Маму сокурсницы шутя звали «монашкой» за то, что она ходила в консерваторию в черном костюмчике. А еще за то, что до 26 лет ни в кого не влюблялась и до встречи с отцом думала, что останется старой девой. Мама действительно росла очень скромной девочкой, от поклонников бегала... Она была целеустремленным человеком, тут уж не до романов.
Мама очень хорошо знала, что она хочет, а хотела одного — петь. Ее даже в школе прозвали Ленка-артистка: она выступала на всех школьных концертах.
Мой дед мечтал, чтобы его единственная дочь стала радиотехником, потому что артистка — это позор семьи. Училась мама неровно, а дед был очень резким человеком. И все время ей говорил: «Из тебя даже дворника нормального не получится! А пойдешь в певицы — будешь петь перед киносеансами в дешевых кинотеатрах!» Но мама против воли отца все-таки поступила в Ленинградскую консерваторию.
Тот так рассердился, что сказал ей в сердцах: «Ты мне больше не дочь!» Они разъехались, и года три дед с мамой не разговаривал. Его как крупного инженера по турбинам перевели из Ростова в Москву, а мама жила в Ленинграде в консерваторском общежитии. А вообще дед сам был виноват, что мама решила стать певицей. Перед войной он из Италии привез целый чемодан пластинок с лучшими оперными голосами, которыми мама заслушивалась. Да он и сам был не без музыкальных талантов — прекрасно играл на скрипке, имел красивый баритон.
Так что маме приходилось жить на одну стипендию, ездить в общественном транспорте, питаться в столовой. Носить было нечего — она в чем уехала в консерваторию, в том и ходила. Помню, как она рассказывала: «Ночью постираю бельишко, повешу сушиться, высохнет — хорошо, а не высохнет — иду в мокром». Тот самый черный костюм «монашки» был, собственно, единственным в мамином гардеробе. Свое прозвище мама оправдывала: она была до такой степени стыдлива, что всех стеснялась — ждала, пока девчонки улягутся, выключала свет и только тогда раздевалась.
Денег катастрофически не хватало на жизнь, мама подрабатывала — после занятий бегала по домам преподавать детям фортепиано, пела на каких-то маленьких концертиках... В столовой тогда самой доступной едой были пельмени. Она так ими за годы учебы объелась, что довольно долгое время видеть их не могла! Однажды, когда мама сильно заболела, в общежитие пришел ее проведать приятель: «Образцова, сегодня будем есть пирожки с мясом!»
Она было обрадовалась, но оказалось, что он просто те же самые пельмени пожарил на сковородке.
Это была обычная общага, в комнате по четыре девочки. Подружки жили очень весело, дружно. Как-то они завели себе маленьких хомячков. Их надо было кормить из пипетки, причем строго по часам. Мама в свое дежурство решила накормить их до отвала, чтобы им до вечера хватило. Хомячков, разомлевших от еды в старой фетровой шляпе, она положила на холодную батарею. А в этот момент (в кои веки!) в общаге вдруг врубили отопление, и бедные хомячки погибли. Вечером подруги встретили ее яростными криками: «Образцова — ты убийца! Ты погубила наших хомячков!» Потом всю жизнь мама рыдала, вспоминая несчастных зверушек.
Для нее это была трагедия, ведь мама с детства обожала животных. Кто только у нее не жил! Ежик Андрюшка, черепаха Катька и заяц Степка. С зайцем Степкой тоже случилась неприятность. Мама выгуливала Степку на шлейке во дворе и однажды отпустила его попастись на лужайке. Вдруг она как чихнет, и Степка от страха бросился наутек. Уже при мне у нас дома вечно жили собаки, кошки, голуби, вороны...
На каникулы мама ездила домой, к родителям в Москву. Когда она заходила в квартиру, дед делал вид, будто ее не видит. Бабушка не могла пойти против воли мужа, а тем более повлиять на его решение относительно мамы. Она металась между двух огней. Дед с мамой не разговаривал до тех пор, пока она, уже студентка третьего курса, не получила золотую медаль на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Хельсинки. Дед понял, что дочь семью не опозорит, и смягчился. Дома маму ждал плакат «Привет лауреатше!» Впоследствии дед вырезал все заметки о дочери, а бабушка клеила их в альбомы.
Именно на третьем курсе мама и познакомилась с папой. Тот был на год старше и учился на физфаке Ленинградского университета. Однажды папу пригласили на студенческую вечеринку к общим знакомым, где он увидел «прекрасную Элен». Ничего серьезного между ними не было: пару раз сходили в кино, поели мороженого в кафе. А потом папу послали преподавать физику в Монголию. Целый год они не виделись.
Мама была очень влюблена в папу, писала ему нежные письма. Когда он вернулся, они тут же поженились. Свадьба была скромная — ни фаты, ни традиционного пупса на капоте машины. На папе — скромный костюмчик в тоненькую белую полоску, на маме — коротенькое, до колена, платье.
Вскоре маму, еще студентку, пригласили петь на сцене Большого театра. Как солистке ей почти сразу дали квартиру рядом с зоопарком. Первое время папа ездил туда-сюда на «Красной стреле». У меня сохранилась их чудесная переписка: они писали друг другу, что скучают, строили планы на будущее, мама жаловалась, как трудно переносит беременность, как у нее отекают ножки. Она торопила папу с переездом в Москву.
И папе пришлось выбирать: ехать в Москву вслед за женой или остаться в Ленинграде, где у него уже была работа. Ему прочили большое будущее в физике, и, думаю, если бы не его брак, он добился бы в профессии гораздо большего. Но он пожертвовал своей карьерой ради мамы. И хотя у отца много научных работ, докторскую он так и не написал — не хватило времени. Папа дал возможность маме сделать карьеру. Недавно на вечере памяти мамы художник Шилов совершенно справедливо сказал: «Без Макарова Образцовой не было бы...»
Моих родителей очень многое связывало: оба ленинградцы, оба перенесли в детстве блокаду. Папа долго не мог есть кролика, потому что он похож... на кошку. А у мамы сохранилась с детства любимая игрушка Бобка, которого она вывезла из блокадного Ленинграда. Этого Бобку она брала с собой на все концерты как талисман. Бобка от времени сильно истрепался, пришлось ему пришивать вместо глаз пуговицы...
Я родилась через год после их свадьбы. В принципе родители ждали мальчика и даже имя уже выбрали — Андрюшка, да и родиться я должна была 2 августа. Но в этот день проходил матч чемпионата мира по футболу. Елена Васильевна очень хотела его посмотреть и все время молилась: «Боженька, пусть ребенок родится завтра!» И я послушалась и решила «потерпеть» до завтра.
Когда утром у мамы начались схватки, она села на трамвай и доехала до роддома. Рожала она очень забавно. Моя бабушка, которая, между прочим, во время родов пережила клиническую смерть, убедила маму, что рожать совсем не больно: «Не бойся, дочка, это процесс естественный, даже не заметишь!» Скорее всего ей хотелось маму успокоить. Когда у мамы начались сильные схватки, она не на шутку испугалась: «Я умираю! У меня все дико болит! Мне мама говорила, что все должно быть не так!» Врач засмеялся и перевел ее в палату, где на четырех кроватях громко орали роженицы. Мама успокоилась и даже, решив всех подбодрить, стала рассказывать анекдоты.
Получилось так, что в день моего рождения папа принимал экзамены в университете, и в роддом его не отпустили. Он прислал маме телеграмму: «Дорогая Элен! Поздравляю! У нас родилась дочь Макарова Елена Вячеславовна!» Элен — потому что мама только что спела партию Элен Безуховой. А я — Лена, потому что отец назвал меня в честь мамы. Он так ее любил, что хотел, чтобы Лен в их доме стало больше!
Мама рассказывала, что я, когда меня принесли из роддома, страшно орала дни и ночи. Мама решила, что у ее дочки такой характер. Папа, зажав меня под мышкой, носил часами по комнате, пока я не засыпала. Потом выяснилось, что у мамы просто кончилось молоко, а она по неопытности этого не замечала. У меня начался рахит, вызвали педиатра. Он спросил у молодых родителей: «А покормить ребенка не пробовали?»
Я росла с котом, которого маме подарили, когда она уходила в декрет. Гигантский, черный, как пантера, Амонасро был совершенно дикий, совсем как царь эфиопский из оперы «Аида». Кот признавал только папу, все остальные были для него персонажами второго сорта. Каждое утро мама выставляла на кухонной полке красивые жестяные банки из-под чая, вечером кот смахивал все это на пол и укладывался там спать.
Как-то родители уехали ненадолго и оставили меня со своей знакомой. Котик был очень сильно этим недоволен, а мамина подруга решила его повоспитывать. Сняла его с полки и водрузила банки на место. Амонасро от такой наглости озверел. У папы в прихожей стоял старый рыжий портфель, в котором лежали пустые бутылки из-под кефира, приготовленные для сдачи в молочный магазин. Кот с шумом катал эти бутылки по коридору, потом взлетал с холодильника на полку и яростно расшвыривал банки. Вот так всю ночь они и развлекались.
Ел Амонасро исключительно вареную треску, от свежей презрительно отворачивался. У нас в квартире все время воняло рыбой. А меня к коту влекло неудержимо, и опасности я не чувствовала. Однажды мама нашла меня в туалете. Я стою на четвереньках и ем рыбу из миски, как кот. А кот собирается рыбу у меня отнять. В ответ на мамины причитания я в свои пять лет резонно заметила, что девочку, конечно, за такое стоило бы отругать, но я же кошка!
Маме после моего рождения нужно было возвращаться в театр, папу взяли на работу в Физический институт Академии наук. А куда девать ребенка? Меня отдали бабушке с дедушкой. Родители часто проведывали ребенка, заезжали летом на съемную дачу. Они забрали меня от бабушки с дедушкой лет в пять. Мама к этому времени поменяла квартиру, мы теперь жили у Курского вокзала, у нас появилась машина.
Меня забрали домой и сразу же определили в детский сад Академии наук. Как сейчас эта картина перед глазами. Зима. Мороз. Темень жуткая! Папа с двумя ведрами кипятка спускается вниз и льет на капот замерзшей машины, потом спичкой отогревает ключ и открывает дверцу. Я все это время стою рядом в шубе и шапке, совершенно сонная, и жду, когда папа наконец отвезет меня в детский сад.
Из наших окон был виден Курский вокзал. Волей-неволей мы выучили все расписание Курского вокзала наизусть. Целыми днями и ночами в окна лились из репродуктора объявления: «Поезд номер пять следует с первого пути», «Москва—Симферополь» отходит с третьего пути. Повторяю!» Потом мы переехали в новую квартиру, к Киевскому вокзалу. Там было уже другое расписание. Да и тараканы были другие: у Курского — рыжие, у Киевского — черные. Каждый раз родители делали в новой квартире ремонт.
Однажды поклеили обои, легли спать, а утром все они лежали горкой на полу. После очередного переезда, на улицу Жолтовского, родители решили: «Хватит! Уже напереезжались», но тут маме опять предложили квартиру — гораздо больше и практически в соседнем доме. Мама сходила на Патриаршие пруды, посмотрела — квартира была очень запущенная и большая, в адмиральском доме. Мама засомневалась: «Такой ремонт даже Макаров не потянет!» В итоге ее уломали, и мы туда все-таки переехали.
Папа опять занялся ремонтом, тем более у него уже был большой опыт по этой части. Он — настоящий мужик в хорошем смысле этого слова. Мама за ним чувствовала себя как за каменной стеной. У нас и домработниц никогда не было. Спорадически появлялся кто-то, но ненадолго. А зачем? Для этого у нас был папа! Он занимался бытом, домом, ремонтами, готовкой, уборкой, покупками, составлением маминых концертов, ребенком, наконец. А ночью работал — писал статьи по физике, творил.
Родители очень старались, чтобы наша семья была настоящей семьей. Папа, будучи сильным лидером, знал, куда вести свою «стаю». Мама признавала папино превосходство и во всем ему подчинялась. Она очень много гастролировала, но это не значит, что, вернувшись домой, только и делала, что лежала на диване. Мама, как могла, пыталась вникнуть в домашние дела, в вопросы моего воспитания. Помню, с удовольствием что-то готовила. Однажды я откуда-то с улицы притащила ворону. Летать она не умела, папа взялся ее этому учить.
Он залезал на стул и махал руками, как крыльями. Но Карлуша папины уроки не воспринимал. Однажды возвращаемся с папой домой, мама приготовила солянку. Сели за стол. «А ты что, Лен, не ешь?» «Что-то не хочется...» — смущенно ответила мама, а потом не выдержала и рассказала, что, оказывается, пока она готовила, Карлуша, сидевший на голове, решил упасть в солянку. «Я его вымыла, солянку прокипятила», — оправдывалась мама. Мы, смеясь, съели этот «супчик из вороны».
Конечно, мы редко собирались за столом втроем. Папа меня воспитывал в огромной любви к маме, в уважении к ее работе, говорил, что пение — это безумный труд. Я прекрасно понимала: мама принадлежит не только нам с папой, но и своей публике. Конечно, я скучала по маме. Помню, как папа заказывал с мамой телефонный разговор. Все телефонистки узнавали его по голосу: «Вячеслав Петрович, мы вас соединяем с Еленой Васильевной», он их церемонно благодарил: «Спасибо, сударыня», а «сударыня» на том конце провода таяла от удовольствия.
Когда мама возвращалась к нам, наступал великий праздник. Мы вместе разглядывали подарочки, которая она доставала из чемодана.
Как-то из Америки мама в рукаве привезла крошечного тушканчика. Он совершенно виртуозно распускал носки, из ниток плел себе гнездо. Чтобы его не достал наш грозный кот, клетку с тушканчиком ставили на шкаф. Однажды мама возвращается, дверца клетки распахнута, тушканчика нет, а кот сидит у двери с виноватой мордой. Мама решила, что он сожрал тушканчика.
Проходит месяц. Мама собирается на концерт. Примеряет у зеркала шифоновое платье невероятной красоты, которое ей сшили в Америке. Вдруг папа спрашивает: «А это теперь такая мода в Америке? У тебя весь подол в дырах!» Мама хватается за второе платье, а там тоже вырван кусок. Тушканчика нашли спустя время за шкафом, он там мирно спал в гнезде, свитом из маминых шифоновых платьев и листков из папиной диссертации, которые он стащил с письменного стола. Я думала, сейчас мама схватит вредителя за хвостик и шмякнет об стену, но она бросилась промывать бедному глазик, кормить, мыть...
Потом у нас началась эпопея с голубями. Однажды, помню, мы с мамой возвращались из школы и увидели, что на тротуаре сидит голубь с выдранным хвостом. Мама сняла с себя песцовую шапку, вывернула ее мехом внутрь и бережно положила туда голубя. Он испачкал шапку кровью, да еще и нагадил, зато не замерз! К нам все время шел поток людей с искалеченным зверьем, как к доктору Айболиту. Все в округе знали, по какому адресу живет ненормальная семейка. Мама принимала всех животных, делала соседским собакам, попавшим под машину, операции, спала потом с ней рядом на полу, если та от страха скулила...
Мамину страсть к животным я разделяла, а вот певицей, как она, быть сначала не хотела. С четырех лет до шести я мечтала стать балериной. «Лебединое озеро» тогда по телевизору показывали с утра до ночи, и я, естественно, думала, что запросто превзойду Плисецкую. Мама часто брала меня с собой в театр, со мной очень любили возиться костюмерши, наряжали меня в какие-нибудь бальные платья, мне даже маленькую пачку сшили, как будущей балерине. Мама решила, что раз ребенку так приспичило, пусть занимается.
Она даже повела меня показать Майе Михайловне. Плисецкая попросила: «Девочка, подними ногу. А теперь присядь». Я подняла ногу, а потом присела. Плисецкая решила резать правду-матку: «Леночка, держите ее подальше от балета». Оказывается, от перенесенного в детстве рахита у меня не было растяжки вообще. Ну зачем пудрить ребенку мозги — мол, потом все появится?
Ну а когда я стала ходить на оперные спектакли с маминым участием, вдруг поняла, что балет — это так, мимолетное увлечение, опера — именно то, что мне надо! И я стала петь день и ночь. Я пела весь мамин репертуар, весь репертуар Каллас, причем на слух, коверкая итальянский. Мама пыталась меня подкупить подарками, лишь бы я только заткнулась наконец!
Помню, мне было лет семь. Мама взяла меня с собой в собор в Риге, где она пела концерт. Я сидела в зале. И вдруг как заору: «Мама, ты не те слова поешь!» А пела она, между прочим, на немецком. Меня наказали и на год лишили возможности сидеть на маминых концертах. Потом пожалели, взяли опять, и там повторилось то же самое. Мама, к несчастью, перепутала слова, и я, ни секунды не раздумывая, с места громко закричала: «Мама, слова не те!» Все в зале захохотали, дома родители сказали все, что они обо мне думают. С тех пор я не мешала певцам петь, что бог на душу положит...
Звездности у матери не было вообще никогда. Она не принимала театральные картинные позы, не упивалась славой, не изображала примадонну. Хотя если нужно было для дела, могла изобразить кого угодно, хоть царицу Савскую! Но совершенно не умела просить для себя. Помню, какое-то время у нас стояло простенькое пианино. Рояль появился в последней квартире, на Патриарших. В Министерстве культуры получили пять больших концертных Steinway, их распределили по великим: один дали Рихтеру, другой — еще кому-то, а один достался маме.
Рихтер был очень умный, он быстро оформил свой рояль на одну из музыкальных школ. Рояль у него не смогли впоследствии забрать, а маме спустя время позвонили из министерства: «Елена Васильевна, заплатите за амортизацию рояля, завтра за ним приедут». И это несмотря на все ее звания и лауреатства! Рояль сейчас стоит в консерватории, говорят, никто на нем не играет, я его в последний раз видела за сценой Большого зала лет десять назад. Когда его забирали, у матери был серьезный нервный срыв. Она в сердцах крикнула: «Я вам столько Steinway заработала, что отсюда до Кремля их можно выставить в три ряда!»
Мама имела в виду, что все, что она зарабатывала за границей, отдавала государству, ведь контракт заключался не с ней, а с Госконцертом. Папа как старший научный сотрудник и заведующий лабораторией получал больше, чем мама, около пятисот рублей. Маме приходилось тратить деньги, заработанные за рубежом, там же. Она там покупала наряды. Между прочим, она всегда была большой модницей.
Помню, как папа со смехом рассказывал мне историю о первой маминой шубке. Они долго копили на эту «неподъемную» роскошь — она стоила несколько папиных зарплат. Шил шубу известный скорняк из лапок каракуля. «Слава, ты можешь заехать и забрать готовую шубу?» — попросила мама. Папа заплатил скорняку и, чтобы у него не украли по дороге драгоценную вещь, взял такси. Подъезжает к дому, лезет в карман, а денег нет — он все до последнего рубля скорняку отдал.
— Можно, я сбегаю домой за деньгами?
— Ладно, только пакет оставь.
То, что в пакете лежит шуба, было видно. Папа взлетел по лестнице как вихрь, схватил кошелек и помчался вниз. Водитель засмеялся: «Ну что? От страха не случилось ли чего?»
В нашем доме всегда было много интересных людей, представителей богемы. Среди их окружения — а это артисты, ученые, профессора — часто возникали проблемы со следующим поколением. Когда у таких, как я, начинались бесконечные подарочки и карманные деньги, это ни к чему хорошему не приводило. Мои родители очень боялись, чтобы я не сбилась с пути истинного. Меня нормально одевали, нормально кормили, но ощущения некой моей эксклюзивности не было. Я не жила как принцесса в хрустальном замке.
Они оба были строгими, я с детства знала, что такое хорошо и что такое плохо. И при этом никаких особо безумных ограничений у меня не было. Я сама не любила ходить на дискотеки. Пару раз сходила туда и поняла, что эта музыка по сравнению с Генделем и Моцартом мне ни о чем не говорит. Я очень любила читать, рассматривать альбомы, которые мама привозила из-за границы, и уже маленькой могла отличить Эль Греко от Рафаэля. Единственное, что мне не давали, — это смотреть телевизор и заниматься верховой ездой: папа боялся, что я упаду с лошади из-за очень плохого зрения.
Мои проблемы со зрением начались, как только я пошла в школу. Помню, вытираю тряпкой крошки со стола и оставляю половину. Мама сердилась на меня, ругала, думала, что я специально притворяюсь, чтобы ничего не делать. Я ей говорила, что не вижу, а она вначале мне не верила.
— Завтра пойдем к врачу. Если он скажет, что все в порядке, тебе будет стыдно!
Врач, проверив меня по таблице, даже нервно закашлялся:
— Вашему ребенку нужны очки. Я даже не понимаю, как она у вас по квартире ходит и ни на что не натыкается.
А близорукость у меня, кстати, была чудовищная — около 20 диоптрий. Мне сделали странные очки: толстое стекло с маленькой вогнутой линзой внутри. И в классе посадили за первую парту.
В школе я сразу же прослыла борцом за справедливость. Однажды какой-то мальчик обидел чем-то мою одноклассницу, и я, чтобы отомстить, утопила его куртку в школьном унитазе. Директор школы вызвал меня в кабинет и объяснил: «Лена, ты не его наказала, а его мать, которая копила на эту курточку несколько месяцев».
Маме иногда даже звонили из школы в театр, отрывая ее от репетиции, жаловались на меня: «А вы знаете, Елена Васильевна, ваша дочь сделала то-то и то-то...»
Однажды мама в моем портфеле нашла переписанные стишки. А поскольку она уже не раз находила стишки «неадекватного» содержания (все мы их читали, это возраст такой дурацкий), она строго спросила:
— Лена, что это за очередная гадость?
— Мам, это Нина Федоровна поручила мне выучить для выступления.
— Как? Ты мне прямо в лицо врешь?
— Не веришь — звони Нине Федоровне!
Мама взяла и позвонила классной руководительнице.
— Тут моя дочь принесла омерзительный стишок: «Мальчишку шлепнули в Иркутске, ему семнадцать лет всего. Как жемчуга на чистом блюдце, блестели зубы у него».
— Но это же Иосиф Уткин! Революционер! Фронтовик!
— Мне все равно, Уткин это или Пердуткин, но моя дочь читать эту гадость не будет!
И вот тут уже в школе за мою семью взялись серьезно: «А-а! Все понятно! Вот откуда у Макаровой такое отношение к советской литературе».
У меня действительно на все было свое мнение, сильно отличающееся от общепринятого. Не знаю, чем бы это противостояние закончилось, если бы со мной не поговорила новая учительница литературы Ольга Александровна. Однажды она отвела меня в сторонку и все объяснила:
— Деточка, если вы хотите, чтобы ваша мама продолжала ездить за границу, а ваш папа работал в институте, то придержите свой язычок. Вам уже пора научиться думать.
И я стала осторожнее...
Свою мечту о пении я не оставила. Мама еще в детстве наняла мне педагога по фортепиано. Я не могла тогда понять, какое отношение имеет пианино к голосу? Мы с педагогом быстро нашли общий язык и негласно заключили бартерную сделку: он играл за меня «Жили у бабуси», а я в это время читала книжку. Так мирно и сосуществовали. Постепенно репертуар, исполняемый педагогом, все усложнялся. Но, к сожалению, как-то вечером к нам пришли гости, и мама попросила: «Сыграй нам, Леночка, что-нибудь». Тут наш обман и обнаружился.
Наступил последний год учебы. Так получилось, что этот год стал последним и в семейной жизни родителей. Их развод был для меня настоящей трагедией.
Когда я слышу истории о том, что люди разошлись из-за третьего лица и при этом остались друзьями, я поражаюсь. Нельзя остаться друзьями с человеком, который тебя предал. Можно простить, но доверять, как раньше, уже нельзя.
Я была человечком, во-первых, очень зависимым от семьи, у меня было мало друзей, мама с папой были моей крепостью и опорой. Кроме того, я не так давно приняла крещение, а родители в тот же день венчались, прожив много спокойных и счастливых лет невенчанными. И я хорошо помнила, как владыка Антоний, который их венчал, сказал им:
— Столько лет вы, как семья, были вне бога. А сейчас пришли к нему в таинстве венчания. И теперь тот, другой, начнет искушать вас, чтобы семью разрушить! Будьте же бдительны!
Какими же еще глазами могла я смотреть на то, что случилось всего два года спустя?
Многие могут возразить — ну разве бывает в жизни как в сказке: они жили долго и счастливо и умерли в один день? Отвечу: конечно, бывает! Все зависит от пары. Семья — это очень большая работа. Говорят еще, что в разводе виноваты обе стороны, но ведь заводит человека на стороне кто-то один...
Мне было тогда уже 16 лет. Но, как всякий ребенок, я не могла, не хотела воспринимать маму и папу по отдельности, я хотела, чтобы они были по-прежнему вместе. По отдельности я себе бабушек найду, теть, дядь, подруг, в конце концов. Мне было нужно, как никогда, чтобы все мы были дома, рядом и непременно за одним столом!
Для меня наступил конец света! У меня была идеальная семья, прочная стена за спиной, и вдруг в один день эта стена рухнула...
Случилось все в сентябре. Как сейчас помню, папа уехал от института на картошку, освободив, как всегда, своих сотрудниц от обязаловки. Я только перешла в десятый класс. И тут мама, выбрав удобный момент, решила со мной серьезно поговорить. Она призналась, что есть один человек, в которого она влюбилась. И попросила: «Давай не будем говорить папе, я не хочу его расстраивать... Может, все как-то обойдется...»
Доверив мне эту тайну, мама, видимо, хотела, чтобы мы были подружками и делились всем друг с другом. Рассчитывала, наверное, на мое понимание, сочувствие. Но она ошиблась: нельзя ребенку рассказывать свои интимные тайны. Эффект от признания был совершенно противоположный. Когда она со мной заговаривала на эту тему, я ей высказывала все, что думаю по этому поводу. Ее это раздражало. Ей хотелось романтики, моей поддержки, женской солидарности, а вместо этого она встретила яростный отпор.
Я долго хранила эту тайну от папы, не желая его травмировать. А оказалось, что как только папа вернулся с картошки, то же самое было рассказано ему. Мама в свою очередь попросила его сохранить эту тайну от меня. Естественно, чтобы не травмировать.
Вскоре мама уехала на гастроли, а мы с папой, как два дурака, изображали друг перед другом, что все в порядке и ничего не происходит. Эдакий театр абсурда: внешне все по-прежнему, а внутри все изменилось. Каждый жил со своей тайной. Этот кошмар длился год. Но мне его хватило с лихвой на всю жизнь!
Мама же была абсолютно погружена в свой роман, она перестала замечать, что происходит с отцом. А он переживал все это страшно. Я взяла его сторону без колебаний. Но ведь мама выбирала не только между отцом и другим мужчиной. Самое страшное: я видела, что мама выбирает между мной и кем-то еще и в итоге выбрала не меня.
Этот человек был дирижером Большого театра, они с мамой часто работали, он бывал у нас дома. Они подружились с папой, часто вместе что-то обсуждали, о чем-то спорили. Помню, что когда он приезжал к нам на дачу, я, уже зная об их с мамой отношениях, вертелась рядом, вклинивалась в беседу, не давала им остаться вдвоем. И все время рассказывала, какой папа замечательный.
Во мне, конечно, говорила ревность. Но это была не столько ревность, сколько безумная обида за отца, за которого я переживала больше, чем за себя. У человека отобрали смысл жизни! Он жил ради мамы, всю свою судьбу, в том числе и научную, положил на то, чтобы у Елены Васильевны были дом, карьера. И вдруг папе в один прекрасный день объявили: «Знаешь, дорогой, я люблю другого! Спасибо большое, ты свободен!» Мне кажется, что, кроме любви, семья — это еще какие-то обязательства, огромная ответственность и порядочность. Любовь приходит и уходит, а семья остается...
Пройдя через это, я выработала кредо, через которое никогда не переступлю: если есть дети, ты не имеешь права ни на что, что могло бы доставить им боль. Дети — это приоритет.
У меня не было колебаний, с кем мне жить дальше. Как я могла остаться с мамой, если папа меня воспитывал, мыл, кормил, одевал, учил уроки, объяснял, почему у меня раз в месяц живот болит, утешал, когда у меня были несчастные влюбленности? Я действительно была папиной дочкой. Мама все время на гастролях, даже когда она возвращалась, много репетировала, выступала, преподавала. Ну чьей еще дочкой я могла быть?
Конечно, я за маму боролась. Но, увы, все уже было бесполезно...
На мои просьбы, слезы и какие-то детские жалкие угрозы она не поддавалась. Я поняла, что тот мужчина для нее важнее. Видимо, это у мамы семейное. Ведь и для бабушки дед был важнее, она не посмела ему перечить, когда он с дочерью всерьез и надолго разругался. Я не в осуждение ей это говорю, просто есть такие женщины, для которых любовь к мужчине превалирует, просто данность такая. Есть женщины-матери, а есть женщины-возлюбленные. Это не значит, что мама меня не любила, просто в тот момент ее выбор был сделан не в мою пользу...
А тут у меня еще выпускной приближается. Мне экзамены надо сдавать, в институт поступать. А мне совсем не до занятий. Наверное, если бы мама сказала нам с папой сразу: «Я ухожу!», было бы легче. Отрубили хвост у собаки — поболело и зажило. А так «хвост рубили по кусочкам»...
Я по инерции ходила в школу, автоматически что-то учила, получала пятерки. От нервного напряжения однажды упала в обморок на перемене, потом начала курить. Мало того, однажды закурила прямо у окна директорского кабинета. Меня засекли, а поскольку жаждущих выгнать меня из школы было много, собрали «судилище». Спас меня директор школы. Накануне педсовета он меня вызвал в свой кабинет.
— Лена, я ведь тебя прекрасно знаю, ты умная девочка, способная ученица, из хорошей семьи... Что с тобой происходит? Как ты можешь курить?
— Антон Петрович, а чтобы не начать пить...
Ответила и разрыдалась. Я ведь не только папе об этой маминой тайне не рассказывала, а вообще жила с этим грузом одна. И вдруг меня как прорвало:
— Умоляю вас, только никому не рассказывайте, потому что это позор на весь свет! Я даже подружкам не рассказываю, потому что маме обещала никому не говорить. У мамы роман уже год, папа ни о чем не знает, разойдутся или нет, непонятно. Я не знаю, что мне делать? Я курю, чтобы не сойти с ума!
Директор, глядя на меня с ужасом, выслушал весь монолог, а потом спросил:
— Как ты жила все это время?
— Не знаю.
— Так ты еще и хорошо учишься!
— Если честно, мне все равно, выгонят меня из школы или нет...
— Лена, ты с ума сошла! Ты ведь тогда не поступишь никуда!
На собрании меня клеймили на чем свет стоит. «Сейчас мы видим Макарову с сигаретой, завтра — с наркотиками, а потом и с водкой!» — произнесла гневную речь одна из учительниц. Последним слово взял директор: «Я под свою ответственность оставляю Макарову в школе». Все возмущенно загалдели. «Или я ухожу с директорства!»
А у нас дома было все по-прежнему. Мама то уходила, то возвращалась. У нее тоже начались какие-то нервные срывы. Никого эта ситуация не радовала, все мы жили в постоянном напряжении. Потом была еще одна попытка что-то изменить, поправить. Мы с папой даже втроем куда-то поехали отдыхать. Мы там остались, а мама вернулась по каким-то делам раньше. Когда вернулись, за нас все уже было решено...
С этого момента мы с мамой не общались несколько лет. Не было раздела имущества, скандалов. Мы с отцом ушли в никуда! Какое-то время жили с ним на даче, через полгода нас попросили оттуда съехать. Мама сказала, что это неудобно для всех. Она пошла к тогдашнему градоначальнику, и папе дали двухкомнатную квартиру, куда мы и переехали.
Перетащили с дачи какую-то старую мебель, которую родители покупали еще себе на свадьбу, обставили квартиру и зажили. Потом мы раскошелились и, взяв в долг, купили шкаф и кухонный красный гарнитур. И прекрасно! Главное — сохранить чувство собственного достоинства.
Я старалась быть папе во всем опорой. Хотя со мной жить в одной квартире — удовольствие еще то. Я вдруг очень резко стала самостоятельной. Всю жизнь у нас дома готовил папа, а тут я решила, что теперь сама буду хозяйкой. Тетя Маша, жена папиного друга, учила меня готовить. Помню, как я в первый раз решила сварить курицу. Положила ее в холодную воду, а когда закипела вода, решив, что бульон сварился, выключила огонь. Папины друзья делали вид, что это лучшее кушанье в их жизни. Я была горда собой невероятно! А их маленькая дочка все испортила — зачерпнула ложкой суп и закричала: «Это же вода!»
Какое-то время мы с мамой не звонили друг другу. Она пыталась найти ко мне подход, но делала это с помощью посредников. Все ее попытки общаться через посторонних я пресекала, всех засланных казачков гнала, буквально выставляла из дома. Как только они заводили разговор о маме, я тут же говорила: «Дверь вон там!»
Мне звонили от мамы ее подруги, пытались что-то от нее передать, какие-то слова. Я отвечала: «Если ей есть что мне сказать, она сама может это сделать...» — и вешала трубку.
Отец меня не настраивал против мамы, наоборот, пытался смягчить ситуацию. «Лена, это твоя мама, она тебя родила. Ты должна быть мудрее, добрее...»
И в какой-то момент он меня убедил, что нам надо помириться. Если бы не папа, меня еще надолго хватило бы. Недаром в одном из интервью мама как-то сказала: «Лена гораздо сильнее меня».Она признала, что я личность, что и у меня может быть свое мнение и позиция...
Наверное, мама считала, что пройдет время — и мы ее поймем. И все наладится. Но что-то можно понять, а что-то категорически нет! Для меня это стало большим уроком — есть вещи, которые делать нельзя никогда, а именно строить счастье за счет детей...
В конце концов мама позвонила мне сама. Года три мы с ней не общались. Удивительно, но это время оказало на нас обеих положительный результат. Мы поняли обе: что бы ни происходило, мы очень нужны друг другу. Я ведь была уверена вначале, что наш разрыв навсегда, что никогда маму не прощу, а оказалось — это не так...
Когда она в первый раз приехала к нам, папа деликатно пошел погулять. Наверное, это надо было сделать давно. Мы встретились, обнялись и поплакали, молча прижавшись друг к другу. Прошло какое-то время, прежде чем я смогла переступить порог дома — уже не моего, а мамы и ее нового мужа. Мы восстановили отношения. У нас был негласный договор: мы никогда не обсуждаем прошлое, а главное — не стараемся переделать друг друга.
Наши с мамой отношения были полностью восстановлены, когда у меня родился ребенок...
Вышла замуж я рано, в 19, а в 20 уже была матерью-одиночкой. Муж исчез с моего горизонта, как только у нас родился Саша. Можно сказать, я сразу же поняла, что ошиблась в муже, но собиралась все терпеть ради ребенка. Однако муж бросил нас сам, Саше еще и годика не исполнилось. Мама очень мне сочувствовала, помогала и советами, и деньгами.
Папа долгое время жил один. В последнее время они созванивались по каким-то вопросам, но никогда больше не встречались. Отец очень сильно переживал развод с мамой, потом он немножко пришел в себя, женился, я очень сильно этого хотела. У них с женой растет сын, мой брат. Я очень рада, что у него все в порядке...
Отношения между мной и маминым мужем так и не наладились, хотя он пытался найти со мной общий язык. Все наше общение сводилось к нескольким фразам: «Здравствуйте. До свидания. Передайте хлеб, пожалуйста». Мы с ним больше не боролись за место рядом с мамой, борьба была закончена в тот момент, когда мои родители разошлись. Мамин муж победил, конечно. Я не испытываю к нему ненависти, я его простила. Но это не значит, что должна была его полюбить. Это разные вещи...
Помню, что позже в маминых интервью читала ее версии развода с папой. Где-то она сказала, что Слава был очень авторитарным и что якобы мама из-за этого потеряла много общих друзей.
Но папа никогда не был авторитарным человеком, он был лидером, это совсем другое дело, и он был человеком, который не боялся говорить правду маме, и даже тогда, когда все вокруг пели ей дифирамбы. Если было что-то не так на концерте, он обязательно ей скажет. Папа считал, что мужчина должен быть главой семьи, но никогда не настаивал на своей точке зрения. Единственный раз он надавил на маму, когда ей предложили концерт в Париже в одном из мюзик-холлов. «Нет, Лена, не соглашайся! Можешь ехать в Париж как оперная дива, но не разменивайся на мюзик-холл!»
Мама очень хотела поехать, но послушалась мужа. До какого-то момента она воспринимала папину критику как помощь, а потом ей это перестало нравиться. Она уже привыкла к окружающей ее лести — что ни сделаешь, все гениально! А тут придирается какой-то физик, далекий от искусства. Да кто он такой?
Мама беспокоилась о моей карьере — я поступила на журфак, но, так и не доучившись, бросила. На меня все смотрели как на больную: «Тебе 2 года осталось!» Я пошла работать переводчиком, потом все-таки поступила в Гнесинское училище на вокальное отделение. А консерваторский диплом я получала, приезжая на экзамены из Испании: меня пригласили доучиваться у Монтсеррат Кабалье. Мама, как и отец, тоже пыталась меня отговорить: «Петь тебе не надо, ты хорошо пишешь, у тебя пять языков». Она очень беспокоилась за меня, боялась, что будут сравнивать с ней. А уже года через полтора стала приезжать ко мне на премьеры в театр и изменила свое мнение. Поняла, что я в этой профессии что-то стою.
Я прожила в Испании много лет. Именно там встретила человека, с которым связала свою жизнь. И когда Джорди, с которым мы познакомились в Барселоне, попросил меня выйти за него замуж и предложил венчаться, я согласилась, осознавая, что это навсегда. Джорди моложе меня на 14 лет, но это, мне кажется, не мешает нам любить друг друга. Он удивительный человек, интересный, любящий, ответственный, рядом с ним легко, надежно и светло, к тому же он и профессионал прекрасный, инженер. Помню, как-то сидим с мамой и я говорю: «За что мне это? Он такой хороший, заботливый отец, любящий муж. За что мне такое сокровище бог послал?» Мама, не задумываясь, ответила: «За котов! Ты же всех калеченных собираешь по помойкам!»
Но наше примирение с мамой не было идиллией. За то время, что мы не виделись, возле мамы появились люди, которые были страшно раздосадованы моим возвращением. Я им явно мешала. Столько было сделано, для того чтобы нас снова рассорить! Маму настраивали против меня, рассказывали какие-то сплетни. Что-то она выясняла со мной, а иногда было и так понятно, что это вранье. Им всем все время что-то было от нее надо, им казалось, что я на что-то претендую из того, что нужно им.
Мама очень любила, когда все принимали ее сторону, во всем с ней соглашались. Говорила, что хочет быть свободной и принимать решения самостоятельно, не чувствуя давления. Но при этом возле нее постоянно появлялись люди, которые ее использовали и начинали в каких-то вопросах контролировать. И, как ни странно, она с этим примирялась, потому что взамен они брали на себя решение каких-то бытовых вопросов типа хождения в магазин, заказа такси или оплаты коммунальных услуг, к которым у мамы сердце не лежало и руки не доходили.
В ее доме порой жили несколько таких прекрасных экземпляров, которых я так и называла — «очередная опора мамы». Эти личности не сидели тихо в уголке и не вязали носочки, а «вязали» нити судеб, вмешиваясь порой в ее личную жизнь. Как ни странно, мама при своем свободолюбии могла терпеть такую даму возле себя очень долго. Ей так было удобно. Но иногда доходило до того, что «очередная опора мамы» брала на себя решение, передать ей телефонную трубку или нет. И вот тут чаша маминого терпения переполнялась. Как только она чувствовала, что попадает в рабство, происходил взрыв, все летело вверх тормашками.
На какой-то момент наступала тишина, а потом рядом с мамой снова кто-то появлялся. Лица все время менялись, некоторые держались довольно долго. Песни «Что бы ты ни сделала, все гениально!» продолжались до самого конца. Мама кивала головой, а когда мы оставались одни, смеялась:
— Господи, неужели они не понимают? Я же не идиотка! Это же как в «Пиковой даме» хор приживалок поет: «Благодетельница наша!»
Хотя она любила, когда с ней соглашались, но была и самокритичной.
Когда родилась моя дочь, мы с мужем решили перебраться в Россию. И все последние годы мы с мамой пели уже вместе. Объездили всю страну, пели в Европе. И отношения наши стали совсем другие, мы уже воспринимали друг друга как коллеги. Мне было очень важно ее признание, у нас появились общие интересы, близость, душевность...
Маме всегда было интересно жить и учиться, всю жизнь. Она с энтузиазмом осваивала азы компьютерной грамотности. Если мы приезжали куда-то и ей предлагали экскурсию, несмотря на усталость, она тут же соглашалась. И, невзирая на свою известность, не стеснялась спрашивать у коллег: «А как ты поешь это? А как ты делаешь это?»
Она была и хулиганкой, и очень глубоким человеком. Говорила: «Человек живет, пока он любит, и не важно — мужчину, женщину, ребенка, кошку, собаку, природу, птичек. Пока есть интерес к жизни, человек живет...» Она очень много помогала людям. У нее была подруга, которая перенесла страшную операцию, и мама в течение нескольких лет возила какие-то медицинские приспособления, которые вернули ее к жизни. Если бы не мама, она погибла бы.
Помню один случай, я еще маленькой была. Как-то в дверь позвонили. Открываем, на пороге стоит на коленях женщина: «Елена Васильевна, помогите! У меня сын погибает, его может спасти лекарство из Швейцарии. Я знаю, что вы туда едете. Я буду вашей рабой, буду полы вам мыть и воду пить. Спасите!» Мама взяла с собой рецепт. Когда она вернулась с гастролей, помню, села в кресло и говорит:
— Славка, если бы ты знал, сколько стоит это лекарство! Я отдала весь гонорар, влезла в долги, но не могла не купить...
Пришла эта женщина, мать отдала ей огромную коробку и сказала:
— Не надо мне полы мыть, не надо денег, езжай к сыну и забудь, как меня зовут.
Мне хочется верить, что мама на долгие годы продлила жизнь этому человеку...
Еще она дала деньги на золочение «Петербургского ангела» на Петропавловской крепости, мало того — мама на этот шпиль еще и взгромоздилась! Она очень многим помогала, но делала это втайне. Оплачивала учебу, возила вещи, давала деньги. Когда она в свою очередь заболела, многие, узнав об этом, выстроились в очередь, чтобы сдать кровь для Елены Васильевны...
Так получилось, что когда маму срочно положили в Лейпциге в больницу, у меня был в Германии концерт. После концерта я приехала к ней, и три недели мы были вдвоем. И наверное, за эти три недели говорили больше, чем за всю жизнь. И про свою будущую Академию пения, о которой мама много лет мечтала, и про детей, и про жизнь, и про ее книгу о пении, и про музыку. Мама все время вела дневник, много лет, и теперь говорила: «Будешь читать — обхохочешься! Я так много интересного пишу!» Единственное, мы никогда не возвращались к той болезненной теме.
Мама до последнего дня всех веселила. Приходит к ней врач, она просит: «Наклонитесь ко мне». Он думает, она пожалуется на боль и плохое самочувствие, а она шепчет ему на ухо анекдот: «Значит так, идут два мужика...»
А потом ее ввели в искусственную кому. Я тогда поехала домой к дочке, а на Новый год вот такая новость... Я вернулась в Германию, сидела рядом и говорила ей то, что мы так и не облекли в слова, хотя чувствовали. Про то, как я ее любила, и что ничего мне от нее, кроме любви, не надо было, о ее внуках, о боге, о жизни, о людях, рассказывала ей сказки, советовалась, пела ей песни. Это было удивительное чувство близости, какого я не испытывала прежде.
Я все время повторяла ей: «Какая ты у меня красавица, мамочка, какая ты замечательная!» Мне кажется, мама все слышала, я очень надеюсь на это... У нее выражение лица даже менялось. И хотя она была уже далеко, я с ней говорила, рассказывая все, что со мной произошло за день: «Представляешь, захожу в больницу, а у входа скачет ворона с куском во рту, на нее налетела стая воробьев и пыталась отобрать!» И мне казалось в тот момент, что она улыбается.
А еще я ей обещала, что Академия музыки Образцовой будет жить в Петербурге, в потрясающем здании на Невском проспекте — ведь она успела его увидеть и заплакала от восторга, что ее мечта становится реальностью, все говорила: «Дожить бы!» А сейчас это все отреставрировано, все заполняется уже мебелью, инструментами, оборудованием. Столько людей работают не покладая рук, чтобы мамина академия 8 августа открыла свои двери! Там будет стоять ее рояль, на стенах — висеть ее картины, афиши, ученики смогут посмотреть ноты с ее отметками...
Я так хочу, чтобы мамино имя продолжало жить в этих стенах. Мама часто мне снится, она такая же, как всегда, хулиганистая и задорная, она пожимает плечами, улыбается и восклицает: «Что за ахинея? Я живая! Ленка, давай расскажи мне анекдот!»
