В этом году известному пианисту, дирижеру, композитору, руководителю музыкальных коллективов «Фонограф» Сергею Жилину исполнится 60 лет. За плечами народного артиста Жилина — сотни успешных концертов и бесчисленные сезоны в таких программах, как «Две звезды», «Танцы со звездами», «Голос», в качестве аранжировщика и дирижера. Мы поговорили с Сергеем Сергеевичем о его нелегком пути к успеху и секретах мастерства.
— Сергей Сергеевич, лично я мало видела людей, которые музицируют с четырех лет...
— Родители мне говорили, что меня сажали за инструмент уже с двух с половиной или трех лет. В основном это делала моя бабушка, тот человек, который сызмальства привил мне любовь к музыке, уважение к профессии, я бы даже сказал, почитание. Близкие вспоминали, что я еще и говорить-то толком не умел, а уже тыкал в ноты пальцем, чтобы ученики, которые приходили к бабушке, сыграли «Калинку». Нравилась мне эта мелодия! Мне и сейчас нравятся такие композиции — энергичные, заводные...
Вначале, конечно, меня учили исключительно академической музыке, потому что бабушка имела классическое образование, она никак не была связана с эстрадой. Мы с ней слушали Рихтера, Гилельса, Вана Клиберна — что в то время было популярно.
И когда я пришел поступать в Центральную музыкальную школу, был уже достаточно подготовлен. Восемь лет проучился в ЦМШ, такой выдающийся хулиган и спортсмен. В связи с этим, видимо, после 8-го класса меня попросили оттуда уйти, не приняв экзамен. Я допустил одну небольшую ошибку в Бахе, а пьесу Прокофьева и концерт Грига вообще сыграл на одном дыхании. Сказали, что Баха этюды не выучил, а концерт сыграл «грубо». И все. Сейчас-то я знаю, насколько такие оценки субъективны. Когда хочешь кого-то загасить, то можно сказать, что сыграл грубо. А если хочешь продвинуть — «сыграл экспрессивно, с энергией».
— Неуспеваемость была связана с тем, что вам многое было интересно? Вы же не просто прогуливали, в тот период у вас было много занятий.
— Да, меня интересовало многое. Во Дворце пионеров я занимался в трех кружках — авиамодельном, Театре юных москвичей и в вокально-инструментальном ансамбле... И надо было поиграть в футбол, а тут еще школа... Конечно, бывало, и прогуливали. Если отменялся один урок, то мы к нему плавно присовокупляли еще один. И вот эти два урока, получалось полтора часа плюс перемены, играли в казаки-разбойники, очертив круг поиска от проспекта Калинина, так тогда назывался Новый Арбат, до улицы Герцена и бульваров с одной стороны и до Охотного Ряда с другой. В этом районе из старых домов проходили наши детские игры.
— Я правильно понимаю, что у вас было в хорошем смысле нормальное, свободное детство, то есть родители вас не ограничивали?
— Ограничивали, конечно. Родители не знали ничего, они думали, что если я приехал в школу, то занимаюсь. На самом деле проказничали все, но почему-то всегда попадался именно я. Наша школа была в аварийном состоянии, и мы додумались ее доломать, чтобы ходить в другую, где нам нравилось больше. Выбрали холл на третьем этаже и стали прыгать, человек восемь, изо всех сил. Мы не подумали, что на втором этаже находились учительская, кабинет завуча... В общем, практически все убежали, а я не успел, и слышу: «Опять этот Жилин!..»
А на переменах (у нас пианино стояли в каждом общеобразовательном классе), конечно, играли не классическую музыку, а модные тогда регтаймы... Я в первых рядах! Слушал на пластинках «Ленинградский диксиленд», Леонида Чижика, Раймонда Паулса, популярная пластинка «Мой путь» начиналась с регтайма.
— Ну, естественно, это дома, а в общем доступе была только классика, по телевизору джаз не показывали?
— Нет, чуть-чуть показывали. Помню, как раз в то время был концерт, где Паулс и Пугачева решили вывести на сцену Валерия Леонтьева. Поскольку шла живая трансляция с задержкой в 5—10 минут, из концерта уже ничего не выкинешь. Программа была утверждена руководством, и, естественно, в ней Леонтьева не значилось. Но он был в зале, и Пугачева во время ведения концерта вдруг задала вопрос: «Кто бы мог спеть вот эту песню? А вот, я вижу, товарищ сидит. Идите сюда!» Думаю, они за это потом получили, но тем не менее мы смогли слушать исполнителя и песню, которая была нам интересна.
— Если вернуться к моменту, когда вам не зачли экзамен. Какая у вас была реакция?
— Я страшно расстроился, не ожидал, что может получиться так и меня выгонят. Учился с первого класса и мечтал дойти до конца, быть на выпускном вечере, считал, что это моя школа, что это главное в моей жизни.
Сейчас, кстати, преподаю в консерватории. Веду факультатив и индивидуальные занятия с ребятами, занимаемся джазовой импровизацией, гармонией и ритмикой. А тогда я думал: ну вот все и закончилось...
— А что тогда делать человеку?
— Меня перевели в обычную школу. И там я по успеваемости сразу оказался, мягко говоря, не то что в середине, а вообще почти в самом низу. Ведь в музыкальной школе требования по общеобразовательным предметам были не такие высокие. И я отстал в учебе...
При этом мама считала, что обязательно нужно поступить в консерваторию. И до этого попыталась устроить меня на дирижерский факультет в военно-музыкальное училище. Слава богу, что перед экзаменом я забрал оттуда документы. Если б остался, то вряд ли был бы сейчас там, где нахожусь. Недаром существуют определения «свинг» и «морской свинг», а также еще одно — «военно-морской свинг». Все должно иметь свое место бытия, но военная музыка — это точно не мое.
— Вы забрали документы. И как отреагировали родные?
— Забрал перед самым поступлением. Мама ужаснулась, естественно, и отдала документы в эту школу, потому что там вместо учебно-производственной практики были подготовительные курсы для поступления в педагогический институт имени Ленина. Она все думала о том, чтобы я получил высшее образование.
И вот я попал на эти курсы. Вместе со мной туда пришли шесть девочек, которые как-то нажимали на клавиши рояля. Когда меня педагоги попросили сыграть, стало ясно, что они ничего нового мне сказать не могут. Так что вместо практики я ходил во Дворец пионеров.
Соответственно, по общеобразовательным предметам нахватал самые низкие оценки достаточно быстро. Только по физкультуре преподаватель был готов поставить мне пять, но вывел три, так тогда было принято. Потому что даже с одной пятеркой вопрос о переводе не возникал. А меня хотели перевести в профессионально-техническое училище, где после первого посещения мне, мягко говоря, очень не понравилось. И так как я играл в ансамбле при другом училище, электромонтажном, сам попросился туда. Меня с радостью взяли. Отношение там ко мне было самое доброжелательное — и со стороны старшекурсников, и со стороны преподавателей.
— Слушайте, у вас не история московского мальчика с золотой ложечкой во рту, который учился только в каких-то элитных местах.
— Нет, конечно. Потом была практика на заводе, тогда они назывались «почтовые ящики» — специализированные заводы, КБ, которые занимались оборонкой, космосом. Нас отправили на практику в КБ «Салют» завода Хруничева. Это конструкторское бюро и экспериментальное производство. Я как электромонтажник выполнял разные подручные работы. В нашем цеху работали два авиамоделиста, причем чемпионы. Когда они узнали, что и я начинающий авиамоделист, ко мне отнеслись с большим пониманием.
— Вы что-то получали за свой труд? Помните свою первую зарплату?
— Там копейки были какие-то, чуть больше стипендии. Зарабатывать начал, когда в 16 лет устроился во Дворец пионеров лаборантом в отдел техники. Мне положили полставки, 40 рублей. Получив первую зарплату, я, как и положено, отдал ее маме. А потом в основном эти зарплаты уходили на пластинки. Я приезжал в магазин «Мелодия» на Ленинском проспекте и часа два-три выбирал их там. Естественно, это была джазовая музыка... Ну а затем в скором времени я попал в армию.
— Тоже сразу такая ремарка: у вас даже в мыслях не было туда не пойти...
— Я думаю, что с удовольствием бы не пошел никуда, но вариантов не было. Мне говорили: «Ну там из тебя, дурака, сделают нормального человека, в армии научат жизни». Но сейчас я могу сказать точно, что из дурака там сделают еще большего идиота, а вот умный станет умнее, это абсолютно точно.
В армии, конечно, проверяются человеческие качества, такие как ответственность, товарищество. А попали мы сначала в Ташкент, потом в Навои и Зарафшан. Очень далеко. Там проходили курс молодого бойца. Штурм сопок вспоминаю с содроганием... Я всегда спортивным был, но туда даже просто добежать было тяжело. Военная служба, военные действия — это очень непросто. И сейчас нашим ребятам, которые этим занимаются, дай бог силы и чтобы все здоровые вернулись домой. Это очень тяжелая работа.
— А как вы потом оказались в Москве?
— После курса молодого бойца приняли присягу, и пришла директива на шестерых человек — отправить в Москву, в ансамбль песни и пляски. Мы оттуда на поезде ехали неделю. Причем это был вагон-суперплацкарт, в котором не было ничего — одно одеяло на всех, без постельного белья. Белье дали только сопровождающему офицеру. А я вообще лежал на самой верхней полке. Вот такие были условия.
С Ансамблем песни и пляски военно-строительных частей, куда я попал, мы ездили с концертами по всей стране. И были в Чернобыле. Это как раз 1986 год, когда все произошло. Провели там две недели и видели все последствия. Многое люди рассказывали... Там были такие вещи, допустим: идешь по тропинке, с тобой сопровождающий с дозиметром, два-три шага в сторону — и все, получил дозу. Жили мы в вагончиках на станции в 30 километрах от Чернобыля и ездили по точкам, выступали для рабочих.
— Как вам служилось вообще?
— Всякое бывало. Из-за моего характера я попал на гауптвахту, в военную тюрьму. Произошел конфликт с мелким начальством, причем моего призыва, меня ударили, практически вынуждали вступить в драку, но я сдержался. И чтобы не было никаких вопросов к следам на моем лице, упрятали. Мы туда приезжаем, сопровождающий со мной, сверхсрочный служащий, стоим в очереди. Думаю: «Сейчас в тюрьму меня посадят, вот там я еще не был». Часовой открывает дверь, перед нами предыдущего запускают и говорят: «Мест нет». Меня привезли обратно, я выдохнул... Сопровождающий к начальнику заходит, докладывает, я у двери стою, а тот как начал кричать. И меня повезли в гарнизонную тюрьму, там я провел пять суток.
— Прямо по-настоящему?
— По-настоящему, в камере. На деревянных нарах, убирал листья, обращение было самое суровое. В 7 часов подъем, и до 11 вечера все время чем-то занимаешься: либо кухню моешь, либо туалеты, либо плацы метешь, либо гауптвахту моешь.
Когда я с «губы» вышел, меня встретила моя девушка, она привезла тортик, так я прямо сразу, на месте, полторта и съел. Потом меня тот самый начальник спросил:
— Ну что, ты как?
Я говорю:
— Да никак, будешь себя вести нормально, я тебя трогать не буду.
— Сергей Сергеевич, давайте перейдем к музыкальной части, потому что она необъятная, просто так к ней не подступишься. И хочется в этом материале сказать, что не боги горшки обжигают и все переживают свои сложности.
— Знаете, когда в ансамбле я первый раз начал что-то сочинять, даже не знал, что такое партитура, потому что меня этому никто не учил, я писал сразу партии. Один композитор спросил:
— А как ты это делаешь?
Я ответил:
— Вот так, запоминаю в голове.
И потом, в ансамбле песни и пляски, нашел учебники, книжку Георгия Арамовича Гараняна «Аранжировка для эстрадных инструментальных и вокально-инструментальных ансамблей», по ней и работал. Увольнения свои тратил на репетиции для наших концертов, то есть я писал и сразу слышал, как это звучит. Вот так учился. Даже набирал какие-то псевдо-биг-бенды. Сам сидел пианистом в одном из оркестров.
Сейчас, когда мне какие-то непонятные деятели, дилетанты рассказывают, что такое аранжировка, становится просто смешно. По сравнению с ними я просто чемпион мира. А по сравнению вообще с этой наукой и с этим родом деятельности знаю дай бог половину, и еще нужно много изучать. Вот такое у меня понимание.
— Сложно работать на телевизионных шоу с непрофессионалами?
— Тут проблема в том, что почти все, кто приходит на эти конкурсы, на самом деле дилетанты. И это нормально, ведь именно так задумана передача: найти самых талантливых среди многих. Но некоторые участники считают себя профи, причем суперталантливыми. А я считаю, что талант — это часы, проведенные в занятиях за твоим инструментом. Естественно, наша работа заключается в том, чтобы помочь им подстроиться к рабочему процессу. Но тяжелее всего с теми, кто реально себя считает суперартистами. А там проблемы и с образованием, и с опытом, и с пониманием.
В целом музыка — такое дело, в котором нельзя останавливаться, нужно все время самообразовываться, расширять свой кругозор. Если мы говорим о джазе, так там вообще поле непаханое, можно всю жизнь учиться. Поэтому за годы работы я сформировал абсолютно четкий подход. Если вижу, что с исполнителем бесполезно разговаривать, мы с ребятами из оркестра не говорим ничего, просто делаем как надо, и все.
Первые 10—15 лет работы на телевидении с разными артистами и разным материалом мы, наверное, в большей степени учились, и я тоже. Но сейчас, с учетом опыта и уровня моих разных образований — а у меня дирижерское, педагогическое, пианистическое и так далее, все высшие — я уже точно понимаю, как нужно делать. И людям, которые, мягко говоря, еще на пути своего развития, преждевременно заявлять что-то, им нужно слушать, что говорят их более опытные коллеги.
— Не зря же считается, что вы на «Голосе» один из самых строгих. Не гладите по головке, а именно говорите то, что думаете.
— Абсолютно. А я уже 5—7 лет везде так делаю, потому что мне надоело притворяться. Это как говорил наш дорогой Анатолий Ошерович Кролл. Я имел честь быть сначала членом жюри, а потом председателем комиссии в Институте культуры, мы сидели рядом. И на обсуждении ему говорят:
— Вот девочка такая хорошая, идет на красный диплом, если мы ей четверку поставим, у нее красного диплома не будет.
А Кролл отвечает:
— Конечно, мы можем пойти на поводу и пожалеть девочку. Но давайте мы будем в первую очередь жалеть профессию.
И вот теперь я придерживаюсь только этого тезиса. Мне все равно, кто ты, что ты. Если ты не прав, я тебе это прямо в лицо скажу. И многие меня за это не любят. Потому что согласиться с тем, что ты не прав, может далеко не каждый.
— Практически никто.
— Люди профессиональные могут. Когда я работал с Эльчином Азизовым, он шутил над собой: «Я нот не знаю». Сейчас мы только начали работать с Ильдаром Абдразаковым. Профессиональный подход у обоих, один баритон, другой бас, оба всемирно известные певцы, они в процессе работы готовы прислушиваться к коллегам. И сами высказывают интересные и важные для хорошего результата предложения.
Мне достаточно двух-трех минут, чтобы сразу понять, что из себя человек представляет, насколько он образован и является ли он профессионалом или, извините, очковтирателем. Носился здесь один: «Можно мне партитуру?» А я знаю, что он не читает партитуры вообще. И вот бегает по студии, просто свернутую партитуру держа в руках, периодически туда заглядывая. Вот это — смешно! Музыканты, которые работают у меня в коллективе, каждый — профессор в своем инструменте. И басист, и барабанщик, и гитарист, духовые — все. Мы, конечно, сразу вычисляем таких.
— Сергей, но вы же работаете, много аккомпанируете звездам...
— Звезды на небе по ночам светят.
— Я имею в виду известным людям. И прекрасно понимаю, что они не все профессионалы, но они часто берут сложные вещи и высокого мнения о себе...
— Есть такие, да, все закладывается еще смолоду. Вот, кстати, Ильдар говорил на одной из съемок своим ребятам: «У вас еще все впереди...» И ему кто-то, мол, зачем вы нас так настраиваете, мы профессионалы. А он ответил: «Я так говорю, потому что у меня была возможность поработать с выдающимися дирижерами, которые давали очень дельные, полезные комментарии. И я мог услышать от них предложения и советы, которые давали возможность мне развиваться. И вам обязательно повезет».
Настоящий дирижер — это человек, который знает многое, практически все. Он не должен объяснять природу возникновения звука у вокалистов, но строение произведения, его содержательность обязан знать, понимать и уметь донести до исполнителя.
Важно прислушиваться друг к другу. Мы вообще, в принципе, набираем свой опыт, свое образование не только из учебников, а из собственных занятий и общения. Если я вижу, что передо мной профессионал и в его замечаниях есть желание помочь и улучшить результат, я с радостью прислушаюсь. А если это просто какие-то пустые слова, то мы молчим и продолжаем свое дело.
— Я знаю, что вы никогда не сделаете ничего по принципу «ну ладно, и так сойдет, завтра эфир, бог с ним...» А при этом готовите огромное количество аранжировок...
— Потому что это все пойдет в эфир, потом ляжет в накопителе, и кто-то может сказать: «Дай-ка я послушаю ту или иную песню с такого-то сезона». И если там будет плохо, это минус мне в первую очередь. Поэтому на мне большая ответственность за каждый наш сыгранный звук. Тем более, как шутил Дима Нагиев, я теперь и чихать должен, как народный артист.
О получении звания узнал, когда у нас шла репетиция перед эфиром. По громкой связи вдруг говорят:
— Сергей Сергеевич, в интернете пишут, что какой-то Жилин получил народного артиста.
Я отвечаю:
— Ладно, хватит шутить, молодой человек.
А ребята из оркестра вторят:
— Правда, вам присвоено звание народного артиста!
И тут я чихнул. А Дима Нагиев говорит: «Вот, он и чихает уже по-другому!» — и добавляет: «О, смотри, у тебя теперь бесплатный проезд в пассажирском транспорте в городе Москве и бесплатное место на кладбище!» Вот так я об этом узнал.
Но если серьезно, для меня получение звания — это еще большая ответственность за все, что делаю. Я к каждой своей программе подхожу очень серьезно. Ведь эта наполненность разными проектами — телевизионными, концертными, сольными фортепианными, оркестровыми — мои проблемы. Публику не интересует, что ты такой весь занятой. Она пришла на один из твоих проектов, и ты должен сделать так, чтобы все было четко. Поэтому в первую очередь думаю о том, чтобы все получалось максимально качественно и интересно.
— У меня как раз был вопрос, как вы этим всем руководите. То есть хорошие помощники есть, хорошая команда? Потому что это же огромная не просто нагрузка, у вас многонаправленная деятельность, скажем так.
— Большинство в нашей команде — это люди, которые продолжают образовываться, оканчивают специальные курсы, работают со своим инструментом, улучшают профессиональные навыки. Таких у нас 90 процентов. К сожалению, процентов 5—10 — те, которые болтаются, и пока непонятно, останутся ли они у нас, вернее, оставим ли мы их. Любой лидер отрицательного направления, так их назовем, может испортить многое в том здании, которое столько лет строим, а коллективу, кстати, 43 года. Потому у нас и хорошая команда. Что было 15 или 10 лет назад и то, что сейчас, — это просто небо и земля. Пользуясь, прошу прощения, вашей терминологией, можно сказать, что они звезды. Но звезды — на небе.
— Не любите это слово. И социальные сети не ведете. Не снимаете «видосики» во время дирижирования...
— Я лично нет. Мои сотрудники ведут соцсети о нашей деятельности.
— Что, кроме музыки, занимает ваше время и радует вас? Может быть, это спорт?
— Да, я стараюсь спортом заниматься. Мне нравится, когда в здоровом теле здоровый дух и, наоборот, здоровый дух в здоровом теле. Люблю посидеть с друзьями, пообщаться с интересными людьми за чашкой чая. Кинофильмы посмотреть. Читаю, в основном специальную литературу. Не успеваю все прочесть, но на столе она лежит.
— Видимо, ваш график все-таки расписан на многие месяцы вперед.
— Он расписан, да. Когда-то мы об этом мечтали, а сейчас иногда понимаем, что трудно держать ритм. Но стараемся успевать, иначе нельзя.
— Чего бы вы хотели для «Фонографа» в этом году, на далекую перспективу? Какие теперь мечты, цели?
— Создать такой базис, чтобы меньше времени тратить на работу, которая призвана поддерживать существование коллектива. А она далеко не всегда творческая и не всегда интересная. Хочется больше времени тратить на то, чтобы создавать новое, то, что нам интересно. Но это все сопряжено с существенными затратами. Нужна база, нужно помещение, где мы репетируем, нужны средства на создание новых программ и так далее.
Работаю я и как телеведущий. Веду программу на канале ОТР «Песня остается с человеком», плюс мы снимаем где-то четыре-пять концертов в год. Сами их делаем, причем совершенно разные по тематике. Например, «Мост в будущее», где выступали дети из детских домов. Был «Джаз-Регион», где из разных уголков страны собрали талантливых ребят. Мы сняли программу, объединив музыку Чайковского, Рахманинова, Римского-Корсакова, и назвали ее «Русское. Избранное», этот концерт проходил в «Зарядье». Программа «Песни Великой Победы». В общем, много всего.
Плюс еще работа, связанная с телевизионными шоу. Мы с Яной Чуриковой посчитали: больше пяти тысяч песен сыграли за все прошедшие сезоны. И слава богу, что есть большой опыт. Сейчас легче. Вот когда начинали в программе «Танцы со звездами», там перед нами поставили задачу, чтобы звучали популярные песни, но в ритмах венского вальса, ча-ча-ча, самбы, джайва, медленного фокстрота, квикстепа... Когда первый раз с этим столкнулись, имели только приблизительное понимание стилей. Теперь же знаем все досконально.
— Сергей Сергеевич, сейчас много говорят о замене искусственным интеллектом живых людей. Вот скажите, насколько ИИ хорош как помощь для составления аранжировок?
— Искусственный интеллект вроде бы делает аранжировку, но там не точная гармония, проходящих нет, по три аккорда в вертикали одного такта и так далее. А некоторые, с позволения сказать, «профессионалы» этого просто не слышат и не понимают. Если, допустим, в печатном тексте есть легкие орфографические ошибки или тяжелейшие пунктуационные, вы же не скажете, что можно печатать. Так же и в музыке.
Нет, ИИ никогда не заменит людей. Он может помогать настоящим специалистам или, когда уже создадут невероятно опытный, знающий и умный искусственный интеллект, он станет реальной махиной и станет лучше писать. Но если мы говорим о создании, о творении — это только человек.
У нас был случай, когда для «Голоса» прислали аранжировку с массой ошибок. Мы не понимали, как это играть. Я позвонил этому, с позволения сказать, композитору. Он говорит:
— Не может быть, сейчас посмотрю.
И пока он там ищет, я слышу, клацает клавиатура компьютера. Спрашиваю:
— А ты когда учился, у тебя какая специализация была?
Он в ответ:
— Не было специализации. У меня вообще нет музыкального образования. Если есть какой-то вопрос, я гуглю.
То есть, понимаете, мы 25 лет тратим, а тут человек просто гуглит. А я всю жизнь учусь для того, чтобы этим заниматься. Вот как это назвать?
— Сергей Сергеевич, у вас очень запоминающееся лицо. Вас, наверное, везде узнают. Как вы это переносите, не раздражает?
— Да наоборот, я шучу. Если говорят:
— Ой, мне кажется, я вас где-то видел, — отвечаю:
— Да меня все время с Филиппом Киркоровым путают.
— Нет... Вы Сергей Сергеевич?
— Нет, я Семен Семенович Горбунков.
Спокойно отношусь к таким моментам — и если узнают, и если, наоборот, не узнали.
В зале — это моя публика. А на улице я просто человек. Но все равно узнают: и в магазине, и в больнице, и в спортзале — везде. Слава богу, что не до такой степени, как действительно Филиппа Киркорова, там просто не пройти.
— Вы со многими известными людьми работали...
— Со многими, конечно. С тем же Филиппом. Он, кстати говоря, вот здесь же, на диване, сидел и вел себя как обычный человек. Как с профессионалом с ним отлично работать. Абсолютно правильное отношение к работе. Сейчас начали сотрудничать с Аней Асти, буквально месяц назад познакомились и прямо дружим. С Юлей Зиверт и ее командой замечательной. Потом Ильдар Абдразаков, Эльчин Азизов, Сережа Волчков, Лев Валерьянович Лещенко... Михаил Захарович Шуфутинский дорогой, Леонид Агутин, Владимир Пресняков — все они настоящие профессионалы, и с ними приятно работать.
— У вас же был вокальный опыт, по-моему, на одной из программ?
— Я в своих программах сейчас тоже пою. Развиваю, но этим заниматься надо, не успеваю. К сожалению, много времени отнимает вот эта вся история. Но, с другой стороны, чем плотнее график, тем больше успеваешь делать. Даже по тем аспектам, которые твои личные. А когда выпадает день более разреженный, ты вдруг в конце понимаешь, что многого не успел.
Вообще, хочу вернуться к началу нашего разговора. Музыка для меня — это не просто способ зарабатывания денег. Я на пути становления — и собственного, и коллектива — столько бесплатно отыграл, да и сейчас продолжаю, но уже на другом уровне. Раньше просили, чтобы мы пришли на какие-то сборные концерты, а сейчас — провести мастер-класс или выступить у коллег, я никогда не отказываю. И с молодым специалистом всегда интересно и приятно работать, если он учится, стремится, жадно ищет в тебе знания. Да, дело не в месте, а в человеке, в наставнике, которому ты готов верить, с которым готов заниматься, если ты такого себе нашел. Ученик и педагог — они друг друга ищут всю жизнь. А так... Вот сейчас в консерватории ко мне записались 60 человек, а пришли 50. Еще примерно 20 отпали после первых двух занятий, когда стало понятно, что вот так, по щелчку, вдруг сразу заиграть джаз не получится. Остались человек тридцать. Не берусь предположить, кто из них дойдет до конца, но точно знаю: музыка требует терпения, уважения и почитания. Только такой подход я признаю.
Беседовала Анжелика Пахомова
