Верность у них даже не лебединая была — волчья. Он, как волк, позволял своей волчице себя кусать, мог изредка и сам рыкнуть, показать зубы, но за нее готов был броситься на любого.
Ульянов редко становился самим собой и снимал маску, вернее, маски — Председателя, маршала Жукова, Мити Карамазова, Ворошиловского стрелка... Пожалуй, только дома, наедине с семьей, со своими девочками — Леной, Лизкой и Аллой. Ну и мне перепало — как-никак отец единственной внучки.
На правах бывшего зятя и свидетеля я и рассказываю историю отношений двух сложных и таких разных людей — Михаила Ульянова и Аллы Парфаньяк.
Задолго до того, как они познакомились, на экраны вышел фильм «Небесный тихоход» со всенародным любимцем Николаем Крючковым в главной роли. Корреспондентку «Пионерской правды» сыграла в нем молодая актриса Парфаньяк. Коренастый юноша Миша Ульянов, родившийся в глухой сибирской деревне Бергамак, смотрел этот фильм пять или шесть раз. Ему снилась стройная корреспондентка в белом платье, с большими веселыми глазами и вздернутым носиком. Он думал о ней. Мечтал... Между тем мысль, как предполагают философы, материальна.
Собравшись с духом, испросив разрешения у родителей, с отцовским трофейным чемоданом Миша отправился покорять Москву. Где и началась длинная вереница случайностей, если не сказать — чудес.
Чудом военный патруль, остановивший его в метро для проверки и досмотра, не обратил внимания на тряпицу в чемодане, в которую был завернут наградной отцовский пистолет (как же было ехать в Москву без оружия?) — наверняка бы посадили и никакого артиста Ульянова в помине бы не было.
Чудом, провалившись на экзаменах почти во все столичные театральные вузы, он был принят в Щукинское училище при Театре имени Вахтангова, где вскоре будет играть она, Алла, тогда еще студентка ГИТИСа.
Чудом жизнь его не сложилась иначе.
Ведь еще в театральном училище у него завязался бешеный роман с красавицей на курс младше — Ниной Нехлопоченко. Ульянов был страшно влюблен. Но вот судьба: она уехала в Одессу к родным, он остался в Москве. А в Одессе как раз гастролировал Театр Вахтангова. И был в оркестре, на фаготе играл, огромный нескладный парень по имени Боря. Веселый, остроумный, шутил все время. И Нина с ним закрутила роман. И ушла к весельчаку, душе компаний, честно признавшись:
— Миша, я тебя больше не люблю.
Он был ошеломлен. Сказал:
— Дай бог, чтобы тебя кто-нибудь полюбил так же, как я, и чтобы ты не переживала того, что я сейчас переживаю!
В училище Нина считалась самой красивой и талантливой, а в театре как-то стушевалась.
Ульянов же взял с места в карьер, пошел-пошел в актерскую гору, забирая все круче... Но на всю жизнь они остались в самых добрых отношениях. И Алла Парфаньяк, в очередной раз болея и «умирая», будет твердить: «Когда помру, пускай Мишка женится на Нине Нехлопоченко, она хохлушка чистоплотная, хозяйственная, готовит хорошо, вяжет сама...»
Надо сказать, что «помирала» Алла Петровна только на моей памяти великое множество раз — почти всегда когда Михаил Александрович мягко, осторожно, бережно, но оставался при своем мнении, отличном от мнения Парфаньяк, которое всегда звучало как приговор. Встретив чудовищное «сопротивление» мужа, Алла Петровна хваталась за сердце: «Мне плохо!» — и удалялась в свою комнату. Там она накладывала светонепроницаемую повязку на глаза и мгновенно крепко засыпала, а Ульянов места себе не находил, переживал: вот дурак, довел жену!
К Нине Нехлопоченко у него шекспировская страсть была.
Возможно, и в гору он так резко пошел, работая день и ночь, чтобы доказать, что не права она была, его бросив. Но потом появилась Алла, жена знаменитого на весь Союз народного артиста Крючкова, ближайшего друга самого Васи Сталина. Это было как солнечный удар, закрутилось все быстро, хоть вроде и ненужно совсем для хорошо устроенной, благополучной Аллы. Она была настоящей примадонной, у нее единственной была машина, которую Крючков, великий и богатый, присылал в театр со своим личным шофером. Алла выходила вся из себя шикарная, в каракульчовой черной шубке, в шляпке от самой известной в Москве модистки — все лопались от зависти!
А тут Миша — бедный, голодный, тощий... Однажды в общежитии с друзьями варили пшенную кашу, едва забулькала — сняли, но обожглись, и кастрюлька опрокинулась: так они, стоя на четвереньках, ложками с пола соскребали эту кашу и ели. Чем он ее привлек? Неизвестно. Парфаньяк пользовалась бешеным успехом. Александр Вертинский ей знаки внимания оказывал. Марк Бернес. Но...
Шел прогон сказки Маршака «Горя бояться — счастья не видать». Ничего особенного, но играл сам Рубен Николаевич Симонов, так что Алла с подругой Галей Коноваловой стояла в конце зала, смотрела. И вдруг прямолинейно, как всегда, спрашивает:
— Галь, тебе нравится этот парень?
— Какой? — не понимает Коновалова.
— Вон тот, на сцене с краю.
— Кривоногий? Нет, не нравится.
— Да? А я думала...
— Что ты привязалась, Алка?
— Это Миша Ульянов. Я с ним живу...
На Галю молодой артист никакого впечатления не произвел. И когда через какое-то время Алла спросила:
— Как ты думаешь: мне лучше все-таки дальше с Марком или с Мишей? — Галина твердо ответила:
— Конечно с Марком! Тут двух мнений быть не может!
Но Ульянов ухаживал с упорством и неотвязностью таежного медведя.
Денег у него вообще не было, но на цветы для Аллы находились всегда. Я спрашивал тещу:
— Алла Петровна, а с чего начался ваш роман?
— Не помню, — отвечала. — Как-то само собой... Ах да! Миша меня на каток пригласил! Он катался залихватски. Да и мне нравилось. Миша, пытаясь показать москвичкам, что у себя в Сибири он только и передвигался на коньках, разогнался — и ка-а-ак дербалызнется об лед затылком, аж искры из глаз!.. Жалела. Тогда, может быть, и полюбила... Впрочем, нет, как увидела его впервые — сразу поняла: мой мужчина. Навсегда. И жалела, конечно — он такой деревенский, угловатый, неотесанный был. Окал, акал, какие-то скомканные сибирские словечки, каша во рту... Я его учила говорить.
Ухаживал он яростно, с такой неимоверной, невиданной страстью, что невозможно было устоять! А окончательно поняла, что мы будем вместе, в Варшаве.
В Польшу Театр Вахтангова отправился на первые в своей истории зарубежные гастроли в 1953 году. Принимали фантастически. «Не жизнь была, а сказка! — рассказывал тесть. — По крайней мере, нам, полуголодным, так казалось... Но ходить по улицам разрешалось только пятерками. Одну из пятерок, как член партии, возглавил я. В нее вошла Парфаньяк. Однако едва мы вышли из гостиницы, пятерка распалась. У Аллы в Варшаве жила родная тетка. И вот Алла — воля у нее уже тогда была ого-го! — уговорила, настояла на том, чтобы мы вдвоем поехали к ней. Хотя я возражал, говорил, что она с ума сошла... Но поехали. Город производил какое-то нереальное страшное впечатление, будто декорации: почти сплошь руины.
Тетя счастлива была, угостила, как сейчас помню, какой-то ветчиной тонкой... Этот поход в гости был большим риском для нас. Но ты же знаешь, если Алле что-то втемяшится в голову — переубедить невозможно!»
После гастролей роман уже полыхал вовсю. Но Крючков был еще не в курсе. Как-то гуляли по Арбату компанией: Ульянов с Крючковым впереди, о чем-то оживленно беседуя, Парфаньяк с Галиной сзади, и Алла говорит: «Нет, ну ты посмотри на моих — прямо как шерочка с машерочкой!..»
А потом был разговор Аллы с мужем. И Крючков ушел, взяв с собой лишь костюм для выступлений. Ульянов и Парфаньяк поженились. Первое время жили в квартире Аллы с ее сыном, Колей Крючковым. Отношения у него с отчимом были спокойными и едва ли не товарищескими.
Михаил Александрович пытался делать для этого все возможное — и тогда, когда Коля был маленьким, и позже, когда тот стал диссидентом. Не раз и не два выручал его «от тюрьмы да от сумы», ночами ездил в какие-то отделения милиции... А вот с матерью у них была взаимная непереносимость. Ссорились постоянно. Сейчас Николай Николаевич живет за границей.
Однажды в морозном декабре труппа Театра Вахтангова прилетела с гастролей. Парфаньяк оставалась в Москве, потому что вот-вот должна была родить. И родила, но Ульянову, который мечтал о ребенке, не сообщила, решила сделать сюрприз. Приехала встречать его в аэропорт уже с маленькой Ленкой в пеленках. И вот спускается труппа по трапу, а Алла в толпе поднимает дочку, показывает издалека — и тут у Михаила Александровича слезы из глаз как брызнут...
Он ревновал красавицу Аллу.
Сильно ревновал. И как жаль, что не выпало ему сыграть Отелло — это был бы, возможно, лучший Отелло в истории театра!
Ульянову не нравилось, что жена — актриса, хотя «запрет на профессию» наложить не смел. И Парфаньяк, будучи очень умной и прозорливой, сознательно принесла себя в жертву, актрисой оставалась, но все более и более при нем. А вот дочке в актрисы идти категорически запретил. Словно защищая — как глава, как вожак — от всяческой скверны, которой навидался на актерском поприще.
Дочку он обожал. Лена рассказывала: «Папа был очень сдержанным, терпеливым.
Когда в детстве я плохо себя вела, в чем-то была виновата, мать тут же начинала орать, потом забывала, так и сходило. А отец молчал — молчал раз, молчал два, три, пять, десять... Но когда был с моей стороны уже явный перебор — его прорывало. Он обращался в бешеного зубра, который носился по квартире и сметал все на своем пути. Но никогда не поднимал на меня руку! Ругался — да. Этого добра у нас было навалом — недаром и я стала заядлой матерщинницей. Мог наорать. Но это было не самое страшное. Самое — когда начиналась многочасовая воспитательная беседа. Отец садился в кресло в кабинете, вызывал меня на ковер и начинал прорабатывать. Говорил о том, как ему за меня стыдно, как я позорю его фамилию... И здесь уж я могла отвечать или не отвечать — все равно, потому что ему необходимо было выговориться. Всю мощь своего актерского темперамента, эмоций, таланта, который заставлял рыдать тысячные залы, он обрушивал на меня, маленькую.
Однажды на даче я даже сознание потеряла: сползла по стенке и упала в обморок. Отец дико испугался».
По молодости лет Лена думала стать актрисой. Это был самый легкий, проторенный путь. Тем более что она почти в буквальном смысле выросла в театре, за кулисами — родители постоянно брали с собой. Но когда подростком мимоходом «вякнула» об этом, ее пригласил к себе в кабинет отец. Был крайне серьезен. Спросил с выражением лица как у маршала Жукова, которому предстоит защищать Москву:
— Лена, ответь, ты действительно хочешь быть артисткой?
— Да, пап...
— Артисткой... А... а ты знаешь, что это такое?.. Ты маму видишь?..
— Вижу.
— Видит она... Лена, эта профессия крайне неблагодарная, чрезвычайно тяжкая, в которой не место...
— Женщине? Ты хочешь сказать, пап, что не было великих актрис? А тетя Юля Борисова, а Яблочкина, а Комиссаржевская, а тетя...
— Были и есть! Но пойми, не женское это дело!
— А чье же, пап?! Ведь актеры все хотят нравиться, это главное, как мне кажется, — и у женщин тоже.
— Лена, послушай меня внимательно... Если бы ты только знала, как, например, Пырьев, у которого я снимался, проводил пробы молодых актрис на фильм «Братья Карамазовы», да и на все другие свои картины!..
Я не могу допустить, чтобы и моя дочь...
Часа четыре он рассказывал Лене о горькой доле актрисы. Даже Лаврентия Палыча Берию вспомнил — его слабость к актрисам. Я однажды, кстати, поинтересовался у тещи, не покушался ли на ее честь Берия, ведь по «параметрам» она вроде бы подходила.
— Так тебе все и расскажи, — отвечала Алла Петровна.
— А все же, — не унимался я. — Вы же были первой красавицей, в «Небесном тихоходе» снялись! Товарищ Берия просто не мог не обратить на вас внимания! А может, вы и за Николая Крючкова замуж вышли, чтобы спастись, так как он дружил с Василием Сталиным, а тот на Берию мог пожаловаться своему грозному отцу?
Ничего не ответила Алла Петровна, задумчиво глядя в окно на Пушкинскую площадь, на бульвары, на крыши домов.
Но это ее молчание было более красноречивым, чем многие последующие статьи, разоблачавшие Берию.
Лену приглашали сниматься в кино. Мать, в принципе, не возражала. Но отец был категоричен. И против его воли она пойти не могла. В школе еще пригласили в фильм под названием «Ноль без палочки». Прибежала домой радостная, гордая: «Меня в кино будут снимать!» Не тут-то было. Ульянов издевался потом долго: «Эх ты, ноль без палочки!..»
В одной картине, «Дочь полковника», тайно от отца она все-таки снялась. В Ялте, в Доме актера, когда отдыхала там.
Лена с Антоном Табаковым сыграли «золотую молодежь», развлекающуюся на курорте.
Режиссер Элем Климов предложил ей, еще девочке, небольшую роль в картине «Агония» о Григории Распутине. И вот Лена приходит из школы и слышит, как отец разговаривает по телефону с Климовым. Негромко. «Лучше бы кричал, — рассказывала Лена. — Самым мягким в разговоре был настоятельный совет снимать в «Распутине» своих родственников, а его, Ульянова, семьи не касаться! Отец в театр уехал, я подошла, гляжу — телефонная трубка расколота, с такой силой он ее швырнул».
Он хранил свой очаг. Свою семью. Свой маленький мирок. Но диктатором не был. Всегда аргументированно и доказательно объяснял, почему против.
Объяснял очень тщательно, подробно, вдумчиво.
Михаил Александрович был очень деликатен. И если Парфаньяк могла нелицеприятно высказаться по поводу ухажеров дочки, то Ульянов — никогда. Однако как же он смотрел на будущего зятя, когда Лена привела меня знакомиться! В этом взгляде отца, отдающего свою единственную дочь чужому мужику, было столько всего! Я, пытаясь энергично и умно отвечать на его вопросы (дежурные, в общем-то ни о чем), долго не мог отделаться от зудящего чувства, что ворую что-то у любимого народом артиста, не от сердца отрываю, а именно ворую... На протяжении того первого нашего разговора все хотелось встать из-за кухонного стола, за которым мы пили чай, и извиниться: мол, хотел как лучше, но в общем-то могу и обойтись, не лезть в семейное гнездо, коли такое дело...
Всю жизнь, с первого мгновенья, как себя помнит, Лена росла в стопроцентной уверенности, что в мире нет ничего более надежного, стабильного, нерушимого, чем семья — отец с матерью.
И с особенной силой поняла ныне, трижды побывав замужем, что это дорогого стоит. Марк Захаров рассказывал, как они, все народные СССР, по дороге куда-то расслабились в купе поезда, стали, как водится у мужиков, хвастаться своими похождениями, победами... И лишь Ульянов был как кремень: никогда, ни при какой погоде!
Не все было радужно, безоблачно. И одиночество ему было знакомо: имел, по сути, всего двух друзей — актера Юрия Катина-Ярцева и телережиссера Сергея Евлахишвили. Все. Были времена — и горькую пил, как же без этого мог обойтись великий русский актер?
Водка действовала на него плохо — переставал себя контролировать.
Однажды очнулся на асфальте, вплотную к ноге — трамвайное колесо. Видно, водитель в последний момент затормозил. На гастролях Юрий Петрович Любимов, создатель Театра на Таганке, игравший тогда с Ульяновым в Вахтанговском театре, таскал его, напившегося до беспамятства, на себе из вагона-ресторана в купе. Михаила Александровича из-за пьянства хотели даже из театра уволить. «Не могу, Миша, — сказал Рубен Симонов, — терпеть твоих выходок, лопнуло мое терпение!» Но Алла Петровна его отстояла.
Я однажды пытался расспросить тестя, извлекая из гаражного погреба банки с солеными огурчиками и квашеной капустой:
— Мне рассказывали, что были времена, когда вас, Михаил Александрович, домой из ресторана Дома актера, благо недалеко, через Пушкинскую площадь перейти, чуть не на руках приносили.
Поднимали на лифте, прислоняли к двери, звонили и ретировались, боясь гнева Аллы Петровны. А вы, когда домашние открывали, падали внутрь и засыпали в прихожей на полу...
— Кто это, интересно, тебе рассказывал? — насупился Ульянов.
— Знамо дело — та, которая бегала вокруг и кричала: «Папа! Папа!»
— Всякое бывало, — неохотно, со скрипом признал Ульянов. — Одно время мы сдружились в театре: Юра Яковлев, Женя Симонов, я...
— и увлеклись этим делом. Но одни увлеклись, имея тормозную систему. А другие — таковой не имея. Считается, что алкоголизм — не дурость, а болезнь. Я считаю, что это и дурость, и болезнь одновременно. Например, Юрка Яковлев всегда мог остановиться: дальше, мол, не могу и не буду. И ни за что в него нельзя было больше залить, даже рюмку. Женя Симонов тоже останавливался, когда перебирал. А у меня тормоза отказывали. Пытался бросить. С понедельника. Или с Нового года завязывал. А со Старого Нового года, на каком-нибудь капустнике в ВТО, — развязывал...
Когда Аллу Петровну пьянство мужа вконец достало, она пригрозила ему самоубийством. Это случилось наутро после того, как в очередной раз Ульянова «принесли и прислонили». Он повалился лицом вниз, так и лежал.
— Все, — сказала Алла. — Давай говорить серьезно.
Обычно яростная после его загулов, была она на этот раз убийственно спокойна.
— Ты знаешь, сколько лет я терпела твое пьянство. Ты знаешь, сколько раз я выручала тебя, уговаривала всех в театре взять тебя на поруки.
— Знаю, Алла, и очень тебе благодарен...
— Да плевать мне на твою благодарность. Я окончательно поняла, что настоящего актера из тебя не выйдет, сопьешься, как сотни и тысячи... Ты понимаешь, что ради тебя я собой пожертвовала?
— Понимаю, Алла...
— Ты понимаешь, что погубил мою жизнь?
— Ну зачем ты так, Алла, я... Ну хочешь, брошу?
— Ты миллион раз клялся и божился...
— Ну, это последний, это действительно последний раз! Поверь, пожалуйста, поверь!..
Помолчав, Парфаньяк встала с кресла, подошла к окну и медленно его открыла — с улицы пахнуло промозглым холодом. Подставив стул, она поднялась на него, потом ступила на подоконник перед открытым настежь окном на восьмом этаже.
— Алла!.. — бросился было к ней Ульянов, но она остановила жестом.
— Еще шаг — и я выхожу, — таким тоном сказала, что он поверил: именно так жена и поступит.
— Стой на месте, не приближайся. Последний раз в жизни выбирай: или ты со мной, но в таком случае раз и навсегда отказываешься от водки — ни глотка, ни полглотка, или я выхожу в окно, мне терять больше нечего. Ну, выбирай.
В гуле машин на улице Ульянову послышалось что-то потустороннее.
— Я не стану считать даже до трех. Просто отвечай: со мной или?.. — она шагнула на раму, тапок соскользнул с ее изящной ножки и улетел куда-то вниз, в небытие.
— С тобой, — выдохнул Ульянов и подхватил ее на руки.
С той поры он не пил спиртного. Даже пива.
Погребок, в котором велась беседа, был занятный, о нем стоит рассказать. Вырыт он был под гаражом на задворках Музея революции, практически на улице Горького. В нем, довольно глубоком, под тяжестью солений и варений рухнул стеллаж, разбились закатанные на зиму банки. «Вот же мать твою ети!..» — горячился Ульянов, вбивая гвозди, то и дело гнувшиеся; надо отметить, что находиться рядом с ним, орудовавшим молотком, тем паче топором, было весьма стремно. Я спросил:
— Сами рыли, Михаил Александрович?
— А кто ж еще здесь стал бы рыть?
— Ну, нанятые люди...
— Нанял было — так один упал в яму пьяный и уснул... У нас наймешь... Помогали мужики. Но в основном сам копал, конечно.
— Что, прям так?
— Да нет, не прям.
Вечерами копал, после спектаклей.
— Под покровом ночной темноты?
— Под покровом. Ты ровней держи-то, ровней...
Впоследствии частенько доводилось шастать в этот погреб за картошкой и банками с маринадами для семейных праздничных застолий. Ульянов с гордостью признался, что погреб его — точь-в-точь такой же, какой они с отцом вырыли еще до войны в деревне. И содержимое почти то же. Кабанчика разве что не хватает. Этот погреб возле улицы Горького, бывшей и будущей Тверской, Ульянов выхлопотал у тогдашнего московского партийного секретаря по настойчивой инициативе практичной, припасливой супруги.