19 марта на российские экраны вышла семейная комедия «Домовенок Кузя 2». Роль Кощея в фильме сыграл Иван Охлобыстин — артист, которого зритель за годы успел полюбить и в образе эксцентричного врача, и в роли противоречивого царя, и во множестве других не менее ярких амплуа. В интервью «7Дней.ru» он объяснил, почему для него сказка — это высшая ответственность, раскрыл личный критерий выбора ролей и рассказал, что ему позволяет оставаться самим собой, несмотря на испытание славой.
— Вы играете Кощея в новой части «Домовенка Кузи». Ваш Кощей — это классический злодей или вы постарались добавить ему человечности?
— В моем понимании, настоящий злодей — это тот, в ком человечность атрофирована. А мой Кощей... у него она только-только начинает пробиваться, дайте срок (смеется). Мир, даже сказочный, никогда не бывает черно-белым. Кощей в нашей истории — фигура одинокая, и именно в этом его главная слабость. Он верен своему злодейскому долгу — кто, если не он, будет главным антагонистом? Но при этом он не равнодушен к Бабе Яге.
Зрителю не нужен плоский картонный злодей. Скучно это. А тут появляется неожиданная динамика, какая-то тяга к любви. Получается, что за образом могущественного и опасного хранителя иглы, этого классического олицетворения зла, скрывается существо, способное на чувства.
— Возможно, у вас есть образ эталонного Кощея из русских народных сказок или советских фильмов, который вам нравится?
— Нет, у меня нет какого-то эталонного Кощея, на которого я бы равнялся. И дело даже не в том, что я не дерзну сравнивать себя с корифеями вроде Георгия Милляра или Олега Табакова — это, знаете, из разряда «прошлое, которое осталось великим». Просто я глубоко убежден: стараться быть похожим на кого-то — это недальновидно. Художник, который пытается копировать, никогда не создаст живого образа.
— Сказка — это особый жанр. Вы сами говорили, что она является вершиной художественного творчества. Чем для вас, как для артиста, интересен этот жанр сейчас, и что нового вы привносите в своего персонажа, зная, что на нем вырастет новое поколение зрителей?
— Я очень серьёзно отношусь к осознанию того, что на сказках растут дети. И не просто растут — они впитывают из них представления о добре и зле, о том, как устроен этот мир. Это колоссальная ответственность. Я уже не раз говорил: сказка — вершина художественного творчества. Сказка — это архетип, основа основ. Когда я слышу, что кто-то из моих коллег относится к сказочному жанру свысока, мне становится грустно. Работая над Кощеем, я не гнался за тем, чтобы быть оригинальным или эпатажным. Я просто пытался быть честным. Потому что дети чувствуют фальшь мгновенно. Если ты играешь злодея — ты должен быть убедительным, но не карикатурным.
— Еще до съемок во втором «Домовенке Кузе» вы давали интервью «Семи дням» и говорили, что сказки Сарика Андреасяна будут что надо, потому что они сохраняют детскость. Как думаете, эта самая детскость — это одна из важнейших составляющих хорошего семейного кино?
— Понимаете, я больше сорока лет в профессии, видел разное. И с уверенностью могу сказать: детскость — это самое важное. Без нее никакого семейного кино не получится, будет либо взрослая история, либо искусственная поделка, которая ни детям, ни их родителям не нужна. У нас в стране после того, как ушли Ролан Антонович Быков и Леонид Алексеевич Нечаев, наперечет люди, которые умеют снимать для детей. А все потому, что многие режиссеры приходят в сказку с неправильным настроением. И когда я говорю «детскость», я имею в виду не глупость и не инфантильность. Я подразумеваю способность верить в чудо. Ту самую чистоту восприятия, когда ребенок смотрит на экран и не задает дурацких вопросов «а как это снято?», а просто верит. И взрослый рядом с ним — тоже верит.
— Какой главный критерий, по которому вы понимаете, что в этом фильме вы обязаны сняться? Что этот персонаж – ваш?
— Знаете, я, наверное, сейчас скажу вещь, которая может показаться странной. Но это честно. Главный критерий — это люди. Я всегда привязываюсь не к ролям, а к людям, которые работают вместе со мной. Потому что кино — коллективная работа, и тут невозможно реализоваться в одиночку.
— В интервью вы не раз говорили, что испытание славой — одно из самых тяжелых. Удалось ли вам за эти годы найти для себя рецепт, как оставаться самим собой, когда тебя узнают миллионы, и какую роль в этом равновесии играет ваша семья?
— Испытание славой — действительно одно из самых тяжелых для публичного человека. И если честно, я до сих пор не уверен, что нашел какой-то универсальный рецепт. Но за эти годы я, кажется, понял одну важную вещь. Секрет не в том, чтобы славой управлять, а в том, чтобы она не касалась главного. А главное — это то, что внутри, и то, что рядом — семья, дети.
Я уже в 25–26 лет понимал: человек ко всему привыкает. И к славе, и к яствам, и к пьянству. И человек от всего скучает. Единственное, что у него остается — это ответственность, которую он на себя возлагает по собственной воле.
— Вам почти 60, но ваша энергия и активность могут дать фору многим миллениалам. В чем секрет?
Секрета никакого нет. Просто я очень люблю усталость от работы. Для меня это благо. После работы, мысли перестают копошиться, ты перестаешь себя контролировать и становишься наконец-то таким, какой ты есть. Как говорится праздность оскорбляет душу. А отдыхать я, кстати, не умею — не могу просто лечь и лежать. Для меня отдых — это когда тело работает, а голова отдыхает.
