К сожалению, мы начинаем понимать родителей, только когда у нас появляются собственные дети. И никак не раньше. С рождением ребенка овладевает панический страх его потерять. И этот страх живет с тобой всю жизнь... Я поумнела, когда у меня родился сын, и за многое перед родителями извинилась. Помню, как однажды подошла к маме и сказала: «Прости за все...» И она без слов поняла, за что я прошу у нее прощения...
Кто были родители моей мамы, никто не знает. Ее нашли восьмимесячной на сельском полустанке под Харьковом и определили в Дом малютки. Это случилось в декабре 45-го, детей постоянно перемещали с места на место, так что мама поменяла шесть детских домов. Имя и фамилию ей выбрали воспитатели. Мама, еще совсем крошкой, очень любила петь и выступать, и воспитательница, подумав, сказала: «А запишу-ка я тебя Руслановой. Будешь артисткой, как она». Так и оформили в документах — Нина Русланова. Отчество дали Ивановна, что неудивительно — у найденышей военной поры выбор был небольшой: или Ивановна, или Петровна. А вот день рождения мама выбрала сама — 5 декабря. Ей очень понравилась картинка в настенном календаре: мужчина несет ребенка с флажками и воздушными шариками. Это был «красный день календаря» — день сталинской конституции.
Детский дом не был для мамы подарком, наверное, поэтому она так не любит вспоминать о детстве. Ей постоянно доставалось за то, что была светленькой. Однажды воспитательница, глядя на ее золотистые волосы, вдруг сказала: «А ты у нас, видно, немка». С тех пор дети обзывали ее и жестоко били.
Детство — мамина тайна, куда она до сих пор никого не пускает. Это раз и навсегда закрытая тема, и никто из нас — ни я, ни папа — не пытался туда соваться… У мамы даже подруг той поры не осталось, она никогда не ездила на родину — в Богодухов, где ее нашли. Поэтому я никогда не задавала вопросов: кто мои дедушка и бабушка? В нашем доме изначально не было секретом, что мама росла в детском доме. Она любила петь одну шутливую частушку: «Я не папина, я не мамина, я на улице росла, меня курица снесла...»
Не могу сказать, что в детстве у меня это вызывало какие-то эмоции. Я родилась с этой данностью и считала, что один дедушка и одна бабушка — это нормально. Так и должно быть...
А вот о том, как, закончив восьмилетку, пошла учиться на маляра-штукатура, мама рассказывает с удовольствием. Ее распределили на стройку, где она проработала целый год, дали комнату в общаге. Между прочим, навыки маляра маме пригодились позже в кино — она так мастерски красила стены в картине Киры Муратовой «Познавая белый свет», что ей и дублера не понадобилось...
Но мечта стать артисткой — даром, что ли, Русланова! — взяла все же верх. Мама поступила в Харьковский театральный институт. На втором курсе подруга ей посоветовала: «Тебе бы в Москву». И мама поехала поступать в столицу. С этого момента дверь в мамино прошлое закрылась и никогда больше не открывалась. Ее жизнь в Харькове и жизнь в Москве — это две абсолютно разные вещи.
Но это совсем не значит, что Нина Русланова скрывала свои украинские корни, наоборот, даже гордилась ими. И хотя ей несколько раз паспортистки предлагали: «Давайте вместо Богодухов напишем Москва, вы ведь уже все равно москвичка», мама отказывалась.
У нее даже некоторые привычки детства сохранились: например, мама частенько в обиходе употребляет украинские слова, любит готовить вареники, борщ, жирный и густой, чтобы в нем ложка стояла, картошку, жареную на шкварочках. А как она поет украинские песни! На кухне у нас всегда висит плетеный лук, который мама по традиции покупает на зиму, на дачном участке растет «цыбуля», а вокруг грядок — традиционный забор из веточек.
С жутким украинским акцентом маме в Москве пришлось отчаянно бороться. Ночи напролет она сидела и бубнила специальные упражнения. В Щукинское училище она попала совершенно случайно, на добор… мальчиков. Вера Константиновна Львова, замечательный педагог и чудесный человек, настояла на том, чтобы место дефицитных мальчиков заняла Русланова, так ей понравилась абитуриентка из провинции. В общежитии училища мама долго спала на раскладушке, после лекций подрабатывала в соседней поликлинике уборщицей. Маме уже исполнилось 23 года, когда она переехала в Москву. Она была старше многих своих однокурсников. Курс был талантливый: Володя Качан, Леня Филатов, Саша Кайдановский, Борис Галкин, Иван Дыховичный... Все они очень дружили.
— Я слышала, что с Кайдановским Нина Ивановна дружила всю свою жизнь...
— Каин, как его звали друзья, ее очень жалел, потому что сам, когда разошлись его родители, месяц провел в детдоме и знал, что это такое. Мама рассказывает, что однажды Кайдановский пришел к ней в общежитие и предложил:
— Нина, давай я буду твоим братом.
— Как это? По суду, что ли?
Он рассердился:
— По какому суду? Давай разрежем себе руки, сольем кровь в чашку и выпьем. И будем кровными родственниками.
Саша был начитанным человеком, видимо, где-то в умных книжках это и вычитал. После ритуала братания Кайдановский всегда за маму заступался.
У них на курсе учились невероятно красивые девушки. Они все играли рабынь в знаменитом спектакле «Принцесса Турандот». Мама на их фоне выглядела серой мышкой. И вдруг Кайдановский (дело было на первом курсе) подходит к ней с предложением: «Хочу сделать отрывок из «Гамлета». Можешь сыграть Гертруду?» Мама обалдела: «Ну какая я Гертруда? Посмотри на мои крестьянские руки. Я же штукатур!» А Саша стоит на своем: «В тебе что-то королевское есть». И они сыграли отрывок из «Гамлета». Все потом восхищались: «Как он Русланову открыл!»
Щукинцы часто выступали с шефскими концертами. Однажды мамин курс показывал спектакль на сцене актового зала МГУ. Там и познакомились мои родители. Геннадий Рудаков (так зовут моего папу) учился в МГУ на физико-математическом факультете. Он как увидел маму на сцене, так сразу в нее и влюбился. Мама была беленькая, худющая, просто ходячий дистрофик. А папа был еще худее мамы. Представляете, какая прекрасная парочка у них получилась?! Помню, лет в 14 я не могла влезть в мамину юбку, которую она носила в 25. Завидовала ей черной завистью...
Я очень люблю своего папу, но красавцем назвать его не могу. Он скорее обаятельный. На мой взгляд, в мужчине самое сексуальное — это мозги, наверное, этим он маму и взял. Зная папу, думаю, ухаживал он красиво. Всегда на 8 Марта дарил букетики мимозы не только маме, но и мне, 3-летней девочке. С тех самых пор я убеждена, что мой папа — самый галантный мужчина на свете!
Родители поженились через год после знакомства. Мама не стала менять фамилию, осталась Руслановой. Она всегда гордилась тем, что ее назвали в честь великой певицы. Но думаю, какую фамилию бы ей ни дали, она все равно не сломалась и вытащила бы себя. Мама — гениальная актриса и очень сильный человек!
У родителей был типичный студенческий брак, молодоженов вначале приютила мамин педагог Вера Константиновна, потом они снимали квартиру, точнее, угол, ну а после долго жили в общежитии Вахтанговского театра, в труппу которого маму приняли после окончания училища.
Естественно, как полагается, папа повез молодую жену знакомить с родней в Гродно. Папины родители не то чтобы категорически не принимали невестку, но и особой любви к ней не питали. Видимо, мечтали о другой избраннице для единственного сына. У мамы непростой характер, вдобавок она очень обидчивая. Когда папа в первый раз привез ее в Белоруссию, ей не понравилось, как ее встретила свекровь, она взяла и... ушла из дома. Маму чуть ли не сутки искало полгорода. Причем свекровь ничего обидного ей не сказала. Бабушка была очень худая, высокая, с колкими чертами лица и пронзительными глазами-иголочками, в которые было достаточно просто посмотреть, чтобы все, что нужно, там прочитать. Вот мама и прочитала...
Она и потом не раз из их дома уходила. Как-то рассердилась, что свекровь наводила порядок в шкафу и переложила ее вещи с полки. Мама взвилась от обиды — и за дверь! Об их натянутых отношениях я узнавала из каких-то обрывков разговоров, взрослые старались оградить меня от семейных разборок...
С первого дня свекровь и невестка невзлюбили друг друга. Но при этом держали нейтралитет, не помню, чтобы они говорили друг о друге плохо. До сих пор не пойму, что же бабушке в маме так не понравилось? Худенькая, светленькая, ясноглазая, вроде все при ней. Но это для бабушки было не важно. Она не могла смириться с ее профессией. Артистка — это клеймо! Они же, артистки, все изначально непорядочные.
Даже прабабушка, бывшая партизанка и убежденная коммунистическая патриотка, мне постоянно сурово выговаривала: «Олеся, ты плохая девочка, потому что у тебя мама — актриса! А вот папа — хороший, он получил всего один раз в жизни кол по поведению». Я это слышала с трех лет, ведь меня каждое лето отвозили в Белоруссию. Вот так и жили...
Тем не менее лето у дедушки с бабушкой было прекрасным. Я обожала собирать грибы. Маслят в Белоруссии было море! С увлечением ловила жуков и бабочек, сушила гербарий.
Я там, кстати, и родилась. Мама забеременела поздно, в 33 года. Московские врачи категорически запретили ей рожать из-за врожденного порока сердца. И сразу же предупредили: в критический момент будут спасать мать, а не ребенка. Белорусские бабушка с дедушкой жили на одной лестничной площадке с врачами. Соседи и нашли акушера, который рискнул принять сложные роды. Непросто я появилась на свет...
Да и с именем у меня сложилась непростая история — их у меня... три. Мама назвала меня Олесей. Когда родители уже в Москве пошли регистрировать дочку, в загсе отказались записывать в метрике имя Олеся — оказывается, такого не существует в русском языке. Растерявшиеся папа с мамой взамен согласились на первое же попавшееся имя — Ольга.
То, что меня зовут, оказывается, Олей, я узнала классе в четвертом. В поликлинике в медкарточке я значилась Олесей и в школьном журнале тоже. А когда меня крестили, священник сказал: «Имени Олеся нет... значит, будет Ксения!» Так что я — Ольга, Олеся и Ксения.
Но дома и по сей день меня никто не зовет Олей. Ольга для меня — это злое имя. Если вдруг мама звенящим голосом зовет: «Оля!!!», значит, я сильно набедокурила и нужно, пока не поздно, бежать прочь сломя голову...
— Вас, наверное, родители воспитывали в строгости?
— Меня спасало то, что они были очень заняты на работе. Мама играла в Театре им. Евг. Вахтангова. Папа трудился в почтовом ящике, потом в структурах Министерства геологии, пока с друзьями не создал бизнес. Он не гнушался никакой работой, спокойно мог по ночам разгружать вагоны. Прекрасно помню, как ждала, когда папа утром вернется и принесет мне ананас. Мне, маленькой, казалось, что разгружать вагоны — это нечто сказочное, раз там за это дают диковинное лакомство. Тогда впрок закупали зеленые бананы, мама хранила их в шкафу, чтобы дозрели в темноте. Но бананы не успевали дозреть — я их тайком съедала зелеными.
В стране царила эпоха дефицита — все решали не деньги, а связи. А связи давала известность. За плечами мамы уже были «Короткие встречи» Киры Муратовой. Правда, о том, что она там снялась, никто не знал — фильм 20 лет пролежал на полке. Но зато когда на экраны вышел многосерийный фильм «Цыган», маму стали узнавать зрители. И не просто узнавать! Однажды в Ростове цыганский табор несколько метров даже пронес на руках машину, где сидела мама. Но она, надо сказать, не любила свою роль в этой картине и старалась о ней не вспоминать. А я этот фильм просто невзлюбила! Мне вслед долго кричали: «А-а, ты дочка Катьки-аэропорт!» Это практически звучало как дочь проститутки.
Но зато благодаря этой роли у мамы появились полезные знакомства: мясники, продавцы, спекулянты. Помню время, когда наш холодильник был забит под завязку черной икрой. Ее трехлитровыми банками присылали нам мамины знакомые из Астрахани. Но на икру смотреть было тошно — ее невозможно было есть без хлеба, а денег на хлеб элементарно не хватало. Представляете, колбасу за два двадцать найти было сложно, а черную икру не знали, куда деть. Такие были времена!
Но были и издержки у актерской профессии мамы. Я очень рано стала самостоятельным ребенком. Например, в детский сад с пяти лет ходила сама. Утром мама меня кормила, одевала и провожала. Мы с подружкой из соседнего подъезда перебегали на другую сторону Арбата и сдавались детсадовским нянечкам. Но обратно нас одних домой не отпускали. Я никак не могла взять в толк: прийти одной в садик можно, а уйти почему-то нельзя. Очень раздражало, что приходилось ждать, когда же меня наконец заберут родители.
В детский садик после выходных меня обычно привозили к «тихому часу» и непременно на такси. Кто? А кто первый из родителей проснется. А забирал, как правило, тот, кто раньше вспомнил о дочери. Могли посреди недели забрать, а могли и самой последней в пятницу поздно вечером.
Так что с папой и мамой я практически не жила. Еще с ясельного возраста меня оставляли на «пятидневке». Конечно, я не хотела в садике ночевать. Каждый раз, засыпая в детсадовской кроватке, вспоминала занавески в своей комнате и представляла, что я дома.
На голубом фоне деревенский домик, вокруг желтый заборчик, дорожка к следующему такому же домику и дерево с красными плодами...
Не могу сказать, что была счастлива в детском саду, но при этом у меня не осталось травмы, какой-то обиды на родителей за то, что меня бросили. Помню радостные моменты, когда вдруг в девять вечера нам объявляли: «Всем подъем! Карантин! Сейчас за вами приедут родители».
Тогда меня можно было назвать пай-девочкой. Мне очень много читали книжек, папа водил на занятия акробатикой, я училась в музыкальной школе. Наверное, родители думали, что их дочка всегда будет послушным цветочком с выученными уроками. Лет до пяти я и была очень покладистым и воспитанным ребенком, а потом превратилась в тот еще «цветочек»!
В три года со сцены Вахтанговского театра могла, сорвав репетицию, прочитать «Песнь о вещем Олеге». Уже тогда во мне чувствовался мамин боевой характер. Я картавила, не выговаривала буквы, вдобавок еще и «ю» западало, но при этом читала громко и бойко.
Мамины коллеги по театру не раз ей говорили: мол, твоя Олеся станет артисткой. Она тоже об этом мечтала и всячески старалась меня поощрять. Тайком отнесла мою фотокарточку на «Мосфильм». С раннего детства брала меня на съемки, чтобы, видимо, я прониклась любовью к актерской профессии. Мы жили в ужасных гостиницах без горячей воды, много времени проводили в поездах, самолетах, машинах. Ничего хорошего в этом я не видела.
В три с половиной года я благодаря маме снялась в кино. Первая моя роль (совершенно крошечная) была в фильме «Профессия — следователь». Мама решила: ну зачем ехать на съемки с ребенком, когда его можно поручить ассистентке? Это же киношная семья! Мама спала и когда меня ассистентка забирала, и когда меня с разбитой губой, заклеенной гримерным клеем, вернули домой. Во время съемок меня, помню, сильно долбануло качелями. Зато деньги заработала! Еще пару раз снялась и накопила на фотоаппарат «Смена», о котором давно мечтала.
А вот стать актрисой совсем не мечтала, я хотела быть кассиром в магазине. Когда мама объяснила, что кассиры все деньги, которые они «печатают», стуча по клавишам, сдают в банк, я страшно удивилась. Я целый год сокрушалась по этому поводу, все никак не могла взять в толк, зачем кассиры это делают? Надо же себе деньги забирать!
Я ведь была совершенно не избалованным в плане денег ребенком. Как, впрочем, и все дети советской поры. «Мам, дай на мороженое!» — просила я, и мне выдавалось ровно 20 копеек. В выходные мама давала мне рубль на кино. А в школе родители платили за завтраки за месяц вперед.
Кстати, записывая меня в школу, мама проявила редкую принципиальность. Видимо, здесь инстинктивно дало о себе знать ее трудное детство: мол, не дай бог дочке пережить то, что пережила сама. Мама собиралась записать меня в школу-интернат, где учились актерские дети — Валера Тодоровский, Егор Кончаловский, но неожиданно передумала. Ей почему-то не понравилась воспитательница. Может, напомнила ту, из детства, которая маму обижала? И я пошла учиться в другую школу, по соседству с домом.
Надо ли говорить, что мама в школу никогда не ходила. Но однажды...
Уши мне прокололи еще в три года, а в школе сережки ученицам носить категорически не разрешали. В первом классе пионервожатая при всех сняла с меня сережки, кстати, дорогие, и сказала что-то очень грубое. Дня через два мама заметила, что их нет, и поинтересовалась: «А где сережки?» Я все и рассказала. На следующий день мама отправилась в школу и устроила скандал. Как она кричала, слышно было на всех этажах. Минут через двадцать мне, так же при всем классе, вернули сережки и извинились. Так мама переступила порог моей школы в первый и последний раз.
Водить меня в школу надобности не было, жили мы рядом — на Арбате — в маленькой «двушке» прямо над Щукинским училищем. Кухня представляла собой узкий 6-метровый вагончик, с одной стороны стол, с другой — плита. Но никакая теснота тем не менее не мешала приходить к нам многочисленным гостям. Кажется, когда вдруг в квартире наступала кратковременная тишина, у мамы был праздник. Сколько себя помню, я всегда спала на раскладном кресле, а на моей кровати вечно ночевали гости «валетиком». Столы стояли буквой «т» — от балконной двери до кухонной — в ожидании гостей. Их даже не собирали, потому что они просто не уходили. Помню, класса до восьмого у нас вечно кто-то дневал и ночевал, когда началась перестройка, стало полегче — время наступило непростое…
Родители так хорошо гуляли, что им было некогда мною заниматься. И дай бог им здоровья! Посвятить жизнь ребенку? Конечно, если вы рождены стать матерью и никем другим себя не мыслите, считая, что материнство — это ваше призвание, тогда — да! Но у мамы уже было любимое призвание — театр и кино.
Она много играла в Вахтанговском театре, непрерывно снималась. Зрители Нину Русланову полюбили по сериалу «Тени исчезают в полдень». Причем это была всесоюзная любовь...
Однажды к театру на репетицию маму подвозил таксист. По дороге решил поинтересоваться:
— А вы кто?
— Актриса...
— Ой, сейчас такая молодежь бестолковая. Есть одна настоящая актриса — Марья из фильма «Тени исчезают в полдень». Видели, нет?
— Так это же я...
Он жутко рассердился:
— Вы врете! — и высадил маму на полдороге из машины.
Она не удержалась и крикнула ему вслед:
— И все-таки это я!
— Это любимая роль Нины Ивановны?
— Знаю, мама больше всего любит свою роль в фильме Германа «Мой друг Иван Лапшин». А получила она ее как бы случайно…
Однажды к маме на Арбат приехал Алексей Герман с женой и сказал, что хочет попробовать ее на небольшую роль проститутки. Мама приехала на пробы, а Герман вдруг говорит:
— Давай мы тебя попробуем на главную роль?
— Ну какая я к черту актриса Адасова! Здоровая тетка с рабочими, «штукатурными» руками!
— Нин, ну давай в шутку!
Шутки шутками, а в итоге маму на роль утвердили. Тут выяснилось, что она с Андреем Мироновым, в которого по фильму влюблена, в жуткой ссоре. Они умудрились разругаться на съемках картины «Будьте моим мужем». Мама называла Миронова Андреем, а он ее все время высокомерно поправлял: «Андрей Александрович». Однажды на репетиции мама, забывшись, несколько раз назвала его «Андрюша», и тут Миронов взорвался: «Уберите Русланову со съемочной площадки, она хамит!» Мама страшно обиделась. И когда узнала, что в «Иване Лапшине» будет играть Миронов, отказалась сниматься. Целых полгода пришлось Герману мирить двух актеров. В конце концов уговорил их сняться, но в перерывах между съемками они все равно не разговаривали...
Эти киношные истории я с удовольствием слушаю теперь, став взрослой. Сказать, что в детстве интересовалась маминым творчеством, собирала о ней заметки, кричала: «Вон мама в телевизоре!» — нет! Мне вообще было плевать: снимается она где-то, не снимается.
Понятно, что когда подросла, я уже отдавала себе отчет, кто моя мама. Но культа из этого никто в нашей семье не делал. Единственный плюс был в том, что мы с одноклассником (его отец был режиссером Вахтанговского театра), пользуясь тем, что заняты в какой-то крошечной сцене спектакля, прогуливали школу — врали педагогам, что были на репетиции...
Ну кто за этим будет следить? Родители? Им было вечно некогда. Как они меня воспитывали? Да никак! Не помню, чтобы мама читала мне нотации. Она никогда на меня не давила: «Решай сама, тебе жить, а я приму любой твой выбор...» Почему-то в память навсегда врезалась всего пара «воспитательных» эпизодов. Однажды, когда мне было пять лет, она вдруг говорит: «Значит, так! Ты всех моих друзей называешь по имени. Можешь к ним так обращаться, но только на «вы»!» Потом пришло время, когда мама сказала: «Олеся, когда звонишь кому-то, вначале говори: «Здравствуйте», а потом уже проси Васю к телефону. И не важно, что это твой одноклассник, ты говоришь с его родителями».
А так как я выросла в театре и на съемочных площадках, интуитивно знала: сюда нельзя, а сюда как раз можно, тут нужно молчать, а здесь нельзя бегать, мне и объяснять эти прописные истины было не нужно.
При этом я была очень непоседливым ребенком. Мое «буйство» пытались обуздать — я занималась акробатикой, гимнастикой, фигурным катанием, конкуром — словом, много чем. Однажды вдруг заявила: «Хочу играть на пианино!» и «оттрубила» в музыкальной школе восемь лет. Правда, уже года через три поняла, что сильно погорячилась. Если бы не родители, бросила бы музыку. Но тут они проявили солидарность.
Папа считал, что мне в детстве недодали девичества и что во мне очень мало женственности. Общалась я в основном с мальчиками и не любила девочек (с ними неинтересно, они примитивны), играла в футбол, в казаки-разбойники. Тем не менее с папой я не согласна. Мама всегда обожала носить шляпки, наряжаться.
Помню, в каком-то захолустье она купила себе розовые полусапожки, и я несколько лет подряд пыталась их у нее «свистнуть».
У нас никогда не было домработниц, мама готовила вкусно, но из-за занятости редко. Помню, как учила меня стирать и злилась, что я не могу хорошо отжать белье — силенок не хватало. А вообще меня всему учила жизнь! Совсем крохой я уже умела готовить борщ, жарить картошку, яичницу.
— Вы делились с мамой своими девичьими секретами?
— Мы не были закадычными подружками. Наверное, не все нужно мамам знать. Зачем?
Помню, маленькой, влюблялась во всех иванов-царевичей из киносказок. Безумно была влюблена в Диму Месхиева и говорила на полном серьезе, что, когда вырасту, он на мне женится. Мама дружила с этим режиссером. Он был тогда женат на Ирине Розановой, и они часто бывали у нас в гостях.
Еще я была влюблена (это была любовь, граничащая с ненавистью) в маминого друга Александра Кайдановского. Он был таким странным, таинственным. Помню, однажды с мамой пришли в его знаменитую коммуналку на Поварской. Меня, 8-летнюю девочку, поразила огромная комната с высоким черным потолком. Я ходила по комнате и хлопала глазами, а Кайдановский вдруг сказал, что я — дьявол в ангельском обличье. Хотя вроде ничего такого не делала: посуду не била, не капризничала. До сих пор не могу понять, что он хотел этим сказать? Наверное, поэтому в него и влюбилась...
Да и у мамы не было закадычных подружек. Не помню, чтобы она дружила с женщинами, особенно с актрисами. Какое-то время тесно общалась с Таней Догилевой, потом с Марианной Вертинской. Подруги перманентно появлялись, но мама с ними быстро расходилась. Очень хорошо я запомнила Валю Малявину. Они с мамой работали в Вахтанговском театре и одно время дружили. Но дружбе пришел конец, когда произошла страшная история со Стасом Жданько, с которым Валю познакомил Кайдановский. Стас был перспективным актером, красивым, талантливым. Он умер от удара кухонным ножом прямо в сердце. Многие посчитали, что это Валя. Так думали и мои родители. Они свидетельствовали против Малявиной. По словам мамы, Малявина тогда чуть ли не прокляла нас прямо в зале суда: «И ты, и твоя дочь счастливы не будете!» Не могу сказать, что проклятие сбылось, но у мамы есть пунктик по этому поводу. Она считает, что я до сих пор не замужем из-за того самого проклятия Малявиной. Я-то в эти вещи не очень верю. Счастье — вещь относительная. В 18 лет я хотела замуж, а в 25 — уже нет. Сейчас тем более спокойно к этому отношусь…
Интересно, что, отсидев 4 года тюрьмы, Малявина пришла к маме. Они сидели за столом, пили чай. Валя говорила, что решила вернуться в театр. Но их дружба уже сошла на нет. О чем говорить? Вспоминать прошлое и обвинять друг друга в том, кто что сказал?
Да и мама уже к тому времени не работала в Вахтанговском театре. Решила уйти, отдав ему 15 лет жизни. Многие отговаривали от этого шага, предрекали: мол, сопьешься, помрешь под забором. Но она так решила и ушла в никуда. Можно сказать, разочаровалась в профессии: «Конец! Не могу быть актрисой, надо менять судьбу». Не знаю, спрашивала ли она совета у папы, как это делала всегда, или нет. Даже сейчас (родители разошлись в 79-м, и у них давно свои семьи) папа для нее остается незыблемым авторитетом.
Развелись они, когда мне было всего три года. Вначале развод был фиктивный — ради жилплощади: папа получил комнату, а мама — квартиру. Они оформили развод в 79-м, потом еще прожили вместе два года, пока окончательно не разбежались. В общей сложности семь лет вместе…
Не думаю, что родители жили безоблачно, наверное, было всякое, просто меня в это не посвящали. Во всяком случае я не видела ссор, скандалов. Никогда не была втянута в их разборки. Все удачно проходило мимо.
Не знаю, кто из родителей был инициатором развода. Они оба достаточно темпераментные люди, и ужиться вместе им было трудно. Но разошлись на удивление интеллигентно, без скандалов. Дележки не было, никто никого не упрекал, я никогда не слышала, чтобы поднимался вопрос алиментов. У меня оставались белорусские дедушка и бабушка, их у меня не отнимали. Мама после развода тоже ездила в Гродно: отвозила меня и забирала. Никто никогда ей слова плохого не сказал. На все дни рождения папа приходил ко мне обязательно.
У каждого из родителей уже давно своя жизнь. Но почему-то мама до сих пор хранит обручальное колечко, которое папа подарил ей в день моего рождения. Она папу всегда любила, но теперь это скорее родственное чувство. Он — советчик, товарищ, отец ее ребенка. Он — спокойствие! Недаром же отец с мамой созваниваются каждый день. Она и мне до сих пор советует, если у меня возникают сложности: «Позвони отцу...»
С моим отчимом мама познакомилась на съемочной площадке и очень сильно влюбилась. Рафкат работал звукооператором, сейчас он «фокусник». Не фокусы показывает, а на камере фокус наводит. Отчим с мамой много лет вместе, так и живут до сих пор на два города: она — в Москве, а он — в Питере. Отношения спасает расстояние — за 700 километров не поссоришься! Рафкат появился в моей жизни, когда мне было лет пять. Маме мне специально не объявляла: «Олеся, это твой отчим!» Пришел и пришел...
Даже когда у меня появился отчим, а потом и мачеха, никто из них не пытался меня завоевать. Спасибо им за это большое. И мамин муж, и папина жена мне относительно посторонние люди. У меня ведь есть родные мама и папа, они меня никогда не бросали, что бы в моей жизни ни происходило. Я у них на две семьи единственная дочка. Не могу сказать, что этим семьям со мной повезло, но факт есть факт...
— Вы сильно переживали, что отец с вами больше не живет?
— Помню, когда мне было лет семь, мы с мамой наперегонки бежали к телефону: кто первый пожалуется папе. Важно было успеть раньше донести до него информацию, кто из нас не прав. Но далеко не всегда папа меня защищал и был на моей стороне. Если мама меня обгоняла, то влетало мне. Мама — очень экспрессивный и эмоциональный человек, вдобавок ко всему — прямой. Ее легко вывести из себя. Она конечно же меня наказывала: и хворостинку в руки брала, и в угол ставила. Могла швырнуть тем, что под руку попадется, в мою голову в основном летели тарелки. Темперамент у мамы бешеный.
И доводила я маму до слез не один раз. Сама никогда не была ревой и плакала, только если видела мамины слезы. Даже когда мне качелями пробило голову, держалась. Заревела, лишь увидев, что мама при виде моей окровавленной головы расплакалась.
Помню, однажды, как всегда, смотрела на маму из-за кулис. Вдруг на сцене она заплакала. Как только оказалась рядом, я обняла ее и закричала:
— Мамочка, больше не пущу тебя на сцену, ты там плачешь!
— Доченька, это нужно по роли. У меня сын погиб...
— Это плохая роль! Моя мама не должна плакать! Я — твоя дочка, нет у тебя никакого сына!
Очень много у нас было разногласий из-за папы. Помню, он обещал, что приедет, но по каким-то причинам не смог, а я несколько часов ждала его на улице. Обвиняла в этом маму и делала это жестоко и открыто. Но если я находилась у папы, винила его во всех грехах и обидах в отношении мамы.
Был период, когда я все время его ждала и безумно скучала. Вся моя комната была расписана крупными буквами: «МАМА + ПАПА + (нарисованы) три хомячка, три попугая, собака + ОЛЕСЯ= ЛЮБОВЬ». Мало того, весь туалет был расписан этими же уравнениями. Удивительно, но мама терпела мои «варварства». А что поделаешь? Тогда детских психологов не было. Я же страстно желала, чтобы мои родители опять были вместе. Ничего не имела против отчима и мачехи, они замечательные люди, но я мечтала и по сей день мечтаю, чтобы родители вновь соединились. Понимаю, что это — несбыточная мечта, но все равно продолжаю надеяться...
Я довольно быстро научилась манипулировать родителями. После их развода были моменты, когда настраивала маму против папы и наоборот. Специально их ссорила. Например, можно что-то рассказать маме, а потом все перевернуть и пересказать папе. Да, это подлость, я их сознательно стравливала. У родителей начинался скандал, обо мне тут же забывали, а мне только этого и надо! Пока они собачатся по телефону, я пойду гулять! Хорошо, никто больше на мозги не капает...
Понятно, что у меня был тяжелый период переходного возраста. Подростковый максимализм рождал радикальные вопросы: «Для чего родители вообще нужны? Зачем их слушать?» Ответ был не менее радикальным: «Глупые, отсталые, ничего в жизни не понимающие, ну кормят, и ладно!»
Конечно, родителям было со мной тяжело. Ничего меня не устраивало, было наплевать на все, что происходит вокруг. Я ходила только на те уроки, которые были мне интересны: литературу и биологию. Все остальные предметы игнорировала: слонялась по школе, ожидая звонка. Мой дневник (причем, как у всех порядочных людей, дневников у меня было три) пестрел красными чернилами: «Два! Три! Два! Прогуляла! Кол по поведению! Родители в школу!» Но родители в школу не ходили. Они со мной дома ругались, призывали к порядку. В шестом классе я вдруг решила: хватит учиться. Маме позвонил директор школы: «Учтите, Нина Ивановна, Олесю оставят на второй год!» Мама была на удивление спокойна: «Не хочешь учиться, не надо. Давай тогда на стройку!» И действительно повела меня на стройку. Три часа водила с экскурсией по этажам и показывала, кем я могу работать: маляром, штукатуром.
— Это тоже достойная работа. Ты хочешь этого? Нет? Ну тогда школа...
Наутро я сдала все «хвосты».
Порой родители ради чистоты педагогического эксперимента делились на «доброго и злого следователей», потом менялись ролями.
А вот доводила я их одинаково. Пробовала жить и с папой, и с мамой, и без них. Было время, когда я жила у отца. Мама уезжала на съемки, и меня не с кем было оставить. Я жила то с папиными, то с мамиными знакомыми. Наконец наступил момент, когда меня спокойно оставляли дома одну.
Хотя какое там спокойно! Я трепала родителям нервы постоянно: не звонила, пропадала, очень рано хотела самостоятельности. Меня пытались загнать в какие-то рамки, но я, естественно, старалась «хапнуть» свободы как можно больше. А это приводило к проблемам...
Как-то зимой мама уехала на съемки в Питер. За день до ее приезда мы с подружкой решили рвануть в Белоруссию к дедушке и бабушке, ничего не сказав об этом родителям. Решение приняли спонтанно. Даже записки не оставили. Оделись, сунули в сумки зубные щетки, купили билеты в плацкартный вагон и поехали. Бабушка тайно, видно, позвонила папе: мол, не волнуйтесь, Олеся у нас. Когда родители узнали, где мы, ломанулись в Прибалтику к бабушке подруги. Когда и там нас нашли, срочно сорвались с места и укатили на Украину к бывшей однокласснице. Месяца четыре нас не было дома. Представляете, что пережила моя мать? Она подняла всех знакомых. К моему возвращению была уже без сил, только и смогла сказать: «Когда уходишь, звони, дочка. Ты можешь сказать, что жива, а дальше вешай трубку и не слушай, как я буду ругаться...»
У меня вообще было мало запретов, в этом плане мама — очень лояльный человек. Когда она узнала, что я курю в свои 14 лет, подошла ко мне и спокойно сказала:
— Я знаю, что ты куришь, ты у меня таскаешь сигареты.
— Да ты что? Это мои друзья...
— Не хочешь бросить?
Я сделала возмущенное лицо: мол, ну я же не курю! «Значит, не хочешь, — сказала мама. — Единственное, за что я тебя буду бить нещадно, если вдруг увижу с сигаретой на улице. Кури дома! С сигаретой в зубах ты будешь выглядеть как проститутка!»
Помню, в 10-м классе мы с подругой напились. Утром мама вошла в мою комнату и тихо спросила: «Что, плохо? Сейчас пива принесу. Но запомните, девочки...» Я думала, сейчас нотацию прочитает, а она сказала: «Градус надо повышать, и напитки не смешивать». Правильно поступила или нет, но факт остается фактом: я вообще алкоголь не признаю...
— Вы с мамой по-прежнему жили в той самой квартире на Арбате?
— Да... Там прошло мое детство, там я прошла свои «университеты»...
Это было тяжелое время, как теперь говорят, лихие 90-е. Мама опять ушла из театра, теперь уже из «Маяковки». Кино почти не снимали, с деньгами было совсем туго. Мама никогда не имела привычки брать в долг — это для нее табу. Ездила на творческие вечера, вела концерты.
Помню период, когда мы жили на мои заработки. Я пошла работать в 14 лет, тогда появились первые коммерческие торговые точки на Арбате, куда меня взяли продавцом. В палатке через три дома от нашего я продавала сувениры, ушанки, платки. Во-первых, это было совсем не стыдно, наоборот, даже престижно. Мне все одноклассники завидовали. Одно дело — когда ты тусуешься на Арбате, а другое — когда там работаешь. Мафия, бандиты с понятиями...
Все заработанные деньги я честно отдавала маме, врала ей, что подрабатываю в магазине. Мама сидела дома без работы, делала вид, что разгадывает свои любимые кроссворды, а сама (я это видела по отсутствующему взгляду) мучительно думала, как жить дальше. Именно тогда, к счастью, маму пригласили на роль в «Зимней вишне 2». Это нас спасло — она опять стала много сниматься, порой за год всего месяц жила дома.
Я была предоставлена сама себе. Но моя самостоятельность обходилась ей в копеечку. Первым делом я звонила друзьям, и наступал вечный праздник. Мама обожала антиквариат и при первой же возможности покупала что-нибудь из старой мебели. А мы с друзьями успешно ее уничтожали. Например, в старинном кресле-качалке любили раскачиваться все мои гости. Естественно, кресло при рискованных кульбитах несколько раз переворачивалось. Раздавался хруст — это ломались деревянные резные колечки, благодаря которым оно качалось. К маминому приезду я быстренько все склеивала, а чтобы «перевести стрелки» на нее, хитренько подводила ее к креслу:
— Мама, садись!
Она доверчиво садилась, кресло, естественно, ломалось, а я в ужасе кричала: «Ты сломала кресло!» Мама поднималась и, внимательно глядя на меня, говорила: «Не-е-ет, меня не проведешь!» Начиналась головомойка...
Слава богу, что мы хоть окна не вышибали! Удивительно, но соседи на меня маме не жаловались. Прекрасно знали: раз музыка допоздна гремит, значит, Нина снова куда-то уехала. Иногда звонили в три часа ночи и просили наконец угомониться:
— Хватит прыгать, люстра трясется!
Кстати, у нас был очень дружный дом. Соседи по подъезду не просто знали друг друга, а буквально жили одной семьей. Помню, когда я была совсем маленькой, мама, уезжая, оставляла меня у Саши Рыщенкова, актера, который работал с ней в Вахтанговском театре. Когда в доме проводили ремонт, у Рыщенковых в полу вдруг образовалась большая дыра, и пока ее заделывали, соседи с двумя детьми немало времени проводили у нас...
— Вас родители, наверное, готовили в актрисы?
— Я все-таки пришла к тому, что буду актрисой. Правда, закончив школу, какое-то время не училась, работала. Поступила года через два на актерский курс во ВГИК, но потом перевелась в ГИТИС. Не хотела учиться, но у родителей было четкое понятие — девочка должна получить высшее образование.
— Что ты хочешь? Ничего? Значит, будешь поступать туда, куда легче. Математика отпадает, в ней ты дерево, остается театральный.
Но вскоре я поняла, что это не мое. «Быть актрисой хуже мамы не имею права, а лучше — не факт, что стану. Сравнение всю жизнь будет меня преследовать». Да и мой педагог Анатолий Ромашин мне в этом (спасибо ему огромное!) убеждении только посодействовал: он пытался меня «сломать» — хотел вылепить из меня вторую Русланову. Но я другая!
Всю жизнь я бегала от кино, занималась всем, чем только можно, но, видимо, кино — моя судьба. У меня второе образование юридическое, я работала в военном трибунале, в штабе армии. Даже крупье в казино ночами подрабатывала, пока училась в ГИТИСе.
Как-то мама показала какие-то бумаги и попросила: «Меня обманули, посмотри». И я стала заниматься ее договорами. Потом мама предложила: «Давай будешь моим агентом». За мамой ко мне пришли другие актеры. Спустя время я пошла в кино ассистентом и доросла до кастинг-директора. Закончила продюсерский. Посмотрим, что дальше...
— Какие у вас теперь отношения с мамой?
— Я знаю ее, как таблицу умножения. Она только произносит в трубку: «Але!», а я уже по голосу определяю, какое у нее сегодня настроение, высокое или нет давление, как она спала. Мама меня не знает настолько. Ей это и не нужно, с ногой я, без ноги — не важно, главное — я у нее есть!
Мама — собственница, ее любовь ко мне настолько безгранична, что в детстве эта любовь меня иногда даже «душила». В определенном возрасте она мне была очень нужна, потом, конечно, потребность в материнской любви стала меньше. Я, уже взрослая девушка, не могла понять, почему мама просит: «Позвони!» или вдруг звонит в 11 вечера и спрашивает: «Почему ты не дома?» — «Мама, я уже взрослая!»
Я росла, а она страдала, что ее власть надо мной уменьшается. Она не могла меня победить, хоть и очень старалась. Теперь всю свою любовь она сосредоточила на внуке.
Мама — замечательная бабушка, хочет, чтобы Костя был актером, и уважительно называет его — Константин Сергеевич. Она в восторге, что имя и отчество внука совпадают с великим Станиславским, ведь в душе всегда мечтала, чтобы я стала актрисой, и до сих пор сокрушается, считая, что нашему экрану не хватает такой красавицы, как ее дочь. Я же скептически отношусь к своей внешности...
Родила я, кстати, как и мама, ровно в 33 года. Моему сыну только исполнилось пять, а он с удовольствием учит китайский, английский и начинает заниматься арабским. Ему безумно нравятся языки.
Папу нашего мы не видим и не знаем. Я благодарна ему за то, что он ушел от нас, когда Косте исполнился год, и больше не появляется в нашей жизни. Даже то, что нам с сыном иногда не помешали бы лишние деньги в качестве алиментов, не важно. Проживем без них, сама заработаю. Зато у меня не возникает проблемы, которая была у мамы, и мой ребенок никогда не скажет: «Папа не пришел, потому что ты виновата!» Именно так я ей говорила. Если услышу это от сына, не уверена, смогу ли это пережить...
Мы с мамой и ссоримся, и миримся, и обижаемся друг на друга — словом, живем эмоциями. Наверное, потому что я похожа на маму — тоже упертая. На экране Нина Русланова такая же, как в жизни: простая, совсем не умеет хитрить. Нравится это кому-то или нет, но для меня она — самая лучшая мама в мире!
Мама часто винит себя в том, что занималась своей карьерой, а не мной. Но никогда в жизни, несмотря на наши обоюдные обиды, я не обвиняла маму в этом. Если бы она не занималась любимым делом, умерла бы! Кино и сцена — ее жизнь, состояние души. Сейчас, к сожалению, она чахнет, потому что нет работы, потому что долго болеет. Смотреть на то, как мама медленно угасает, мне тяжело. Конечно, если бы у меня были возможность и деньги, я снимала бы кино. Не важно какое, главное, что во всех фильмах играла бы моя мама. И не для того, чтобы люди смотрели, а чтобы она работала, чтобы жила...
