.

Эдита Пьеха. Женского счастья мне не досталось

«Без меня ты никто!» — заорал Броневицкий. «На худой конец, стану петь в кинотеатрах. А вот тебе за меня воздастся!»
Эдита Пьеха Первый класс во французской школе. Я во втором ряду третья справа, в платье в клеточку. 1945 год Фото: Из личного архива Э. Пьехи

По мере того как продолжалась моя трескотня, лицо всадника становилось все более растерянным. Наконец его терпение лопнуло:

— Не знаю, про что ты говоришь, но у меня очень хороший конь! Лучший в округе! И не тебе, женщина, о нем судить! Убирайся вон!

Обратно я неслась с такой бешеной скоростью, что влетев в холл, упала без сил.

— Что случилось?! — испуганно закричала вахтерша.

— Ни...че...го, — задыхаясь, выдавила я. — Обо...шлось...

В Советский Союз ехала без страха, так хотелось покинуть дом, в котором чувствовала себя лишней. О грядущем отъезде объявила, едва перешагнув порог:

— Я буду учиться в Ленинграде, в университете!

Отчим в мою сторону даже не посмотрел.

А мама потом расплакалась:

— Назад ты не вернешься. Боженька отнял у меня Станислава, Павла, а теперь отбирает и тебя.

От чувства вины сжалось сердце: как же я была неправа, думая, что мама любит только Юзефа! Вытерла ее слезы:

— Я обязательно вернусь. Получу диплом и приеду обратно, стану преподавать в школе. Вы будете мной гордиться, мама!

Отделение психологии на философском факультете ЛГУ я выбрала сама, потому что была уверена: учитель — это прежде всего хороший психолог. Преподавание велось на русском языке, которого я совершенно не знала. А тут еще среди иностранных студентов прошел слух, что преподаватель политэкономии — зверь, никому не делает скидок. «Капитал» требует выучить чуть ли не наизусть, иначе «двойка» и прощай стипендия! Подобного я допустить не могла, ведь только-только почувствовала, что это такое — есть досыта. Получив первые деньги в университетской кассе, побежала в буфет — купила банку сгущенки, две пачки печенья, булку и большую плитку шоколада. Тут же все съела, обливая каждый кусок горючими слезами, в ушах стоял голос умирающего Павлика: «Нет ли немного шоколада?»

Перспектива лишиться стипендии сделала меня библиотечной затворницей. По окончании занятий, проглотив в столовой два первых и три вторых, а в буфете — очередную порцию булок и сгущенки, я мчалась в читальный зал и сидела там до закрытия в компании с русско-польским словарем и «Капиталом». На экзамен шла как предки на Грюнвальдскую битву — полная решимости победить. Написала на листках ответы на оба вопроса и хотела уже поднять руку, как вдруг наткнулась на полный отчаяния взгляд однокурсника-албанца. И кинула ему шпаргалку.

«Студентка Пьеха! — в то же мгновение пророкотал грозный бас. — Извольте на плаху! Пьеха — на плаху...» — профессор хмыкнул, довольный своим остроумием. В течение сорока минут «зверь» гонял меня по всему «Капиталу», а потом изрек: «Что ж, предмет вы знаете отлично, но за подброшенную шпаргалку снижаю вам оценку на... — в голове пронеслось: «Если поставит «тройку» — стипендию не дадут!» Видимо, в моих глазах был такой ужас, что профессор смягчился: — На один балл».

За первый семестр на булочках и сгущенке я набрала пятнадцать килограммов. Когда приехала на зимние каникулы, мама ахнула:

— Чем же это в Советском Союзе таких поросят откармливают?

Я рассмеялась:

— Всем! А в чемодане — гостинцы.

Отчим молча наблюдал, как я достаю колбасу, сыр, копченую селедку, конфеты... Спросил мрачно:

— Ты там бл...шь?

Меня будто обдало кипятком.

— Как вы можете?!

— А откуда тогда такие деньги?

— Я хорошо учусь, и мне платят стипендию.

— Врешь!!! — взревел пан Голомб. — Я в шахте горбачусь с шестнадцати лет, а того, что ты привезла, купить не могу!

Кинулась к маме:

— Но вы же мне верите? Я еще даже ни с кем не целовалась!

Несколько минут она испытующе и строго смотрела мне в глаза, потом едва заметно кивнула.

В свои восемнадцать с хвостиком я действительно еще не целовалась. «Виной» было католическое воспитание, при котором любые вольности с человеком, не являющимся мужем, невозможны.

Первым парнем, с которым я поцеловалась, а потом и первым мужчиной стал Броневицкий. Мы познакомились осенью 1955 года, когда я уже училась на втором курсе. Будучи студентом дирижерско-хорового отделения консерватории, Александр получил приглашение руководить хором польского землячества, участницей которого я стала сразу после приезда в Ленинград. Не скажу, что новый знакомый сразил наповал. Маленький, щуплый, рядом со мной — высокой и упитанной — он выглядел подростком, хотя и был на шесть лет старше. Помню, никак не могла взять в толк: чего девчонки к нему липнут как мухи на мед? А познакомившись поближе, и сама влюбилась по уши. В блестящий острый ум, необыкновенную эрудицию, бархатные темно-карие глаза в длинных черных ресницах и... великосветские манеры. В комнату общежития, где я жила с девчонками, Броневицкий никогда не входил не постучавшись. Вручал восемь конфет — по числу проживающих, склонял голову в полупоклоне и галантно шаркал ногой. Подружки восторженно закатывали глаза: «Дита, будет звать замуж, выходи не раздумывая — станешь жить как в сказке!»

Эдита Пьеха и Илона Броневицкая До пятнадцати лет Илона жила у бабушки на латвийском хуторе Фото: РИА-новости

Но речи о женитьбе Шурик не заводил — все его помыслы были заняты недавно созданным ансамблем «Дружба», куда я была приглашена солисткой. Два месяца мы репетировали, а незадолго до наступления Нового 1956 года Броневицкий объявил:

— Будем выступать на праздничном вечере в консерватории. Споешь «Червонный автобус».

— Но это же на польском! — изумилась я. — Люди не поймут.

— Поймут! Песня шуточная, музыка хорошая — вот увидишь, будет принята на ура.

Для выхода на сцену надела лучший наряд: перелицованную мамой коричневую юбку и связанный ею же бело-зеленый свитер. Обулась в лыжные ботинки (других не было), волосы собрала в пучок, пальцами пригладила широкие густые брови — и отправилась к публике.

Во время первого куплета видела на лицах зрителей изумление: вроде девушка на сцене, а голос — как у мужика. А когда прозвучал последний аккорд, грянули овации. Люди начали вскакивать с мест, кричать: «Браво! Бис!» В результате «Червонный автобус» прозвучал в тот вечер аж четыре раза. Вскоре песню записали на пластинку, которая разошлась миллионным тиражом, и по ней даже сняли... клип! Да-да, первый музыкальный отечественный ролик появился на свет вовсе не в конце восьмидесятых, а тридцатью годами раньше. Весь состав ансамбля «Дружба» рассадили в ржавом автобусе со снятыми колесами, а меня одели в форму кондуктора. Впрочем, эти кадры многие видели — их любят показывать по телевидению. После каждого такого «сеанса» обязательно слышу от кого-нибудь комплимент: «Эдита Станиславовна, сейчас вы выглядите гораздо лучше, чем в двадцать лет! Тогда вы были такой толстой! А брови — это же просто ужас!»

Про «ужас» я и в юности слышала постоянно. От Броневицкого, который в декабре 1956-го стал моим мужем. Его предложение руки и сердца приняла не сразу — отговаривалась молодостью и страхом перед супружескими обязанностями. Шурик сердился: «Люди нас еще год назад в постель уложили, а мы даже не целовались по-настоящему! Другая вприпрыжку в ЗАГС побежала бы, а ты? Хочешь вечной девочкой остаться?»

Наконец я сдалась. На мое письмо с сообщением о замужестве мама не ответила. Поняв: дочь останется в СССР, она устроила бойкот, который длился больше года.

После свадьбы мы поселились в небольшой квартирке родителей Сан Саныча, спали на раскладушке, которую каждый вечер устанавливали под роялем. Стесненные жилищные условия нас мало волновали. Куда больше — репертуар для ансамбля «Дружба». Во время репетиций Броневицкий орал на меня: «Это какой-то ужас! Неужели нельзя чисто взять ноту? Ты фальшивишь!»

После одной из таких «разборок» я втайне от Шурика стала ходить на занятия к преподавателю по вокалу. Со временем претензий к пению у мужа поубавилось, и он взялся за мою внешность: «Ты ужасно некрасивая. Начинай уже что-нибудь делать с лицом».

Я добывала журналы с фотографиями Софи Лорен и Джины Лоллобриджиды, подводила глаза и выщипывала брови на их манер, стала накручивать волосы на бигуди, а сооруженные из варварски начесанных локонов «вавилонские башни» скрепляла разведенным в одеколоне мебельным лаком — другого в советских магазинах не было.

Мои осанка и походка тоже подверглись «артобстрелу»: «Ты что, Командор, что ли?! Твою каменную поступь за три квартала слышно! А спина? Такое впечатление, что у тебя горб! Не сутулься!»

Только освоила прямую осанку и легкую походку, как поступила новая установка. На сей раз не от мужа, а от Шалвы Лаури и его супруги Аллы Ким — блистательных танцовщиков, с которыми я и Броневицкий дружили.

— Дитуля, почему ты всегда в тапочках выступаешь? Хотя бы на сцену нужно надевать туфли на каблуке.

— Но тогда я буду на голову выше музыкантов!

— Ничего страшного. Вы же на концерте не на одной линии стоите.

Шалва с Аллой повели меня в комиссионный магазин. Из всего ассортимента по размеру подошли только чешские «лодочки» на восьмисантиметровом каблуке. В них я не то что ходить — стоять не могла. «Замечательно, — решили за меня друзья. — Берем».

В гостинице первым делом кинулась в крыло, где шел ремонт. Выпросила у рабочих ножовку и, запершись в номере, отпилила у каблуков половину. До самого вечера училась ходить на четырехсантиметровых обрубках, а вечером вышла в новых туфлях на сцену.

— Совсем другое дело! — заметил после концерта Шалва Георгиевич, а Шура добавил:

— Давно надо было ее на каблуки поставить. Как мне самому это в голову не пришло?!

Как ни крути, но моим Пигмалионом был Броневицкий, за что благодарна ему до конца дней. Люди, знакомые с Сан Санычем шапочно, считали его хамом и деспотом. А между тем жесткость и категоричность были не более чем защитной реакцией. Но и эта «броня» на поверку оказывалась тонкой. Если возникала настоящая проблема, Шура сразу опускал руки, становился беспомощным, жалким. В 1959 году в газете «Ленинградская правда» появилась статья некого музыковеда по фамилии Гершуни, в которой ансамбль «Дружба» обвинялся в антисоветизме и пропаганде буржуазной культуры. Содержалась там и рекомендация «выстирать кабацкую певичку по самое декольте».

Помню, последнее меня особенно возмутило: «Я вообще не ношу декольте!»

Как сейчас вижу Сан Саныча, который ходит из угла в угол и причитает: «Все, нам хана! Считайте, «Дружбы» больше нет!»

Спустя пару дней его вызвали на худсовет при обкоме партии, где единодушно было принято решение: ансамбль разогнать! Вернувшись домой, Броневицкий рухнул на стул:

— Я же говорил — нас закроют...

— И ты решил сразу сдаться?! Нет, мы будем бороться! — с этими словами я кинулась в комнату и стала бросать в сумку вещи.

— Ты куда?

— В Москву, в Министерство культуры. В конце концов, худсовет при обкоме — не последняя инстанция.

— Думаешь, в министерстве тебя примут? — в голосе Шуры угадывалась грустная ирония.

— Примут!

В приемной министра культуры Михайлова я просидела целый день. Несколько раз секретарь пыталась перенаправить меня к чиновникам рангом пониже, но я, вежливо поблагодарив, упрямо повторяла: «Нет, мой вопрос может решить только министр». И в конце концов была допущена в высокий кабинет! Наша беседа длилась не более четверти часа, после чего Михайлов вызвал кого-то из подчиненных и поручил прослушать ансамбль. Вердикт столичного худсовета оказался совершенно противоположным: «Дружба» — новое слово на советской эстраде!»

Нашли опечатку? Сообщите нам: выделите ошибку и нажмите CTRL + Enter

Новости партнеров
Написать комментарий

Читайте также

Наталья Гвоздикова. Берегите любовь

Наталья Гвоздикова. Берегите любовь




Мы в соцсетях
Facebook
Вконтакте
Одноклассники

Миранда Керр (Miranda Kerr) Миранда Керр (Miranda Kerr) супермодель
Все о звездах

Биографии знаменитостей, звёздные новости , интервью, фото и видео, рейтинги звёзд, а также лента событий из микроблогов селебрити на 7days.ru. Воспользуйтесь нашим поиском по звёздным персонам.

Хотите узнаватьо звездах первыми?
Читай бесплатно
Журнал Караван историй
Журнал Караван историй
Журнал Коллекция Караван историй
Журнал Коллекция Караван историй