Ефремов живописал, что Анна-Мария нужна ему для совместной фотосессии. И я абсолютно спокойно отдала ребенка. Мы одели и причесали ее, красиво уложили светлые волосы. Но домой она не вернулась, Михаил не собирался возвращать дочь.
Уже не первый год мы с Машей приезжали на Гоа. Я сдавала московскую квартиру и на вырученные от аренды деньги отправлялась с дочерью к теплу, солнцу и океану пережидать холодную и мрачную московскую зиму. Ко времени последней нашей поездки Маше уже исполнилось восемь. Останься она в Москве, пошла бы во второй класс. На этом настаивал и Машин отец Михаил Ефремов. Но мне казалось, что несколько месяцев в экологически чистом и сказочно прекрасном месте принесут ребенку больше пользы. К тому же я не собиралась растить из нее в Индии Маугли. Каждое утро за Машей заезжал автобус, чтобы отвезти на занятия в английскую школу.
Мы без приключений прожили до конца февраля и не думали возвращаться в Москву до наступления тепла, но непредвиденные обстоятельства нарушили планы. Нам пришлось не просто уехать, а в страхе бежать из Индии. Вряд ли смогла бы тогда связно объяснить, что же меня так испугало. Разбираться в нюансах не было времени. Происходившее казалось абсурдным, не укладывалось в голове, я механически фиксировала события, не подвергая их анализу. Действовала интуитивно, подобно зверю, который спасает себя и своего детеныша. И лишь гораздо позже картинка сложилась, как кубик Рубика, я оглянулась и ужаснулась: как мы сумели это пережить? Вспоминая события, заставившие меня лететь в Москву, думаю, что нам с дочерью еще повезло вернуться живыми...
Общество на Гоа очень разношерстное. Кто-то хвастается золотыми унитазами и дорогой мебелью, отдыхает на роскошных виллах, а другие вырываются на пару недель и готовы ночевать на пляже. Мы с Машей снимали скромный дом и не особо стремились влиться в русскую колонию, существовали обособленно: нашими соседями были в основном индийцы. Может, в этом и состояла главная ошибка? Возможно, нам стоило держаться поближе к соотечественникам или другим европейцам?
Теперь понимаю: любому индийскому прохвосту не составляло труда проследить мой путь от обменника до нашего дома — да, без охраны и золотых унитазов, но с деньгами, которые время от времени приходилось извлекать из сейфа, находившегося в соседствующем с нашим хозяйском доме, и менять на рупии. Сейф — звучит солидно и надежно, но в действительности, думаю, вскрыть этот ящик особого труда не составило бы, тем более что хозяин появлялся в доме нечасто. Но это было лучше, чем хранить доллары в пластиковом пакете под подушкой.
Вырученные от сдачи московской квартиры пятнадцать тысяч, вероятно, кому-то из зажиточных россиян покажутся смешными, но для большинства индийцев это огромные деньги. Сказочные! О том, что у меня есть наличные, стало известно очень быстро. Вокруг начали виться подозрительные типы, предлагая разные услуги. Человек, работавший у нас водителем, ездил сначала на старой развалюхе, потом пересел на более дорогой автомобиль и сообщил, что ждет рождения сына. Значит, появился источник, позволяющий прокормить ребенка! Не стал ли водитель наводчиком? Гоа живет за счет курортников. Хотя и среди приезжих есть те, кто пытается замутить собственный бизнес. Хорошо если зарабатывают честным трудом, а кто-то не побрезгует и преступлением.
На Гоа свои традиции и обычаи, ими не следует пренебрегать, если собираешься прожить там долгое время. Многие владеют хатха-йогой, боевыми искусствами и легко поставят на место зарвавшегося туриста. На первый взгляд ничем не примечательный индус с пузиком способен за долю секунды выхватить клинок, сделать едва заметное движение и срезать тебе на шее волоски так, что лезвие не коснется кожи. Это лишь предупреждение — не выходи за рамки. На Гоа часто слышишь намек: не суй свой нос куда не следует. Это правило жизни, которое требуется усвоить. Англичане, немцы без конца твердят его как мантру, для убедительности касаясь носа кончиками пальцев, местные изъясняются исключительно жестами.
Занимаясь восточными единоборствами с детства, многие аборигены превращаются в совершенные машины для убийства. В этом райском месте возможны и изнасилования, и загадочные смерти. На Гоа никто не станет разбираться, если в одном из домов обнаружат трупы двух белых. То, что европейская мораль подразумевает как само собой разумеющееся, восточная не приемлет.
Да, жизнь на Гоа предусматривает соблюдение определенных ритуалов. Ты вынужден их принять и смириться, как например с часом москита: когда он наступал, мы перебирались ближе к морю, чтобы не быть искусанными до полусмерти. Так и со смертельной жарой с часу до пяти дня. Обычный человек не в силах ее вынести, поэтому все сидят в это время в тени.
Но если ты помнишь о правилах и соблюдаешь их, жить на Гоа очень хорошо! Так мне казалось, пока не узнала, что у стен... есть уши. У стен нашего дома они точно были. Поняла это, услышав поздним вечером (Маша уже спала) голоса. Источника звука я не нашла. Но стало ясно, что внутри установлены прослушка и скрытые видеокамеры. Скорее всего, оборудование дало сбой, поэтому я и услышала разговоры людей, которые за нами наблюдали. Мы с Машей не один день жили под колпаком! Каждый наш шаг фиксировался и омерзительно комментировался: «Сейчас она в одной футболке пошла в туалет. Теперь, смотри-ка, надела панталончики!» Эти типы именно так и сказали: не трусы, а панталончики. Им было весело...
Не понимаю людей, которые толкутся в диких очередях на кастинги, чтобы поехать куда-то жить под постоянным прицелом видеокамер. Они почему-то считают, что делают так карьеру на телевидении. Ерунда. Карьера, любая, меня вообще никогда не интересовала.
Здоровый скепсис всегда уберегал от компании психически неуравновешенных, завистливых артисток, которые, изменив голос, звонили по телефону более удачливым коллегам и угрожали разрушить эту самую карьеру. Что в ней хорошего? Слово «карьера» не случайно созвучно слову «барьер». Барьер, еще барьер, еще...
Так вот. Люди, которые нас с Анной-Марией тайно снимали, говорили между собой по-русски и обсуждали подробности увиденного совсем не на поэтическом языке Пастернака — «скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенье...», а грубым, пошлейшим образом. Послушав еще немного, я поняла, что за нами подглядывают, как в замочную скважину, не ради того, чтобы сально зубоскалить. Они абсолютно хладнокровно планировали наше убийство. И произойти это должно было со дня на день.
Если бы я была в Москве, наверное, бросилась бы в полицию, написала заявление с просьбой принять меры в связи с угрозой жизни — моей и ребенка. А здесь куда бежать?! Где прятаться?! В джунглях?! Выход был один — лететь в Москву, спасаться. Я тут же разбудила Марию, мы рванули в гостиницу (ее держали русские), не взяв ни денег из хозяйского дома, ни вещей, чтобы наблюдатели не поняли, что добыча ускользает.
Ночевали прямо в холле, даже не сняв номер. Мне казалось, так безопаснее. Всю ночь не сомкнула глаз от ужаса, пытаясь успокаивать себя мыслью, что на территории отеля, где вокруг люди, на нас вряд ли нападут. Почти все деньги, что были, я отдала на ресепшен, попросив купить билеты на самолет до Москвы.
Наше возвращение на родину пришлось на двадцать третье февраля. Этот «праздничный» день не забуду никогда, все было как в кино. Рыдать начала еще в машине по дороге в Даболим, аэропорт Гоа, услышав, что в Москве минус тридцать. Бросилась в магазин дьюти-фри:
— Мне нужны теплые штаны, самые маленькие!
— Вот все, что есть...
Делать нечего, лучше вельветовые брюки сорок четвертого размера, чем ничего.
Во время полета стройные яркие стюардессы поздравляли мужчин с Днем защитника Отечества, но лучшим «украшением» праздника стали мы с Машей. На нас таращился весь самолет: из плюс пятидесяти в замороженную Москву летит мама в сандалиях, летней юбке, майке и темных очках (чтобы скрыть слезы) с маленьким ребенком, закутанным в вельвет. Не знаю, что имело бы больший успех — комедия или трагедия, снятая по мотивам наших злоключений.
Российскую таможню прошли без задержки — у нас же ничего не было, кроме пяти долларов, оставшихся после покупки штанов, и моего ноутбука, который я назвала в свою честь Ксенией. Еще имелся безымянный, с вездесущими песчинками в каждой щелке и разрядившийся после восьми часов полета телефон. Вот и весь скарб. «Главное — сохранять спокойствие, — сказала я дочери. — Если будут спрашивать, почему налегке, ответим, что летим со съемок...»
Мы не могли сразу поехать домой, поскольку в моей московской квартире жили люди, которым я ее сдала. И они еще ничего не знали о нашем внезапном возвращении. Часы показывали далеко за полночь, являться к кому-то из знакомых в такое неурочное время моветон. Поэтому попросила таксиста отвезти нас в Дом кино, там круглые сутки дежурит вахтер. Слава богу, он открыл дверь и, конечно, ахнул, увидев нас.
— Что случилось?!
— Мы приехали со съемок... Наверное.
Заспанная Мария с серьезным видом кивнула, поддержала меня, чтобы нас обеих не сдали в психушку... Через сутки люди, снимавшие мою квартиру, по договору аренды должны были съехать. Это время мы провели у знакомой на Никитской. До нее я дозвонилась утром. У этой женщины своя жизнь, налаженный быт, тем не менее она приютила нас, дала теплую одежду. Мы помылись, поели. Машке достались ботинки тридцать шестого размера, она спотыкаясь ходила в них на своих стройных ножках, но главное — не мерзла, и на следующий день мы смогли доковылять до дома, благо от Никитской до нас рукой подать.
Моя внутренняя «камера» навсегда запечатлела безумно трогательную девочку-блондинку в огромных штанах и ботинках. «Просматривая» эти кадры, снова и снова начинаю рыдать, но не от жалости к себе, нет. От ощущения цунами, которое нависло над нами, едва не поглотив в пучине...
Думала ли я позже о том, кто уготовил нам такое «приключение» в Индии? Говорю на голубом глазу: никогда никого не подозревала. Не разыгрывала шахматную партию: если убрать с доски фигуру под названием Ксения, что последует дальше, каким будет следующий ход? Что если убить собирались только меня, а ребенка продать в какой-нибудь притон? Могли ли все срежиссировать из Москвы, чтобы просто испугать и заставить нас с дочкой вернуться? Не знаю. С такими вопросами надо обращаться не ко мне, а к Агате Кристи. К счастью, вернулись мы не скажу чтобы веселые, но абсолютно здоровые, не простудились от резкой смены климата, вскоре пришли в себя и известили о возвращении Машиного папу — Михаила Ефремова.
Естественно, о причинах бегства из Индии я ему ничего не сказала. Он всегда рьяно возражал против наших поездок на Гоа, считая, что дочери нужно учиться в Москве, и теперь незамедлительно принялся ее «трудоустраивать». Определил Машу в английскую школу рядом с нашим домом. К тому времени Анне-Марии было чем гордиться: в свои восемь дочка бойко говорила на языке Шекспира. С математикой, правда, дела обстояли хуже, хотя и в этом мы пытались преуспеть.
Еще до поездки в Индию я раз в неделю возила Машу на троллейбусе на математические курсы. Ей там нравилось, поэтому на Гоа я набрала книжек с задачками. Занимаясь с дочкой, вдруг стала понимать то, что не могла в свое время усвоить в школе, — по точным предметам я, увы, не поднималась выше троек. А после занятий с Машей по-иному взглянула на математику: она лежит в основе поэзии.
Маше о высоком думать было рано, ей пришлось брать репетиторов, чтобы догнать одноклассников. Прошла весна, лето, а осенью я, честно говоря, снова стала подумывать о поездке на Гоа. В Москве началась слякоть и промозглость, а в подъезде нашего дома затеяли ремонт, которому суждено было растянуться на несколько лет. До сих пор за стеной сверлят, красят и что-то дробят, вызывая у меня психологическую нестабильность. Такие вот мы нежные, трепетные и восприимчивые, ничего не поделаешь!
Но Михаил не разрешил увозить Машу из Москвы, а потом и вовсе забрал у меня дочь. Для начала Ефремов живописал, что Анна-Мария нужна ему для совместной фотосессии в журнале. И я абсолютно спокойно отдала ребенка. Говорю же: я не Агата Кристи и не могу предвидеть последствия. Хотя и считаю, что лучшие детективы написаны женщинами.
Я поверила Михаилу и занялась приготовлениями к съемкам. Мы одели и причесали Анну-Марию, красиво уложили светлые волосы. Но вечером домой она не вернулась, Михаил, видимо, изначально не собирался возвращать мне дочь. Сопротивление? Борьба? Бессмысленно. Из публикаций в журналах узнаю, что Анна-Мария то в Москве, то в Латвии, где Ефремов купил два дома на взморье для летнего отдыха с детьми.
Возможно, все внутри меня перегорело, раз я не стала отыгрывать ситуацию, бегать, упрашивать, падать на колени. Еще готовясь к съемкам у Глеба Панфилова в фильме «Романовы. Венценосная семья», я перечитывала для роли Великой княжны Татьяны Николаевны исторические хроники, рассказывавшие, как ломались судьбы людей. У меня не возникало даже сомнений, что за приемы пошли бы в ход, прояви я неповиновение. Куда мне до Солженицына и Сахарова, оказавших сопротивление системе.
Что до Марии... Она была совсем ребенком, ей могли посулить что угодно. Хотя уверена — она не хотела ехать в другую семью.
Может, дочь что-то во мне не устраивало? Может, мой голос, то, как он звучит? Даже я не люблю слушать себя в записи. Голос у меня детско-скрипучий, явно не соответствует возрасту. Плюс истеричные нотки, которые в нем присутствуют... Такое до хорошего не доводит. Хотя я, Телец по гороскопу, практически пуленепробиваема для стрессов. Моя мама — Рак, до сих пор с содроганием вспоминаю ее постоянные истерики по любому поводу, рыдающий голос в телефонной трубке: дочь не туда пошла, не с тем подружилась. Случалось, я действительно пропадала на двое суток, но не из вредности — лишь бы не слышать бесконечные упреки и стенания.
Когда я в начале девяностых приехала в Москву, пропала из маминого поля зрения уже не на два дня, а на пару лет. Потом, конечно, одумалась. Если сегодня мне популярно объясняют, что может случиться в большом и чужом городе с молодой наивной девочкой, испытываю приступ панического страха. Едва подумаешь: «А вдруг в сумочке сидит змея?» — она действительно там окажется. Поэтому стараюсь не «фантазировать» на тему дочери. Машка-Анна-Мария-Манек теперь живет у «дяди Феди», который, не забудем народную мудрость, все-таки съел медведя. Но и дочь наша не лыком шита. По гороскопу она — Весы и Дракон. Сильная, нежная и... трепетная в своей дерзости. Мария непременно станет очень яркой. Она словно неограненный алмаз. Жаль, мне не дали довести его до состояния бриллианта... Или бриллиантовой зеленки...
Никогда не забуду кошмарное лето 2010-го, когда мы с Машей вдвоем задыхались в окутавшем Москву смоге, не имея возможности уехать — в очередной раз оказались без денег и виз. Мучаясь в центре мегаполиса, в квартире на первом этаже, я думала: а если отключусь раньше, что же будет делать дочь? Мы, никому не нужные, просидели так все лето. Только в августе удалось выехать на пару недель в Черногорию.
А потом начался ремонт в подъезде. И строительная пыль заволокла квартиру не хуже гари торфяных болот. Вся мебель, протирай — не протирай, покрылась толстым красно-коричневым налетом. В горле и в носу постоянно свербило. Детские легкие не справились бы с такой нагрузкой. Может, еще и поэтому не стала бунтовать, когда Михаил взял Марию и не вернул. Ведь я ничего не могла предложить ей взамен нашей квартиры, превратившейся в газовую камеру. Я отпустила руку своей дочки, чтобы спасти ее. Когда увиделись с Анной-Марией впервые после «похищения», я, упреждая все дочкины вопросы, сказала: «Мамы больше нет. Так будет легче нам обеим».
Нынешняя Мишина жена рассказывает, какой он замечательный актер и заботливый отец. Я так рада. Очень рада. Михаил действительно изумительный человек и очень хороший актер. Соня, знаю, работает с Гариком Сукачевым и группой «Неприкасаемые». Название говорит само за себя, оно не только для сцены. Визуальный контакт с членами группы возможен, но прикасаться к ним нельзя. Без объяснений. Я не хочу даже пробовать. Михаил сошелся с этой кастой «неприкасаемых», в которой есть жрец, но должен быть и шут. Видимо, эта роль его устраивает. Какая «роль» у Манька? В крестьянских семьях принято было, чтобы старший ребенок работал на остальных. У «неприкасаемых» Маша старшая. А для меня она была хрупкой, тонкой Анной-Марией — неприкосновенной. Это, как вы понимаете, совсем иное дело, хотя слова и звучат похоже.
У Михаила много детей, но он способен и на большее. В следующий раз женится (до восьмидесяти еще далеко, успеет!), скажем, на монтажере по свету, и будет Ефремовых уже не пятнадцать человек, а двадцать или тридцать. Надо увеличивать население России. Индийцы вот тоже плодятся, и детки все такие хорошенькие.
А у меня забрали ребенка. Единственного. Его больше нет. Старая восточная философия подсказывает, что можно сделать в такой ситуации: вонзить меч в себя. Для меня случившееся равноценно харакири за проигрыш в битве. Оно дает возможность уйти от позора. Мечи остры, все происходит очень быстро... Я отпустила ситуацию и стала спокойной: если Марии нет, значит, ее больше нет.
Как-то знакомый стал расспрашивать: хочу ли я вернуться на Гоа? Хочу ли повидаться с Машей, люблю ли ее? Он задавал некорректные, прямо в лоб, вопросы и рассчитывал услышать не столько ответ, сколько эмоции. Но что я могу ответить?!
Пишут, говорят, что моя дочь теперь живет вдвоем с няней в квартире, снятой Мишей. С няней, которая нравится ему или его нынешней жене Соне. Нонсенс! Создавшаяся ситуация была неприемлема для меня. Разве можно Марию доверить кому-то чужому? Любимое и прекраснейшее дитя? Всякая мать поймет, что я должна была чувствовать. Бывший муж говорил, что нашел няню, а кто знает: может, няня «мужеского полу». С трудом понимаю, как в стране, пытающейся жить в европейских традициях, ребенок растет без мамы, но с нянем или няней. А что представляет собой эта няня? Какое у нее образование? Может, она играет на скрипке?! Поэтому на глупые вопросы люблю ли я Машу отвечаю: «Люблю то время, в котором мы с ней были счастливы!» Мы жили маленькой, но семьей. Десять лет неразлучны. Помню ее на Гоа — загорелую, в форме английской школы, счастливую, несмотря на отсутствие кондиционеров, дорогой мебели и одежды.
Сейчас периодически я должна подписывать доверенности на вывоз ребенка из России. Наверное, Михаил возит ее по заграницам, покупает гаджеты. Когда он пришел ко мне со взводом своих отпрысков подписывать очередную бумажку, я сказала: «Ты можешь купить себе женщину, спиртное, прессу. Маму для нашей дочери ты не купишь ни за какие деньги».
Я не могу и не хочу встречаться с отцом ребенка, которому все время некогда. Хотя Мария его единственная рожденная в законном браке дочь. Да, Миша и мне помогает. Мне это непросто, но могу набрать эсэмэску: «Миша, не мог бы подкинуть денег?» И, как ни странно, иногда подбрасывает.
На этом история заканчивается. Она не движется с мертвой точки. Я не стала прибегать к услугам юристов. Повторяю, я прекрасно представляю, как ломают людей. Михаил заработает еще и, думаю, вполне сможет нанять Марии психотерапевта, который пропишет транквилизаторы. И когда мы встретимся на суде, дочь будет сонная и безразличная.
Я не жду, что Мария вдруг появится на пороге как прекрасное светловолосое видение. Я даже не знаю, в какой школе она сейчас учится. Меня не поставили в известность, когда переводили из той, что рядом с нашим домом. Зачем Михаил забрал Марию, если школа была так близко? Он знает, что у дочери переходный возраст, что я ей нужна. Он вроде неплохой режиссер, понимает, как играть на нервах женщины, матери. Зачем Миша приезжал к нам с детьми Сони? Я не хотела общаться с ними. А Мария теперь вынуждена. Я думаю, ей это непросто дается. Но она сильная, должна справиться.
Мы видимся редко и коротко. Последний раз это было в октябре на Машин день рождения в ресторане Олега Меньшикова. Мне не нравится встречаться в общественных местах. Есть мама, папа и ребенок. Остальные — лишние на этом свидании. У меня нет желания выяснять отношения и что-то изображать, играя на публику. Но выбирать не приходится, ресторан — значит ресторан. Я подарила Марии старинный браслет, который купила в антикварном салоне в Доме художника. У нежной, прелестной блондинки должны быть такие вещи, а не те, в которых она пришла в ресторан.
Я не могу делать дорогих презентов — покупать ноутбуки и айфоны (это моветон). Лучше я сделаю Анне-Марии прививку от дурного вкуса, которая ей сейчас очень нужна. Помню, размышляя, как должна выглядеть Мария, отправляясь с папой на фотосессию для журнала (ту самую, после которой она исчезла из моей жизни), я спросила Михаила:
— А в чем будут другие твои дети?
— В джинсах, — ответил он.
Я тоже приготовила для Маши джинсы, но чтобы она тем не менее смотрелась достаточно изысканно, как заслуживает, надела на дочь тунику, украшенную жемчужинами. Она была очаровательна.
Теперь Мария выглядит иначе. В ресторане на собственном дне рождения она сидела в безразмерных штанах и толстовке, как у парней из негритянских кварталов. Ее светлые волосы, которые я всегда аккуратно укладывала в прическу, были всклочены, сбоку торчал жуткий хвост. «Это они мне завязали», — вяло и безразлично сказала Маша. Кого она имела в виду? «Неприкасаемых» или парикмахера, к которому ее отвели?
Взглянув на Анну-Марию повнимательнее, я сразу поняла, что она заболевает, потрогала лоб, так и есть — температура. Михаилу, видимо, было недосуг поинтересоваться здоровьем дочери, прежде чем пригласить в ресторан. Если он забрал ее, значит, должен нести ответственность. А мне совсем не понравилось, как выглядела Анна-Мария. Может, она скрыла, что плохо себя чувствует, чтобы увидеться со мной? Но ведь Михаил не инженю, как он мне не раз говорил.
В Индии я поймала в банку огромную, похожую на маленькую змею гусеницу, которая превратилась потом в чудесную бабочку. Лет через десять посмотрим, в кого превратится Мария или ее превратят... Я не хочу, чтобы мне звонили, интересовались, хорошо ли живется человеку, которому сломали позвоночник...
Иногда Ефремов заезжает ко мне по поручению дочери: «Она попросила забрать любимую игрушку». Не думаю, что Михаил появляется по просьбе Марии. Зачем тогда? Что он надеется увидеть? Представления не имею. Это очередной вопрос к Агате Кристи.
Как-то я передала Марии через него книгу, в которой рассказывается, как правильно составлять букеты, что означает каждый цветок. Дочь остается в моих воспоминаниях барышней-блондинкой, и ей эта информация будет весьма кстати. Подаренная хризантема, например, означает пожелание долголетия. В Китае или Японии в чашечке чая, которую тебе подадут в кафе, может оказаться лепесток — так хозяин заведения показывает свое расположение. Передал ли Михаил книгу дочке — не знаю. Но она только для Анны-Марии.
Прошлое мое интервью «Коллекции Каравана историй» Михаил попросил меня уничтожить, выкинуть, чтобы не осталось и следа. Не думаю, что Ефремов — коварный интриган. Его просьба — это, скорее, взрыв эмоций. Но мне кажется: некрасиво, неэтично, нечестно уничтожать свои воспоминания, стирать из памяти то, что происходило на самом деле... Прятаться и делать вид, что ничего не было, не собираюсь. Как не буду забывать и Марию, с которой мы когда-то прекрасно проводили время, ладили.
Помню, как ее глаза наполнились слезами, когда мы встретились в другом ресторане. Михаил привез ее повидаться со мной, заказал чай. Им почти сразу надо было ехать дальше по пробкам. Это было пятнадцатиминутное свидание, как в тюрьме. Нам и почирикать не дали, никто толком не успел распробовать обжигающий чай. Михаил стоял все время рядом, как надсмотрщик, даже не сняв пуховик. Бессмысленность какая-то... Нам для разогрева нужно часа три, чтобы поболтать, поделиться девчачьими секретиками: у меня эсэмэска от Иванова, у меня от Сидорова. Вместо этого Маша показывала какой-то журнал, говорила: «Я могу работать в газете, могу писать... — а потом вдруг: — Потрогай мои руки!»
Она помнит, как я удивлялась тому, что у Хатуны, которая помогала нам по дому, ладони всегда холодные даже в жару. А Анна-Мария такая зябкая, хрупкая, но руки у нее — кипяток. Я взяла ее ладони в свои, а она продолжала говорить, что может делать и это, и то... Мы быстро перекидывались словами, понимая, что ее сейчас уведут. И глаза Марии наполнились слезами. Она очень нежная. В этом они с Мишей похожи, он так же поднимает бровки и рыдает, когда говорит: «Она наш олененок Бемби, у нее теперь нет ни тебя, ни меня...»
Машка, заглянув однажды в книгу Вадима Зеланда, которого ей еще рано читать, и мгновенно выхватив из нее фразу, сказала мне: никогда не сопротивляйся системе, она тебя подомнет. Куда деваться в таком случае?
Я вижу выход в том, чтобы не замечать, не участвовать, не делать рекламу хамству. Какой смысл вариться в негативных процессах — выяснениях отношений, склоках, судах? Я не борец и не хочу им быть. Михаила оправдываю, поскольку хорошо понимаю, как работает система. Наверное, встроившись в нее, он перестал сознавать, что девочке, которая уже не ребенок, нужны не только школьные знания. Где-то прочитала, что любовь — заинтересованность в развитии объекта твоей любви. Человека надо растить так, чтобы он умел плакать от радости, от красоты. Я поняла это, когда рыдала в Праге на съемках, глядя на хлопья падающего снега в окружении каких-то католических штуковин под аккомпанемент органной музыки и согревающий аромат глинтвейна.
Я сама себе судья и потому могу утверждать, что состоялась как актриса и, что бы там ни говорили, состоялась как мама. Я реализована как неплохой человек, вспышки гнева бывают, но все-таки... Я такая живучая, что иной раз даже неловко за себя. С годами больше мастерства в пилотаже.
Ремонт в подъезде закончился, казалось бы, можно вытряхнуть пепел, но я даже не представляю, в какой ипостаси могла бы снова возродиться. Пока не придумала. Хочется остаться кем-то хорошим. Наверное, мы больше никогда не поедем с Машей в Индию, поэтому мне очень важно знать, запомнила ли она тех огромных прекрасных бабочек...
Иногда представляю встречу с ней, но не на Гоа уже, а в нашей отремонтированной квартире — надеюсь к приезду Марии сделать ремонт. Не знаю, какой увижу дочь: со щитом, а может, принесут ее на щите? Нельзя ставить опыты над детьми, прикрываясь убеждениями — философскими, политическими. Это все несерьезно, грязные игры. Нужно отойти с дороги подальше и ждать, пока эта уродливая машина прокатит мимо, обдавая все вокруг мутной жижей. И я жду. Дождя...
Как-то в Доме кино показывали ретроспективу японских фильмов. В «Детях радуги» рассказывается о молодых людях, задумавших ради получения выкупа похищение восьмидесятилетней старухи — главы богатой семьи Янагава. Узнав о готовящемся преступлении, бабушка не только позволила взять себя в заложники, но и потребовала увеличить сумму выкупа, который должны были заплатить родственники. «Вы меня не уважаете, — сказала она преступникам, — я стою в два раза дороже!» И с этого момента стала руководить процессом своего похищения. Иногда я думаю: а что если Анна-Мария, как та бабушка, сознательно дала себя похитить? Она девочка сообразительная и тонкая, возможно, в какой-то момент поняла, что зло неискоренимо и в открытую с ним бороться бессмысленно. А когда она получит «выкуп», вот тогда мы и заживем!
Редакция благодарит за помощь в организации съемки торговый дом Helgi Home.
