки не ходить. Мы ставили танцы, придумывали номера, пели под гитару... Всем нравилось.
«Будешь поступать в авиационный!» — к концу 11-го класса сказали мне родители. А я не смог предложить никакой альтернативы.
Авиационный в Уфе считался хорошим, сильным вузом. Я выбрал меньшее из зол — факультет, связанный с информатикой. Здесь учились такие же неопределившиеся, как и я, а ходить на пары можно было просто так — для галочки. Подумать только, я ведь мог быть сейчас каким-нибудь айтишником!
В том, что должен заниматься чем-то другим, меня убедила моя на тот момент девушка. С Айгуль мы учились в одной школе, но заметили друг друга только на выпускном и сразу стали встречаться.
У Айгуль было все, чего не хватало мне: крутое образование — она пошла учиться на нефтяника, своя квартира и машина — подарок родителей.
«Давай я тебя до универа подброшу?» — предлагала она, когда мы с утра просыпались у нее дома. Меня все это разъедало. Ведь у меня не было ничего. Тот самый автобус, который возил меня в школу, теперь возит в университет, в котором учиться я не хочу.
«Ты себя в зеркало видел? Что ты вообще забыл в своем авиационном?!» — сказала однажды Айгуль.
Я подумал: «А это идея!» И стал готовиться к поступлению в театральный — в этом меня неожиданно поддержал папа. До этого он никогда не воспринимал мои творческие проявления всерьез, думал, перебешусь.
Помню, мне лет пять. К моей бабушке, той самой нанаечке, приехала родственница — тетя Мила из Москвы. И я устроил концерт. С игрушечным автоматом наперевес пел в кулак: «Давай за жизнь! Давай, брат, до конца!» И параллельно отыгрывал все сцены, о которых в песне пелось: падал раненый, снова поднимался в бой...
«Господи, посмотрите, это будущий артист растет! Срочно отдавайте его куда-нибудь!»
И меня отдали... на плавание. Папа считал, что это нужно для здоровья. Еще я занимался карате, боксом, смешанными единоборствами, ходил на фехтование. В спорте делал большие успехи, но интереса особого к нему не питал.
«Актерство — профессия нестабильная, но если ты уверен — пробуй», — сказали родители, когда в середине первого курса в авиационном я им сообщил о своем желании поступать в театральный.
У папы была одноклассница — педагог по актерскому мастерству Лена Берникова. Всего за несколько месяцев она подготовила меня к поступлению. И я поехал штурмовать Москву.
В столице у нас жили родственники. Они приютили меня на месяц, пока я пробовался в главные театральные вузы Москвы.
«Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх / И можете держать себя свободно. / Я разрешаю вам...» читал я монолог сумасшедшего, как героиня Муравьевой из «Карнавала». Меня хорошо оценивали, но никуда не взяли. Из Москвы я уезжал расстроенный.
«Ничего, попробуешь на следующий год», — успокаивала меня моя девушка. Но мне уже показали другую жизнь, другую игрушку — возвращаться к старому и продолжать учиться в авиационном я не мог. Мне просто сносило крышу. Детские обиды, нереализованность и моя бешеная ревность в итоге доконали Айгуль — мы расстались.
Я дал себе слово, что поступлю в театральный во что бы то ни стало. У меня уже начал сформировываться свой вкус — в помощники я взял Достоевского, стихи Евтушенко и монологи из фильмов. Читал монолог Аль Пачино из «Крестного отца» и монолог Козловского из ленты Павла Руминова «Субботний вечер в караоке» — сентиментальный, наивный, про мужскую боль. Это мне тогда очень откликалось.
Сдав экстерном все экзамены в авиационном, в мае я снова приехал в Москву. На прослушивании в Школе-студии МХАТ меня сразу перекинули на третий тур. А там снова слили. Тогда я отправился в Питер — к сестре.
В Северную столицу Ксения переехала, когда ей было восемнадцать. Год я жил без нее в Уфе и за это время успел сильно соскучиться. Она мне очень помогала — кормила завтраками по утрам, делала бутерброды с собой.
Целый месяц я ходил на прослушивания. В институте сценических искусств из десятки абитуриентов к турам допустили только меня.
«Владислав, вам нужно подготовить монолог Рогожина из «Идиота», — сказали в приемной комиссии. А я же смотрел замечательный сериал с Машковым и Мироновым — меня он впечатлил очень сильно. Через несколько дней рассказал этот монолог.
Потом нужно было подготовить пластический танец. Через знакомых нашел артиста балета, который учился в консерватории имени Римского-Корсакова. Прихожу к нему: «Саша, мне нужно классный танец поставить, как у Кристофера Уокена в клипе Fatboy Slim «Weapon of Choice».
Четыре дня мы учим эту хореографию. И на последней репетиции, прямо накануне второго тура, я неловко прыгаю, и моя коленка выворачивается в другую сторону. Я падаю и ору как бешеный: «Скорую вызывай!»
Такая же история с коленом у меня была в детстве. С друзьями Герой и Владиком мы дразнили соседскую собаку. Огромный алабай сидел на цепи и охранял дом.
«Ну давай, кто мужик, тот проедет возле этой собаки на велосипеде», — поспорили мы.
Первым проехал Владик, потом Гера, а на мне алабай сорвался. Разъяренная собака со слюнями во все стороны понеслась на нас. Ребята врассыпную, а я бросил велосипед — ногами быстрее будет — и полетел в поле. Бегу, оборачиваюсь — алабай за мной. Я спотыкаюсь о какую-то кочку и падаю от боли — у меня коленка вывернулась назад.
Тут и алабай меня нагнал. Понюхал и... ушел. А я ему вслед: «Лучше бы ты меня съел!»
Мне сделали операцию, восстанавливался я очень долго — несколько месяцев пролежал в больнице. И вот снова.
В общем, звоню сестре: «Ксюха, приезжай, я в Мариинской больнице!» Она в шоке, я — с ногой, перевязанной от паха до щиколотки.
— Вам нужно срочно ехать в Уфу и делать операцию, — говорит врач.
— Я не могу, у меня поступление.
На смотр я приехал на костылях.
— Это еще что? — удивился мастер курса Зеланд.
— Я тут танец готовил, но вместо этого спою. — Сажусь на стул, вытягиваю ногу и костылем в такт себе размахиваю: — «Вжик, вжик, вжик! Уноси готовенького!»
Приемная комиссия в умат — у всех слезы от смеха, настолько это выглядело абсурдно и комично. За смелость меня пропустили дальше. Этюд, отрывок из «Короля Лира», я показывал уже на обезболивающих. Королем был убедительным — уставший, хромой, на костылях. Оставалось только выдержать коллоквиум. Тут Зеланд говорит:
— Поезжай в Уфу, делай операцию.
— А как же коллоквиум? Это же самое главное.
— Ты поезжай, — настаивает он. И тут же спрашивает: — У тебя есть возможность платить за обучение?
На тот момент это было тысяч двести в год. Откуда у меня такие деньги? А просить родителей я не хотел.
— Платить не смогу, но жить где, найду, — сказал я.
В полном неведении, взяли или нет, лечу в Уфу. Мама меня сразу определяет в военный госпиталь, мне делают МРТ. На снимке повреждено все — мениск, суставы. Вместо коленки — каша, началось уже загноение... «Если бы ты завтра прилетел, пришлось бы ногу ампутировать», — говорят врачи.
Помню, просыпаюсь после операции, зову маму: «Телефон, дай телефон!»
Захожу на сайт института, смотрю списки поступивших. Открываю коммерцию — меня нет. Уже без надежды пролистываю бюджет, в самом конце списка — Ценёв Владислав.
Я ору:
Справляться с этим состоянием мне помогала Полина, моя однокурсница, моя любовь, с которой я разделял свой путь. Благодаря ей познакомился с духовными практиками, медитациями, стал пробовать на себе йогу, отказ от кофе, сигарет, алкоголя. Только спустя три года окончательно смог прийти в себя — на четвертом курсе меня утвердили на новый сезон «Кухни».
Четыре месяца проб, оплачиваемый компанией «Сапсан» Питер — Москва — Питер, 15 поцелуев с разными девушками-актрисами, пока мне искали партнершу, — вот это жизнь артиста! Еще и платят хорошо — ставка 30 тысяч в день, 45 смен, а съемки — в Сочи! Мой агент договорилась, чтобы у меня был классный номер в отеле. Мне же было все равно — в плане быта я до сих пор не привереда.
«Кухня. Война за отель» была тем трамплином, после которого можно было высоко взлететь. Но я интуитивно чувствовал: звездой стану еще нескоро. Сериал вышел в 2020 году — и ничего! Никаких новых ролей, съемок, проб. Я сижу без денег — кто же знал, что будет ковид и надо откладывать. Зато мы классно тусанули с Полиной в Европе — устроили трехнедельный тур по Франции, Германии, Италии. Ни в чем себе не отказывали. А потом сидели в кредитах и на гречке.
Мне предлагали работать детским аниматором, но я не хотел свои профессиональные навыки использовать против себя. Потратить четыре года ради чего, чтобы потом кого-то развлекать? Да я бы просто спился!
Нанялся курьером. Сперва развозил пиццу на Таганской. Господи, это было просто убийством, такая неблагодарная профессия! Я теперь всегда курьерам хорошие чаевые оставляю, потому что это очень тяжелый труд за деньги, которых тебе едва хватает на жизнь.
Потом пошел в «Эклерную Клер», которая работала вместе с цветочной лавкой. Это было такое место, где мужчины своим девушкам заказывали эклеры и цветы. Как-то раз я привез заказ на Кутузовский проспект. Дверь мне открыла девушка.
— А вы же Влад Ценёв из «Кухни»! — узнала она меня, несмотря на то что я был обросший и с бородой.
— Нет, вы перепутали! — Мне было так неловко, что я сбежал.
С Полиной мы жили в Одинцове. У ее родителей была квартира, которая простояла 20 лет без жильцов. Когда мы окончили театральный в Питере и вернулись в Москву, нам не пришлось снимать жилье. Родители просто сказали: «Въезжайте сюда».
Это была шикарная пятикомнатная квартира. Такая большая, что можно было потеряться. Мы платили только за коммуналку, а когда и на нее денег не было, нам помогал отец Полины. Но я не сидел без дела — гулял с собаками за деньги.
Нашел женщину, которая разводила корги. Их у нее было пять. Приходил к ней в 7 утра, хозяйка собак надевала на меня специальный пояс, к которому цепляла пять поводков, и я выходил с ними в парк. За часовую прогулку получалось 2 тысячи рублей — по четыреста за каждую собаку. Это была самая ненапряжная работа, пока однажды не случилось страшное.
Мы пришли на закрытую собачью площадку, и я, по обыкновению, спустил всех корги с поводка. В какой-то момент собаки повздорили между собой, одна из них вцепилась в другую и начала ее драть. Я пытаюсь их разнять, бью по носу — напавшая собака не ослабляет хватку. Тогда я просто залезаю ей в пасть рукой, только тогда она отпускает. Осматриваю, пострадавшую собаку, та вроде в порядке, но я не понимаю, откуда хлещет кровь — она уже по всей площадке.
«На руку, на руку свою посмотри!» По лицу Полины понимаю, что все плохо. Смотрю на руку — корги разодрала меня чуть ли не до кости. В травмпункте мне наложили несколько швов. Но с собаками я больше не гулял.
В ноябре 2020 года меня позвали в крутой проект на английском языке, который назывался «В изоляции». Снимал его режиссер Леша Мясников вместе с белорусским продакшеном. И вот там я наконец выпустил всех своих демонов наружу. Мне нужно было играть плохого парня, и Леша тянул из меня все мои негативные черты и проявления характера.
В разгар тех съемок продюсерам позвонили и попросили меня на другой проект, причем в конкретный день.
«У него там роль с Хабенским!» Не уверен, оказался ли этот довод решающим, но меня отпустили.
Я ехал на съемки, не зная ничего. Известно было лишь, что снимает хороший режиссер — Петр Буслов. На площадке меня бреют, стригут — нужно было выглядеть соответствующе истории, которая происходит в девяностых, и ведут знакомить с исполнителем главной роли.
«Константин», — протягивает мне руку Хабенский.
Он очень крутой, не закрытый человек вообще. Мы записали с ним четыре сцены и немножко пообщались после.
— В каком театре играешь? — первое, что спросил он.
— В «Гоголь-центре», — ответил я.
Когда, отучившись в Питере, мы с Полиной и моим другом Гией переехали в Москву, то пробовались, конечно, во все театры. Что-то показывали, кому-то доказывали... Ходили в Сатиру, Театр Наций, Электротеатр Станиславский. В итоге остановились на самом модном на тот момент — «Гоголь-центре».
«Я буду там играть», — пообещал себе.
В «Озере», моем первом спектакле в «Гоголь-центре», я играл сразу пять персонажей — для каждого старался искать разные проявления себя. Это был суперкрутой опыт. Серебренникова я до сих пор считаю одним из своих главных проводников в мир актерства.
«Владик, еще наиграешься своих героев-любовников», — говорил Кирилл Семенович, когда мы ставили «Кафку». «Кафка» был большой спектакль, в котором мне досталась небольшая, но характерная роль. После Серебренников снял меня в музыкальной короткометражке про любовь и выбор человека Out of the Box. Меня взяли на роль дьявола, а Никита Еленев, артист «Гоголь-центра», играл ангела. Всю короткометражку мы сопровождали главного героя в исполнении Саши Горчилина, у которого были романтические истории с тремя разными девушками. Их играли Света Мамрешева, Маша Селезнева и Ян Гэ.
А потом Серебренников позвал сниматься в фильм «Лимонов. Баллада». Я должен был играть фотографа. Пришел сразу на пробы костюма и грима. По итогу я сыграл другую роль. Кирилл Семенович опять дал мне шесть или семь персонажей — в титрах они назывались «враги Эдди».
Снимали в Риге. Специально для фильма был отстроен Нью-Йорк 70-х годов. Сотни человек массовки, машины того времени, такси, пиццерии, прачечные, клубы, кинотеатры... И Бен Уишоу, с которым я снимался в одном кадре. Поверить не мог, что все это реальность. А потом мы вместе стояли в Каннах на красной дорожке, по которой сто раз проходили голливудские актеры. Я напивался этой энергией и, наверное, именно тогда осознанно захотел быть причастным к чему-то большему, к кино мирового масштаба.
Для этого надо было развиваться. Но главное — верить в то, что все возможно. Действия, которые не подкрепляются ничем, не имеют смысла. К этому я пришел через полтора года работы с психотерапевтом. А к нему меня привел разрыв с девушкой.
После почти семи лет отношений меня вскрыло: я понял, что не знаю себя. Никогда не был один, одиночество мне было страшно. Но осознавал, что у меня начинается сильный рост, а значит, надо идти туда, где дискомфортно. Я не стал больше терзать Полину. Все же если мужчина столько времени не делает своей девушке предложение, это что-то да значит.
Расставались мы болезненно. И как только закончили отношения, я пошел в психотерапию. Там-то и начались метаморфозы: я сел на ракету, поджег фитиль и взлетел. А до этого спичка все время гасла.
Есть прекрасная фраза: «Как можно жить настоящим, если ты даже от прошлого не избавился». Люди во многом живут мыслями о том, что они не так сказали, не так сделали... Это болото, которое затягивает. И чтобы всплыть на поверхность, нужно оттолкнуться от дна. Но готов ли ты к сложностям?
Я всегда мечтал быть как мои кумиры Хит Леджер, Дэниел Дэй-Льюис, Кристиан Бэйл, Марлон Брандо, Аль Пачино, Роберт Де Ниро. Для них актерство — это про вызов себе. Я тоже стараюсь использовать тело как инструмент. Не просто надеть шапочку или поменять пиджак, чтобы стать другим персонажем, а полностью пересоздать себя. Я готов худеть на 30 килограммов и набирать, сколько потребует роль.
В сериал «Жить жизнь» пробовался трижды: сначала на главную роль, потом, спустя месяц, на роль второго плана, а затем снова на главную. Последние пробы были ансамблевыми — с Любой Аксеновой у нас была сцена в ресторане, где мой герой харизмой и обаянием берет ее на удочку и она попадается. Меня утвердили. Только попросили подстричься коротко, у меня тогда были длинные волосы. Я согласился: для такой роли, еще и на 50 смен, чего бы и не сменить имидж.
Записываюсь к барберу, и тут звонит агент:
— Влад, у меня не очень приятные новости.
— Можешь не говорить, я все понял, — бросаю трубку, и меня накрывает. Два дня я не мог прийти в себя. Это был такой удар ниже пояса!
«Ты же не все знаешь. Тебе предлагают другую роль — друга главной героини!» — потом сказала мне агент.
Это цепануло еще сильнее. Да пошли они, не буду сниматься!
«Влад, это детская позиция. Давай будем умнее и согласимся. Это хороший продюсер, хорошая роль. Да, сцен раз в десять меньше, но подумай, деньги все равно хорошие».
Я согласился и ни на секунду не пожалел. То, что из меня достал Тема Аксененко, а во втором сезоне и Миша Вайнберг, было невероятно. Я познакомился с собой, научился управлять своей мужской энергией, ушли суета и неуверенность.
После с Темой Аксененко мы поработали вместе на проекте «Медиатор». Чтобы подготовить эту роль, с Темой и Ирой Старшенбаум встречались в кафе и сидели разбирали сценарий часами. С Ирой у нас была любовная линия, и мы много ее обсуждали, спорили, дискутировали. Это было настоящее творчество.
Роль была непростая: стояла задача сыграть хорошего парня, а не антагониста. Я вытаскивал в себе те стороны, которые не признавал. Было нелегко переступать через воспитанного хорошего парня, который никогда не манипулировал людьми, никогда никому не делал намеренно больно.
Прошлый год стал для меня годом исполнения всех моих желаний. Я всегда мечтал почувствовать себя в бешеном ритме съемок, и это случилось. Одновременно снимался в трех проектах — «Чужих деньгах» Игоря Твердохлебова с Максом Матвеевым и Стасей Милославской, «Красной Поляне» и «Александре I». Москва, Петербург, Сочи — у меня было больше 40 перелетов за два месяца.
Ален Делон как-то высказал замечательную мысль, которая меня очень сильно зацепила. Есть плохие актеры, с ними все ясно — они плохо играют. Есть хорошие, с ними тоже все ясно — они хорошо играют. А есть великие актеры. Они не играют, а живут. Вот с этим я и стараюсь идти по жизни.
