«Нонна думала, что снимается легкая комедия, да и режиссер молоденький, она с ним легко справится. Но не тут-то было! Несмотря на взаимную симпатию между режиссером и актрисой, то и дело коса находила на камень. Вы не представляете, какая у них на съемках происходила коррида! На фильме «Родня» они прошли путь от любви до ненависти и обратно...»
— Нонна прочитала сценарий Виктора Мережко, который назывался «Была не была», за ночь. Роль, написанная специально для нее, привела ее в восторг. Она сказала ему, что режиссером должен быть только Никита Михалков. Красавец, выпустивший к 35 годам пять прекрасных фильмов, был для всех актрис небожителем.
Помню, в семье обсуждалось, что снимать должен именно он и больше никто, Нонна так его и называла — «самый лучший режиссер». Есть легенда, что она сама ему позвонила. «Привет, что делаешь?» — «Поливаю помидоры на даче». — «Есть интересный сценарий Вити Мережко, ты должен его прочесть». — «Присылай...»
— Как удалось Никите Михалкову обуздать Мордюкову на съемках «Родни»?
— Можно сказать, что только ему одному и удалось. До этого никто с ней справиться не мог, Нонна творила на съемочной площадке что хотела, любила импровизировать. Перетягивала все внимание, да еще и сценарий подкраивала под себя. Таких фильмов немало, кстати, было, где она просто забила режиссера и делала все, что ей приходило в голову. Она же по природе своей сама была режиссером. Зная ее строптивый характер, многие побаивались работать с ней.
Снимали фильм «Родня» в Днепропетровске. Актрису узнавали на улице, к ней вереницей, как к Ленину ходоки, потянулись местные жители. Она обрастала всякой дареной снедью. Стоило ей присесть во время перерыва на лавку, как вокруг собиралась толпа. Она писала моей матери в письме: «Живу я, Танечка, в двухкомнатном люксе с видом на Днепр, среди талантливых и интересных людей. Кую непростую роль. Трудимся, правда, много. Без меня нет ни одного кадра, а значит, и свободное время только в выходной день. Но меня это вполне устраивает. Я так никогда не отключалась от Москвы».
В общем, Никита Сергеевич создал актрисе прекрасные условия, она была окружена нежной заботой: «Нонночка Викторовна, Нонночка Викторовна...» Мережко приезжал на съемки, вспоминал ее восторги: «Ой, какие шикарные у Никиты усы, одеколон и «мерседес». Как она сама написала в книге: «Это была последняя или предпоследняя искра зарождающейся любви».
Нонна была в предвкушении работы, где она станет творить то, что посчитает нужным, и будет удивлять режиссера своим прекрасным партнерством. Но идиллия вскоре закончилась. Никита Сергеевич все вмиг разрушил. Он хотел создать актерский ансамбль, где все равны, и не дал Нонне шанса на лидерство.
С первого же дня у них не все пошло гладко. Она видела свою героиню, Марию Коновалову, красивой, ухоженной женщиной, а режиссер, наоборот, теткой с базара, с железными фиксами на зубах и жуткой «химией» на голове. Нонна, конечно, молодилась и скрывала свой возраст. Кстати, еще при Андроникашвили, который был намного ее моложе, она в паспорте свои годы изменила. Нонна была 1925 года рождения, а переписала двойку на тройку. Как истинная женщина, не могла себе позволить быть старше бывшей жены Бориса Людмилы Гурченко на десять лет! Есть даже в ее записках такие строчки: «Пока любимый спал в постели, я в другой комнате подтирала паспорт»...
А тут ее почему-то так уродуют. И Нонна моей матери жаловалась: «Господи, какой ужас, я на себя смотреть не могу. Может, послать его к черту, этого Михалкова?» Таня, как всегда, ей подпевала: «Да, Нонночка, зачем так тебя уродовать?» Нонну можно понять, она же хотела красавицей выйти перед режиссером. Тогда прекрасно выглядела, а тут вся ее красота уничтожена. Даже такую фразу сказала: «Я тетка всех теток».
Дошло до того, что Мордюкова хотела прервать съемки, уехать в Москву. Как только режиссер почувствовал, что Нонночка Викторовна начала свои штуки вытворять, он гайки-то и закрутил. Никита Сергеевич пустил слух, что Римму Маркову на роль Марии Васильевны будет пробовать. И Нонна заволновалась не на шутку, кинулась звонить Мережко: как же так, почему Маркова?
И она мигом одумалась, стала как шелковая. Все делала, чтобы только сниматься, и больше не спорила с режиссером. Наивная, полагала, на этом все ее мучения закончатся. Но нет...
Прерывали съемки не раз. Один из самых серьезных конфликтов случился, когда снимали финальную сцену на вокзале. Перед этим Никита обнаружил актрису за веселыми посиделками с Риммой Марковой. Нонна сама предложила ее взять на эпизод, Римма играла администратора гостиницы, которая увлекается карате. Подруги весело проводили вместе время.
Сцена проводов в армию новобранцев была очень важна для фильма. В массовке заняли 600 человек. Да еще и весь Днепропетровск сбежался.
Это был драматический момент, где героиня Мордюковой говорит своему мужу (его играл Иван Бортник) горькую фразу «Эх ты!» и уходит. Дублей пятнадцать сняли — все не то. Нонна, как считал Михалков, произносила эти слова не с той интонацией. Режиссер добивался, чтобы было снято лицо героини с «наитрагичнейшим» выражением, которого не было у актрисы ни в одном фильме! Как выразилась сама Нонна, «сыграла бы пупком!»
Михалков, как маршал Жуков, восседал с операторской камерой на возвышающемся над толпой кране и истошно кричал в мегафон. Внизу толпа — и все его слушают. Для него было важно, что все его команды на съемочной площадке выполняются.
А Нонна никак не может попасть в нужную ему интонацию. Чтобы ее подзадорить, он крикнул в мегафон, чтобы все слышали: «Сейчас мы будем на народной артистке СССР отбивать чечетку!» Она пытается оправдаться, а он не унимается. «Ну что, бабуля, тяжело? А? Не слышу. Подложить, может, еще в чемодан камней, чтобы потяжелее было?» — «Мне не тяжело! Давай снимай!» — «Нонна Викторовна, делаю картину я. Могу слезть и показать вам, как нести тяжесть и искать своего мужа». И тут же с издевкой спародировал ее текст: «Где ты, Ваня? Где ты, Ваня?»
Это стало последней каплей. А у нее ишемическая болезнь сердца была, между прочим. Она под тяжестью чемодана стала задыхаться. Понятно, у нее истеричное состояние началось: как, мол, так? Никто ее не пожалел.
Она страшно обиделась, психанула: «Сволочь! Я ведь это точно так же раз пятнадцать говорила!» Вскинулась, поставила тяжеленные вещи и кинулась к вагончику. «Все! Я еду домой!»
Когда режиссер хотел ее удержать, она ткнула его со всей силы кулаком в грудь, схватила за рубашку, во все стороны посыпались пуговицы. Кстати, она описала сцену, которая разыгралась на съемочной площадке, в своей книге: «И все-таки пуговички я ему иностранные вырвала с проклятущей французской рубашки!»
Приехала скорая, и тете сделали укол. Зашел к ней в вагончик оператор Павел Лебешев, стал уговаривать сниматься, мол, солнце хорошее и «морда у тебя отменная». Последний аргумент сработал. Одним словом, победил профессионализм. Придерживая ватку на месте укола, Нонна встала в кадр. Единственный реванш она себе все-таки позволила: «С тобой говорить не буду, а только с Пашей». И до конца съемок общалась с режиссером через Лебешева.
Впереди была сцена в ресторане, где она вызывает на танец бывшего зятя Стасика. Ее замучил бесконечными репетициями нанятый Михалковым хореограф, с которым она часами этот танец разучивала. Месяц или два они с Богатыревым занимались. На съемках Нонне опять скорую вызывали, у нее сердечный приступ случился. После трех дней в госпитале она вернулась к работе. И злополучный танец наконец-то сняли. Я не знаю, сколько дублей было, но у нее там действительно такой загнанный вид, как и положено по роли.
А с Никитой они помирились после окончания съемок. Он взял бутылку коньяка и пришел к ней в номер просить прощения. Надо сказать, что впоследствии во всех интервью Никита Сергеевич всегда называл Мордюкову настоящей «мощной глыбой», «величайшей личностью» и «самородком». И говорил, что она могла играть только то, что чувствовала, свою любовь огромную...
Это чувствовали и зрители, верили ей безусловно. Между людьми в зале и экраном совершенно не было дистанции. Она была своя абсолютно. Народная!
Александр Адабашьян, художник картины «Родня», вспоминал, что любимым занятием актрисы был поход на местный рынок. Она страсть как любила поторговаться. Получала от самого процесса удовольствие. Это было целое представление: Нонна шутила, ругалась, уходила, возвращалась, сбивала цену.
Однажды в перерыве между съемками присела отдохнуть на лавочку, и к ней потянулись ее знакомые торговцы с рынка, который стоял неподалеку. Кто-то нес квашеную капусту, кто-то соленые огурчики. Все пробовала и деловито распоряжалась: что съемочной группе отдать, что себе оставить, а это, мол, неси обратно. «Не того посола капуста!» Удивительно, но никто не обижался на ее критику. Местные смотрели на нее с обожанием и готовы были ради любимой актрисы на все!
— Ходили легенды о неуживчивом характере Нонны Викторовны, о ее стычках с режиссерами и партнерами на съемочной площадке...
— Есть легенды, а есть правдивые истории...
До своего знаменитого фильма Сергей Герасимов ставил спектакль «Молодая гвардия» в Театре киноактера. Это была как бы проба для будущего фильма. Как-то он поручил Татьяне Лиозновой, своей ученице, как режиссеру-практиканту поработать с Мордюковой, исполнительницей роли Ульяны Громовой.
Лиознова пригласила ее к себе домой. Нонна заходит и про себя ахает — в московской квартире все ей кажется шикарным. Засиделись допоздна. Мама Лиозновой, провожая гостью, запереживала, как Нонна в тонком не по сезону пальто поедет домой. Оно было перешито из солдатской шинели, без подкладки. Ехать в общежитие довольно далеко, на улице холодно. Да и транспорт уже не ходил. И она выдала Нонне телогрейку. Та с удовольствием поддела ее под пальто и шла по улице, как королева. Потом, спустя время, кто-то стал распространять слух, что Мордюкова «заиграла» шубку у Лиозновой.
Телогрейку она действительно не вернула, мол, подумаешь, у них и так всякого добра много. А злые языки все переиначили. Даже один серьезный критик написал, что, оказывается, Нонна Викторовна у Лиозновой «заиграла» шубку.
С Татьяной Михайловной у них отношения, конечно, не сложились, у той тоже характер был тяжелый, яркий, она личность сильная.
Лиознова Тихонова снимала в «Семнадцати мгновениях весны», но ни разу не пригласила сниматься Мордюкову. Однажды в интервью (речь шла о роли Татьяны Дорониной в фильме «Три тополя на Плющихе») журналист спросил: «А почему не Мордюкова сыграла? Она была бы очень хороша!» Режиссер ответила так: «Если брать Мордюкову, то под нее невозможно актера подобрать. Ни один партнер ей не подойдет, под нее мужика нет».
В записках Нонны есть строчки и про Татьяну Доронину. Все считали, что эти две звезды несовместимы, что, стоит им только появиться на горизонте друг у друга, они начнут гадостями обмениваться.
Однажды тетя ездила в Сочи с киношными концертами, Доронина прилетала туда через два дня. В день ее прилета все уже ждали представления. «И вдруг она бежит, руки распахнула, кидается ко мне: «Нонночка, наконец-то я увидела вас вживую». И потом на каждом концерте она меня ждала и я ее. Кстати, она шикарно в тех концертах играла. Когда Доронина уезжала, то просто плакала», — вспоминала Нонна. А ведь тоже две сильные личности...
А вот, например, в «Бриллиантовой руке» Гайдая Мордюкова была не согласна с режиссерской трактовкой роли управдома. Леонид Иович считал, что она должна быть недалекой женщиной, а Нонна решила вложить в нее некое драматическое наполнение.
Однажды в пылу спора она бросила ему: «Как режиссер вы ноль! Вам не в кино, а в цирке надо работать!» Есть версия, как режиссер тонко ей отомстил. В эпизоде, где контрабандисты начинают друг с другом ругаться, они в «непереводимую игру слов» вложили слово «мордюк» — прямой намек на фамилию Мордюкова.
В этом фильме снимался молодой Андрей Миронов, ему было всего 26 лет. Нонна была уже известной актрисой, десятки ролей за спиной, Сталинская премия. Как только Андрей появился на площадке, она, увидев этого элегантного, с иголочки одетого молодого человека, прошипела: «Что за самовлюбленный прыщ?» Ей объяснили: «Это сын Марии Мироновой». — «Сынок? Я так и думала».
Она не упускала момента, чтобы его подколоть, называла «пижоном» и «маменькиным сынком». А Андрей называл ее не иначе, как «девушка», избегая имени и отчества, и поправлял, когда она делала неправильные ударения. Леонид Гайдай старался устроить так, чтобы они не пересекались на съемочной площадке.
В ленте «Женитьба Бальзаминова», как она вспоминала, режиссер Константин Воинов заставлял всех работать до седьмого пота. Он стремился, чтобы каждый кадр в картине был идеальным.
Например, в сцене с Георгием Вициным, который играл Бальзаминова, понадобилось 29 дублей, чтобы снять их поцелуй. Воинов добивался от купчихи Белотеловой страстного поцелуя, а у нее никак не получалось. Невозмутимый Вицин выводил из себя эмоциональную актрису. «Ну какой ты мужик! Не пьешь, не куришь, к бабам не пристаешь!» — как-то в сердцах приложила она его. Наконец так шмякнула со всей силы его об забор и впилась ему в губы, что бедный Вицин расцарапал спину о гвоздь. Режиссер дублем остался доволен...
Когда фильм в 1964 году вышел на экраны, не все восприняли новый образ актрисы, которую помнили по роли героической комсомолки Ульяны Громовой. Передо мной лежит журнал «Советский экран» со статьей о Нонне Викторовне. Журналист, описывая ее Белотелову, называет ее «динозавром». А мне кажется, что она там — словно купчиха, сошедшая с картин Кустодиева. Это было открытие, что у Мордюковой, оказывается, есть комедийный дар.
Нонна Викторовна все хватала на лету. Она запомнила это определение «динозавр» и в своих записках отметила: «Взять хотя бы «Женитьбу Бальзаминова». Это острая комедия. Но я со всего своего маху на полном серьезе кинулась сыграть «динозавра», желающего замуж как можно быстрее. Застоялась в богатстве. Бедный Вицин был уже напуган моими объятиями, весь поцарапан, в помаде».
Оказывается, фразу «Он мне нравится!» она сама придумала. Самое смешное, что произносила ее на одной ноте, монотонно. А реплику, ставшую крылатой, — «Я никогда не сержусь. Я добрая!» — купчиха говорила с каменным лицом. Как Нонна иронично написала в книге: «За одну единственную фразу «Ты мне его чтобы каждый день ко мне!» мне было присвоено звание лауреата премии братьев Васильевых».
Любопытно, откуда же она брала краски для своих героинь? Оказывается, у ее сестры была подруга, которая говорила именно с этой интонацией. Нонна Викторовна ее и «подарила» своей купчихе. Получилось гениально!
Кстати, на каждую фразу ее героинь, которыми восхищаются зрители, есть какая-то история. У нее же был мешок записок. Она все, что услышит или увидит, писала на клочках бумаги, на полях газетных вырезок и бросала в этот мешок.
Я видела, как однажды тетя губной помадой быстро что-то записывала на обратной стороне фотографии. Все в актерскую копилку, все пригодится. Оттуда эти эпизоды-то и рождались. Запустит руку в мешок и вытаскивает на свет интересные реплики, описание внешности, сценки из жизни.
Как-то на одной встрече со зрителями к ней подошла женщина. «Нонна Викторовна, что в голову придет, то и пишите! Пусть книга будет лохматая, бессвязная! Все, что вы говорите, интересно».
Может, быть, именно в этот момент у нее родилась идея написать книгу. «Тетка на базаре ляпнет что-нибудь, анекдот смешной где-то услышу — сразу записываю. Начинаю к новым съемкам готовиться и зарываюсь, как курица, в свои бумажки, образ выстраиваю. Почти все мои роли из этого мешка родились. Я ничего специально не классифицировала, собирала, как собиралось. Это мое добро, никто к нему не прикасался», — так она писала в дневнике...
«А однажды ко мне пришел Сергей Бондарчук. А я как раз в мешке рылась, к завтрашним съемкам готовилась. Бондарчук посмотрел и говорит: «Знаешь, не читая, готов заключить с тобой договор на этот мешок и снимать фильм. Убежден, что там что-то есть». Мама, которая была при разговоре, стала отговаривать: «Нету там ничего, одна брехня! Нонка еще в школе все написала». А Бондарчук твердит: «Не выбрасывайте эти бумаги. Я вас очень прошу! Нонна, береги!»
Но она не относилась к этим записям серьезно, могла при переездах что-то утерять, или выбросить, или порвать. К сожалению, драгоценный мешок куда-то запропастился...
— А были пробы, на которых Мордюкову не утвердили? Ее ведь на Грицацуеву в «12 стульев» пробовали...
— Да, я видела эти фотографии и была поражена ее преображением. Ей сделали прическу тех лет, она с таким тупым выражением лица сидит. Но я бы так сказала, веса у нее все-таки не хватало для Грицацуевой, который был у Натальи Крачковской.
— Фильм «Женитьба Бальзаминова» собрал уникальный актерский ансамбль...
— Там была очень хорошая атмосфера. Собрались блистательные актрисы: Екатерина Савинова, Инна Макарова, Надежда Румянцева, Людмила Шагалова, Людмила Гурченко, очень близкая подруга Нонны Лидия Смирнова. Я видела Смирнову в жизни, она совершенно простая тетка была, такая спокойная, на Нонну Викторовну действовала положительно, успокаивающе.
Они по-свойски ходили друг к другу в гости. Жили-то в одном доме на Котельнической набережной. Играли вместе в Театре киноактера. Например, Наталья Викторовна рассказывала: заходит Смирнова к Нонне, они идут играть спектакль. И Лидия говорит: «Давай бульона Кольке Крючкову отнесем, жена ему совсем не готовит». И они наливали в термос куриный бульон. Крючков сидел за сценой и с жадностью пил его прямо из термоса.
— А с Николаем Рыбниковым Нонна Викторовна дружила?
— Еще как! Рыбников был очень близким ее другом. Они вместе снимались у Швейцера в фильме «Чужая родня». Она о нем много писала, там сколько тайн было.
Он же был влюблен в Ларионову, с которой Нонна училась вместе. Алла звала Нонну Ноябринкой, а та ее Альбинкой. Они дружили, хотя смотрелись словно существа с разных планет: Алла — как с обложки западного модного журнала, а Нонна на нарядах не зацикливалась. Алла ее иногда отсчитывала: «Нельзя так одеваться!» — «А мне до фонаря!»
Одним словом, Нонна учила Колю, как очаровать Аллу. Она же прирожденный режиссер! Ни для кого не было секретом, что Алла была беременна от Ивана Переверзева, который ее бросил. Нонна говорила Коле: «Чего ты ноешь, ну и что, ребенок, ну и что, что бросил, а ты будь рядом с ней». Он прислушался к ее совету и добился своего. Алла и Коля поженились. Они частенько собирались в квартире Ларионовой и Рыбникова и сутками напролет резались в покер.
А потом, когда тетя уже на правах сватьи что-то кинулась Алле советовать по поводу семейной жизни, та ей вдруг и говорит: «А что ты лезешь в нашу семью». Нонна обиделась.
Кстати, она вообще часто вмешивалась в чужую жизнь. С добрыми намерениями. Не знаю, хорошо ли, плохо ли, но люди меняли вектор и начинали жить совершенно иначе. Например, сестру Наташу выдавала замуж, это же смешная история.
На съемки «Отчего дома» она взяла Наташу, заранее предупредив: «Не позорь меня! Будешь в массовке — чтобы хорошо работала!» И Наташа старалась: раньше всех туда прибегала, везде, где можно, помогала. Она играла девушку с коромыслом. А снимал картину молодой оператор Петр Катаев, сын известного писателя Евгения Петрова, который вместе с Ильфом написал «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Как-то к Нонне подошел Петр Алейников, знаменитый актер, и говорит: «Слушай, а Петька-то запал на твою сестру, смотри».
Нонна сразу встрепенулась: «Как запал? Значит, надо действовать». Ну и к Наташке. Та говорит, мол, ну да, нравится. Наташе 24 года, она была чистая, честная девушка. Нонна всегда говорила: «Я за Людку не волнуюсь, Танька при мне, а вот Наташка — наивная дурочка». А тут вдруг этот Петя. Она так их примерила, вроде хорошая пара. И начала действовать, как всегда с места в карьер: «Петька, а ты чего, женишься? Давай женись». А он интеллигентно отвечает: «Да, мне нравится Наташа».
Кончилось тем, что Нонна поехала сватать Наташу в Лаврушинский переулок, в дом писателей, где жила семья Пети.
Представляете, что это за семья была необыкновенная. И вот Нонна заявляется, открывает дверь мама Пети, Валентина Леонтьевна. А она была прообразом Суок, Юрий Олеша ее прописал в «Трех толстяках». И Нонна Викторовна с порога говорит: «Не бойтесь, это не я сватаюсь». Валентина Леонтьевна выдохнула. Вот эту сцену потом вставил Меньшов в свой фильм «Москва слезам не верит», где приезжают три подруги знакомиться, родители в шоке, когда выходит к ним первой героиня Муравьевой, а когда выяснятся, что это не она невеста, они радуются.
Когда Нонна вернулась домой, то сказала Наташе: «Там так богато, комнат не сосчитать. Надевай на смотрины голубое пальто». Кстати, купила ей это пальто втайне от Тихонова. Потом достала из закромов оранжевую шляпку с черной вуалью. Можете себе представить картинку? Дальше она Наташе принялась делать прическу. Натянула ей на висках волосы так, что у той глаза стали узкие, как у китайца. И вот в таком виде повела знакомиться с будущей свекровью.
И с Петей, ставшим ее, можно сказать, зятем, Нонна потом дружила. Кстати, Тихонов тоже, когда развелся с Нонной, приезжал в гости к Петру Катаеву и Наталье. Нонна нормально реагировала на то, что Штирлиц бывает у ее сестры.
— С какого момента Нонна Викторовна стала его Штирлицем называть?
— Когда тот снялся у Лиозновой в «Семнадцати мгновениях весны». Если она везде его «прописывала», говорила о нем нелицеприятно, то Тихонов никогда о ней в интервью комментариев не давал, вел себя очень интеллигентно. И как бы она ни пыталась его спровоцировать на какой-нибудь ответ, молчал, не реагировал. В своей книге она писала: «Он мне трагически не нужен был. Он не любил меня, какой он холодный, черствый».
У нее, например, описан случай, когда Тихонов поехал в роддом забирать внука. К нему кинулись журналисты с просьбой об интервью. И он сказал: «Извините, я иду в родильный дом». — «Ну все-таки про Нонну Викторовну скажите что-нибудь». — «Оставьте Нонну Викторовну и меня наконец в покое!» Тетя это где-то увидела, очень возмутилась...
Вот что она пишет: «Получаю «толстушку» «Московского комсомольца», и мое лицо, я бы сказала, рожа, опять на первом плане, и опять Тихонов меня ненавидит, или не любит, или я его не люблю. Да сколько можно, товарищи, просто сто лет прошло, оставьте нас в покое!» Ее любимая фраза была «Как отрезала!» Если она принимала решение, то тут же и исполняла. Я у нее потом нашла много обрезанных фотографий: кто ей не нравился, она их отрезала. Например, Тихонов стоит, а по бокам кто-то Нонной отрезан...
Она мне лично многократно говорила, что надо жениться, замуж выходить один раз. Может, потому столько лет и терпела. А спустя годы вдруг призналась, что только со Славой она прожила бы всю жизнь, что зря мать не послушала. А мать за хвост удерживала ее в браке. Но когда Ирина Петровна умерла, все развалилось...
Может, она и права? Если посмотреть фотографии периода, когда они были вместе, то Нонна там такая красивая, такое одухотворенное лицо у нее, и муж рядом, она к нему так нежно головку склоняет. Она умиротворенная, не такая разнузданная, какой я ее застала потом...
Кстати, в конце жизни тетя пересматривала все фильмы с участием Вячеслава Тихонова, хранила фотографии и очень превозносила его как актера...
— Нонна Викторовна официально была один раз замужем?
— Официально два раза. С Андроникашвили она не оформляла отношений, а вот с Владимиром Сошальским они поженились, притом прозвучала такая фраза: «Чтобы не гавкали».
Не успела она к Сошальскому въехать в однокомнатную квартиру, как тут же объявила, что будет делать капитальный ремонт. Она у него раскурочила квартиру и вдруг неожиданно сбежала, с сестрой уехала в Пицунду отдыхать. Наталья Викторовна рассказывала: «Мы сидим, Нонна чего-то вяжет. Вдруг видим, по тропинке Сошальский идет. Он приехал туда к ней просто спросить, мол, чего ты, Нонна, сбежала? А она имела привычку вот так уходить, ничего не говоря, исчезать. И она ему сказала: «Это невозможно».
Опять не то, что она себе нарисовала. Тетя всегда говорила: «Я себе их нарисовываю, придумываю». С нее все сестры брали пример в семье, и это очень плохо. Поэтому у всех них ломаные судьбы. Я это смекнула еще в молодости и дала себе слово, что буду поступать иначе.
Я держала себя в руках, хотя тоже порой охватывало чувство, что муж не такой, что он мне не дает развиваться, брак меня душит, хотелось сбежать. Но я себе твердо пообещала, что не буду повторять ошибок Нонны. И сдержала слово.
Ее фраза у меня застряла в голове: «Все последующее хуже предыдущего». И я держалась. Но сестры — чуть что, саблю наголо! Они себя сравнивали с ней, влияние Нонны на их жизнь было огромным.
Самое интересное, что они все хотели тоже стать артистками.
— Нонна Викторовна часто с собой брала их на съемки?
— Наталья с ней ездила постоянно как костюмер. Это уже потом, спустя годы, когда Наталья Викторовна вышла замуж, она благодаря мужу-оператору выучилась на художника по костюмам. Муж помог осуществить ее мечту быть рядом с кино. В то время кинематограф считался высшим миром, где работают одни небожители.
И Людмила тоже очень хотела быть артисткой. Она была красивая, более напористая, чем Наталья, и Нонна Викторовна взяла ее в фильм «Женитьба Бальзаминова», где она сыграла в маленьком эпизоде. И в «Отчем доме» в эпизоде она есть, и Наталья там тоже мелькала. В общем, сестер она привлекала. Они все артистичные. Например, Наталья Викторовна рассказывала с интонацией Нонны истории про семью. Она и тембр голоса верно передавала.
Сестры все оживлялись, как только появлялись артисты, как будто щелчок внутри раздавался и загоралась лампочка. Они все прекрасно работали на камеру, у них были способности, переданные их матерью...
— А как выживала Нонна Викторовна в 90-е годы?
— Это было очень тяжелое время. Кино не снимали, а в театр перестали ходить зрители. Надо было выживать. Как-то Вячеслав Спесивцев ей предложил участвовать в программе «Товарищ кино». А тете нужны были деньги! Нонна таскала в чемоданах бобины с фильмами, как тягловая лошадь. Всю страну объездила. С ней ездили все ее подруги — Алла Ларионова, Инна Макарова, Надежда Румянцева... А Тихонов отказался, он считал, что это удар по имиджу.
Александр Ширвиндт с юмором рассказывал, как в голодные девяностые ему позвонила Мордюкова и сказала, что подмосковный совхоз приглашает артистов выступить. Он закончил историю так: «Я представил, как Софи Лорен звонит Марчелло Мастроянни и предлагает: «Марчелло, поехали на ферму выступать, там нам дадут виноград, яйца, оливковое масло, может, и вина нальют».
Нонна никогда не гнушалась работы. На ней вся семья держалась...
— Кстати, у Нонны Викторовны была звездная болезнь?
— Это она потом стала говорить: «Я Мордюкова!» Поверила, что великая. Одним словом, надела корону. Фразу ее помню: «Для вас я никто, а для других я Мордюкова». Ну представьте, если Ельцин с ней беседует, Жириновский ищет ее внимания. Сначала она его клоуном обзывала, даже высмеяла прилюдно. Но он на это не обращал внимания. На ее юбилее с букетом цветов вышел на сцену. Я к тому, что вокруг нее многие крутились, особенно после фильма «Мама», который вышел в 1999 году.
После долгого перерыва ее пригласил сниматься Денис Евстигнеев, сын Волчек. Она же с Галиной Волчек дружила, хоть та и младше была. Нонна рассказывала, что, когда Гале было лет шестнадцать, они вместе ходили в Госкино выбивать квартиру.
Денис Евстигнеев позвонил Нонне по поводу фильма «Мама», прислав предварительно сценарий. Она должна была сыграть мать шестерых детей. В основу сценария была положена реальная история семьи Овечкиных, которая угоняет самолет.
Денис очень перед ней робел, а она это чувствовала. Нонна Викторовна разошлась не на шутку, начала кричать в трубку: «Что вы мне даете? Я не понимаю, зачем она угоняет самолет?» И в сердцах швырнула трубку. Кстати, это швыряние происходило постоянно. У нее же все телефоны разбитые были.
Что она творила с фильмом «Мама» — это отдельная история. Мордюкова же чувствовала, что все с ней носятся. Что бы ни сделала, ей все сходило с рук. Нонна увидела, что Денис весь такой интеллигентный, вот и развернулась. Заставила три раза переделывать сценарий. «Да не буду я сниматься, пусть переписывают!»
Смешно, но она звонила как-то продюсеру фильма Константину Эрнсту и называла его Эрнстом, думая, что это имя. Нонна ему все: Эрнст, Эрнст, а он ничего, не реагирует. А потом ей кто-то сказал, что это фамилия.
В итоге эту историю они переписали, в конце хеппи-энд появился. Но она все равно была недовольна этой работой, несмотря на то что ее партнерами были Евгений Миронов и Владимир Машков. Говорила мне, что ей стыдно за две свои работы: «Ширли-мырли» и фильм «Мама». И приводила фразу Раневской: «Деньги я проем, а стыд останется». Она, кстати, очень трепетно относилась к Раневской. Я ей даже книжку дарила, потому что Фаина Георгиевна для нее была кумиром.
А за фильм «Мама» ей заплатили долларами. Она поехала в ЦУМ, накупила себе очень дорогих вещей. И как королева пришла на премьеру.
— А может быть, ей было неприятно сниматься в фильме с названием «Мама» после трагической гибели сына?
— На самом деле она себя мучила всю жизнь, искала, где эти точки, где бы она могла его спасти. Казнила себя все время.
Нонна без конца моталась по киноэкспедициям. Она пишет: «Я могла бы в небольшие перерывы сгонять в Москву и проследить сына, а он был оставлен на чужую тетку». Кого-то она наняла. А сестры и братья были заняты своими жизнями. Она на интервью у Урмаса Отта сказала фразу, что, мол, надо было Володю как брошку на груди приколоть и носить... Мол, упустила сына...
Володя вместе с Нонной сыграли в фильме «Русское поле». Сцена, где он лежит в гробу, а мать его оплакивает, оказалась пророческой. Он ушел в 40 лет...
— А зачем Нонна Викторовна его в актерскую профессию отдала?
— Кстати, в своих записках тетя объясняет, почему выбрала для него актерство. Ну куда же идти сыну прославленных артистов? Она могла его продвинуть, подставить плечо, научить... Видно, что это для нее очень болезненная тема. Наверное, он в сердцах мать не раз упрекал потом: «Я не хотел быть актером, вы меня сунули! Я хотел быть адвокатом, кем-то еще...» Все время разное придумывал. И адвокатом, и журналистом, и писателем. «И зачем ты меня забрала из Павловского Посада, где я так прекрасно жил, в первый класс пошел...» Всегда причина для упреков найдется...
Володя окончил Щукинское училище, его стали снимать в кино. В фильме «О любви» он сыграл брата Виктории Федоровой. Они оба были необыкновенно красивые и чем-то похожи друг на друга. Но, несмотря на то что его прозвали «русским Аленом Делоном», он не сделал карьеры.
Нонна его пыталась продвинуть в «Товарищ кино», чтобы ездил, подрабатывал на встречах со зрителями. Есть фотографии, где он стоит на сцене с микрофоном. И тетя ему составила речь, написав ее от первого лица. Начиналась она с того, как, мол, ужасно быть сыном Тихонова и Мордюковой. Она берет его больную тему (он всегда по этому поводу комплексовал) и раскладывает ее на восьми листах. Так его речь и начиналась: «Мои папа и мама, мои дорогие Штирлиц и Мордюкова». Видите ли, Нонна считала, что его надо все время опекать, подсказывать.
У них в семье было принято писать друг другу послания. И у них эти письма получались настолько пронзительными, потому-то в лицо друг другу никто ничего не говорил так искренне.
У меня хранится письмо, вернее, записка, где она обращается к Володе. «Скоро ты в каждом прохожем будешь усматривать подтекст: вот, вот сын Тихонова и Мордюковой, вы знаете, он в искусстве ничего не стоит. Так значит, хотя бы в силу природных законов, поверь, что мать наверняка желает своему сыну или дочери только хорошего и она всегда с неистовой силой хочет помочь. Итак, предположим, что я совершила роковую ошибку, посоветовав тебе идти в актеры...
Думала, четыре года учебы заразят тебя новой интересной лабораторией. Увы, не заразился. Значит, ты действительно не увлекся профессией актера. Институт для тебя, как испарившаяся вода в кастрюле на огне».
Дальше она раскрывает секреты профессии — смелеть, наглеть, раскрепощаться за счет скромных наблюдений и разговоров в сфере работы. «Ты напрочь ничего не хочешь. Попробуй тихонько войти в мир нашей профессии. Ты с паникой, с какой-то трусостью надумал для себя непреодолимый барьер наблюдателей за тобой».
Казалось, что она страстно хочет направить его, указать путь. Спасти его! Володя ставил ей в вину, что везде выходит и слышит шепот за спиной, похож ли он на Тихонова или Мордюкову. Она про это и пишет.
«Никому ты не нужен, тебя уже знают давно и давно к тебе привыкли. Боишься осрамиться, если при всех просят репетировать? Подрабатывая звучанием, ты тоже брезгуешь. Как же снять с тебя представление о себе неправильное? И где же выход? Отчего ты так думаешь, отчего? Оттого, что у тебя родители такие, или оттого, что все кругом с утра до ночи думают об этом, кто твои родители?»
Вы представляете, это девять листов с двух сторон! Что это, письмо или какая-то исповедь? Или это выброс в воздух, потому что он ее не слышит, не слушает?
Тем более что таких обращений много. Она ему, уже взрослому, писала, как ее героиня в фильме «Комиссар» давала наставление маленькому сыну: «За ворота не выбегай, за воротами тебя коняшки сшибут». И здесь то же самое. Сын уже взрослый, а тетя ему соломку везде стелет. Вот такая она мать была.
Вы знаете, однажды известная актриса Валя Теличкина сказала: «Ведь это наказание Господне — быть сыном Тихонова и Мордюковой». И не просто быть сыном, а еще и решиться по их стопам пойти. Конечно, в полушутливом заявлении Теличкиной есть доля правды. Но у Нонны до конца была надежда, что все образуется...
Она часто сокрушалась, что именно из-за фильма «Комиссар» беда случилась. Когда ей надолго пришлось уехать в киноэкспедицию...
— Нонна Викторовна вспоминала о съемках в этой картине?
— Картина пролежала на полке 20 лет. Нонна уже и забыла о ней, как вдруг в перестройку фильм стали возить по всем фестивалям. Она очень хорошо описала, как неожиданно его закрыли, объявив антисоветским. Молодой режиссер Александр Аскольдов бился за его судьбу, но тщетно...
А тут неожиданный успех, Нонна с картиной стала ездить на кинофестивали, даже в Америке побывала. Ее комиссару аплодировал весь мир!
Этот гениальный фильм удалось сохранить Сергею Герасимову. Он держал единственную копию в своем сейфе долгие годы.
Аскольдов был обижен на то, что с ним так поступили. Нонна Викторовна никогда о нем не говорила, как будто и не было такого человека. Дальше был суд над режиссером. Его судили за то, что он во время съемок не сберег лошадей, у них были стерты копыта, потому что их вовремя не подковали. А лошади все были собственностью государства. Это считалось растратой.
Ролан Быков и еще кто-то из съемочной группы заступились за Аскольдова. Нонна Викторовна не любила все эти суды, все, что связано с государственными органами.
И тут, когда появляется Аскольдов, им дают награду в России и начинают их везде чествовать, везде приглашать. И вдруг вспомнили историю, как Нонна выступала во время съемок фильма. Про это я слышала и от самого Аскольдова.
В фильме есть сцена, где евреи под конвоем немцев вереницей идут с нашитыми белыми звездами под музыку Шнитке. Они где-то под Херсоном снимали. По колхозам набирали массовку для этой сцены, но все отказывались в ней сниматься. Аскольдов был моложе Нонны Викторовны, да еще и из Москвы. Никакого авторитета среди местного населения.
И Нонна Викторовна, которую все местные помнили по Ульяне Громовой, встала и начала колхозников увещевать. Она обратилась к ним с пламенной речью: «Товарищи, мы снимаем очень хороший фильм о революции. Я вам гарантирую, что это отличный режиссер. Прошу, пожалуйста, не срывайте съемку. Я понимаю, как тяжело психологически сниматься в этой ужасной сцене, где люди с белыми звездами вереницей идут со скрипками. Мы делаем общее дело, люди не должны забывать об этом...» И сцену сняли.
— А Аскольдов дожил до своей славы?
— Дожил. Странно, сейчас эту картину даже не вспоминают. А это ведь одна из самых сильных ролей Мордюковой. Там же в начале фильма и Шукшин в эпизоде.
Нонна Викторовна никогда об этом фильме не говорила, кроме как в связи с тем, что выезд за границу разрешили и большие деньги пошли. Аскольдов честно поступил, он поделился со съемочной группой гонорарами, которые полились от показов по всему миру. И у Нонны Викторовны опять же был поток финансовый, хотя и временно.
Аскольдов приезжал к ней каждый день рождения, даже из Германии, почему я его так хорошо помню. Он и после смерти Нонны приезжал. И был, как тетя его описывала, красавец, высокий.
Вот что написала Нонна Викторовна: «Сейчас будут снимать фильм об Аскольдове. Я ничего хорошего о нем не скажу. Он меня удивляет. Но как такой талант, такая гениальная личность мог выпасть из рядов, как шахматная фигура? Нас мучили критики и начальство разных уровней. Но мы утремся, умоемся холодной водичкой и вперед, вперед».
А как она требовательно относилась к актерской профессии: «Разве мы думали об оценке нашей работы? «Только не мешайте, только не лезьте!» Вот наше рабочее состояние!»
Ее, между прочим, приглашал в свой театр Олег Ефремов. Но она считала, что театральные актеры и киноактеры — это разные профессии. Говорила: «Я киношная актриса, и театр не для меня». И она на этом стояла. Считала, что ВГИК выпускает потоки артистов, которые томятся в ожидании, когда их пригласят сниматься. А вот театральные актеры всегда в работе.
В Театре киноактера она играла в спектакле «Да здравствуют дамы!» предводительницу эмансипированных женщин, которые решили мужчинам указать на их место. Там надо было быть громогласной, мощной. Роль ей очень подходила, зрители лежали от хохота. Я была на этом спектакле с мамой и сестрой. Помню, было очень смешно, что Нонна все время забывала текст, ей его подсказывали коллеги. Ясулович, ее партнер, очень старался. Она застрянет на тексте, а все стоят и ждут. Но все эти паузы она гениально отыгрывала. Зрители ее особенно тепло принимали, для нее были отдельные аплодисменты.
— Кстати, ее мать была комсомольским работником. А она вступила в партию?
— Полно фотографий, где Нонна сидит среди членов партии на концертах, на съездах. Лицо у нее там, конечно, измученное. В записках тетя очень смешно рассказывает про эти партийные заседания, где в креслице на сцену выносят бабушку, которая, оказывается, была секретарем Ленина. Как все аплодируют, потом за ними подъезжают машины черные. За ней тоже присылали машину, и у нее не было никакого выбора, она должна была ехать. Нет, Нонна не была членом партии, ее на съезды приглашали как кинематографиста. Потому что после съезда был банкет и им нужны были актеры.
Она описывает, как группу актеров вывозили за город к Хрущеву. Даже были фотографии, где она сидит в машине с открытым верхом с Гагариным. Ларионова, Рыбников, она, Тихонов. В таком составе они на высшие приемы ездили, и закрытые, и открытые.
Съезды кинематографистов, разумеется, она тоже посещала. Нонна писала, что еще в институте многие вступали в партию, там шла агитация. А ей становилось от этого не по себе. И она отшучивалась, что мать была коммунистка, мол, знаю, что такое коммунист, но я еще не доросла, не такая сознательная.
На самом деле у нее возникла какая-то соревновательность: «Они за счет партии будут добиваться ролей, а я сама. Мне нужно, чтобы меня хотели снимать режиссеры». Вот такая сила в ней сидела.
Она была поистине народной. Поклонники дарили ей не только букеты, а какие-то свои поделки. Куколок, вязаные носочки, конвертики, где лежали записки со словами благодарности. У меня хранится письмо одной зрительницы, где она на четырех страницах описывает всю свою жизнь. «Нонна Викторовна, история вашей семьи полностью похожа на мою...» Люди верили в нее, доверяли свои истории, делились болью и радостью. Она, кстати, эти письма хранила.
Виктор Мережко вспоминал, как однажды Нонна назначила ему встречу на станции «Киевская». «Тебя же там все узнают». — «Да кто меня узнает? Скажут, что тетка с Киевского вокзала!»
А ведь она попала в английскую энциклопедию «Кто есть кто», которая включила ее в десятку самых выдающихся актрис ХХ века.
Вот как тетя описала это событие: «Слышь, — раздается незнакомый голос по телефону. — Знаешь, что ты лучшая актриса столетия?» — «Нет, не знаю». И кинулась звонить подругам. У нас как-то было никак не организовано. Подружки все объясняли. Спина моя немного вытянулась... Так прозаически я об этом узнала, без всякой помпезности».
— Она себя считала москвичкой?
— Она обожала Москву. Любила вспоминать свою студенческую пору, которая, между прочим, на суровое сталинское время пришлась. «Утром выходишь, Москва вся — словно умытая, все радостные. Красота! А я в платье-«татьянке», в носочках белых учиться бегу. Счастье!»
Но поскольку была в плену образа «кубанской казачки», все время это подчеркивала. Хотя в последнее время говорила, что оторвалась от корней. Ее земляки обижались, что она к ним не приезжает, но у нее не было уже на это сил...
Из Ейска прибывали целые делегации, привозили ей мешками вяленую тарань. Порой она к поезду подъезжала за мешком этим. Это, как она шутила, была «такса за вход». Смешно, в семье я одна из всех любила эту рыбку. И Нонна меня все время на нее приглашала. К ней из Благовещенска напрашивались на интервью. «Рыбки привезете? Тогда дам интервью». Так они и рыбу привезли, и банки с икрой. Она потом всю семью приглашала на пир.
— Нонна Викторовна жила в квартире на Котельнической?
— Нет. Они с сыном разменялись. У нее тогда была однокомнатная, но очень хорошая квартира.
Помню, мы долго сидели с ней на кухне и разговаривали. И каждый раз я наблюдала одну и ту же картину. Как только солнце принималось садиться, у нее паника начиналась. Я кожей чувствовала, как она напрягается, взгляд становился ненормальным. Нонна почему-то ненавидела закаты. Не знаю, с чем это связано, но даже боялась ее в эти минуты. А как только солнце закатилось, тетя оживала и становилась прежней: «Ну все, Юлечка, поезжай», — говорила она. Ее как-то отпускало.
Нонна сильно изменилась. На нее прямо накатывало: она то рыдала, то говорила какую-то бессвязную ерунду. Была на сильнодействующих лекарствах, у нее в разговоре даже нижняя челюсть застревала...
Мне кажется, что у всей родни всегда были какие-то кармические проблемы, особенно у Нонны. Самое интересное, что когда я в квартире у нее оказалась, там были разбросаны карты — не игральные, а те, которые для пасьянсов, для гаданий. И все такие замусоленные, всех видов колоды...
Все, что касается Нонны, — это удивительная карма, конечно. Все разваливается в пыль и прах, ничего не сохраняется. Вот, например, квартира. Мы не смогли тут музей сделать, хотя попытки были. И могила ее рядом с сыном на Кунцевском кладбище тоже стала предметом раздора. Даже там нет покоя бедной...
Все хотят что-то ухватить. И притом, когда хватают, это все удивительным образом превращается в прах. Нонна всем по-прежнему управляет. И я эту карму чувствую. Очень боюсь поступить так, как она бы не одобрила...
Вы поймите, я слабый человек, не такая, как Нонна. Я всегда очень скромно себя вела. И то, что сейчас со мной происходит, я себя не узнаю, словно она мною управляет. Это не я. Во мне вдруг какая-то появилась сила не моя, Ноннина...
Все, что связано с тетей, связано с мистикой. Два раза она мне предсказала события в моей жизни.
А самое интересное, я нашла, как Нонна описывает в дневниках свои вещие сны. 1990 год, год, когда Володя ушел, ее сын. Она пишет: «Видела птицу, которая залетела... Это был голубь». То есть она предчувствовала его уход. Второй сон тоже был связан с птицей: «Проснулась и вижу: бьется птица в окно, снегирь, да еще летом. Говорит, это знак, Володя скоро уйдет...» Вы представляете?
Тем летом я с маленьким ребенком уехала в Крым. И когда Нонна умерла, получилось так, что не смогла на ее похороны попасть.
Накануне я сидела на пляже, и вдруг рядом откуда ни возьмись — вороненок с голубыми глазами. Стоит и каркает. Я оглядываюсь вокруг, думаю: «Люди это видят?» У меня было первое чувство, что у меня видение. И вдруг этот вороненок — скок за лежак. Я стала его оттуда выгонять, а он ни с места. Я поняла, что это знак, что потеряю очень близкого человека. Я боялась даже подумать, что это будет Нонна. А на следующий день мне позвонили и сказали, что она умерла...
— Нонна Викторовна цементировала вокруг себя семью, всех собирала, облагораживала. Как только ее не стало, все рассыпалось, так?
— Вы понимаете, мне Наташа говорила, мол, нас было трое нормальных, это Нонна, я и Гена. Мы могли общаться, договариваться, давали друг другу слово, и мы его выполняли. Они с детства были одной командой. Ну, Васеньку она еще выделяла, младшего. На остальных, мол, положиться нельзя. Это предатели.
Видите, у них в семье был детский коллектив со всеми вытекающими последствиями. Коллектив сложный, все очень непросто. Нонна все это тянула, она все облагораживала. Все дрязги разом прекращались, когда она появлялась. Всех примиряла, решала проблемы. Она ушла, и все вразброд пошли.
Брат Нонны так переживал ее смерть, невероятно просто, у них с тетей была очень сильная связь. Все секреты Гены она знала. Она ведь никого не сдала в детдом, всех подняла, всех выучила...
— А доску-то памятную на дом повесили к 100-летию?
— Вы знаете, в наше время все пытаются заработать на памяти звезды. И тут непонятно откуда появился фонд, у которого денег нет, документации нет, художественного решения нет. Зато есть «гениальное» предложение: «Давайте мы повесим мемориальную доску по адресу, где она жила, — Осенний бульвар». Вы не представляете, что это за место: напротив помойка, с собачками гуляют, тропинки уже протоптаны, машинами все заставлено. Вешать на обычном доме, который стоит в очереди на капремонт, мемориальную доску актрисе такого масштаба — преступление. Я это старалась объяснить, в ЖСК пытались на меня давить: «Вы что, против?» Все в итоге спустили на тормозах...
— Значит, Нонна Викторовна против, раз этого не произошло...
— Не заканчивается мистика, связанная с Мордюковой, словно она продолжает жить среди нас.
При жизни Натальи Викторовны встал вопрос об этой доске, суетилась моя мать, думали, что она будет добиваться, чтобы доска висела на Котельнической набережной. Сама Нонна хотела, чтобы доска была именно там. Тетя оттуда съезжала очень болезненно и только из-за сына, там жили все ее подружки...
И когда Наталья Викторовна узнала, что уже сделана какая-то медная дощечка, как на врачебном кабинете, и моя мама хочет ее прямо на балконе повесить, она запретила ей заниматься этим. А мама все никак не могла остановиться: «Я ее сейчас на «Момент» приклею».
Потом все это приостановилось, а когда квартиру разоряли родственнички, они и табличку куда-то забрали.
— Что вам больше всего запомнилось из последних встреч с Нонной Викторовной?
— Этот был самый тяжелый период в ее жизни — 1990—1991 год, она была какая-то жутко одинокая. Такая растерянная, потерянная. Подруг видеть не хотела, слабость свою показывать, они все равно ей как соперницы были. Ну понятно, актрисы, у них вечная борьба за роли. Она с ними хоть и дружила, но доверяла только Лоре Кронберг.
Помню, я часто ездила к ней с какими-то банками. Хоть какой-то был предлог с ней увидеться, отвезти банки закатанные с помидорами и огурцами, она это любила. И за все была так благодарна!
Один раз Нонна попросила меня проводить ее домой после какого-то мероприятия. И хотя она очень устала, не захотела ехать в такси, да и было это не так далеко от Крылатского. Нонна Викторовна обмоталась платком, надела темные очки. Сели в метро, едем. Она молчит. А всего минут десять назад тетя раздавала автографы, что-то говорила, смеялась.
И я вдруг кожей почувствовала, как ей одиноко, когда она остается сама с собой, со своими мыслями. И тут вдруг какой-то мужчина напротив посмотрел на нее внимательно и кинулся к ней: «Ой, вы Нонна, Нонна Мордюкова?» А я мгновенно поняла ее состояние: она пожилой человек, только что выступала, устала, а ее вокруг все воспринимают так: давай, давай, давай. И я грубо, что мне совсем не свойственно, этому мужчине ответила: «Это не Нонна!» Во мне проснулось дикое желание ее защитить. Незнакомец сразу же сконфуженно отскочил. Когда мы вышли из вагона, тетя удивленно сказала: «А я и не знала, Юлечка, что ты такая боевая». Да я и сама удивилась своей смелости, я его буквально отшвырнула этой фразой...
— Нонна Викторовна не тосковала по профессии?
— В конце жизни ей предлагали играть бабушек, а тете это было неинтересно. Любовная история всегда украшала ее роли. «Даже трудно представить, чтобы за моей героиней не плелся мужичонка», — говорила она. И тем не менее мечтала, чтобы ее снова позвали сниматься в кино.
Помните, она сама никогда не напрашивалась, не просила. Однажды ей приснился сон, что предложили роль домработницы у олигарха. Нонна так подробно рассказывала их отношения, комические и трагические, словно уже написала сценарий. Глаза у нее загорелись, тетя даже помолодела...
До последнего своего часа Нонна Викторовна была опорой, цементом, центром этой вселенной под названием семья. Ни дач, ни больших квартир, ни драгоценностей не нажила. Все деньги, которые зарабатывала, на семью шли: кофточка — одной сестре, туфли — другой, портфель и учебники — третьей. Она всем сделала судьбу. Но нигде никогда об этом не распространялась.
На последний ее день рождения, в 2008-м, мы всей семьей собрались у нее в трехкомнатной квартире на Осеннем бульваре. Нонна сидит за столом, смотрит, а глаза-то у нее уже почти не видят после трех неудачных операций. У меня сердце сжалось, до слез просто, я сижу и понимаю, что все уже — она уходит. Я же помню ее другой. И было видно, что она уже была в другом измерении...
Все суетятся, бегают вокруг нее, но тетя уже далеко и не понимает, что происходит. Раньше за всеми следила — попробуй что-то сделать не так. И тут началось представление: «А давайте мы встанем около Нонны и будем фотографироваться». Она не реагирует на суету вокруг себя. А у сестер фотосессия, они кладут ей руки на плечи, обнимают, позируют. И все щелкают, щелкают... Я сижу напротив, смотрю на нее в открытую дверь кухни и думаю: «Я не буду фотографироваться, не могу, это уже не она». Мне было так стыдно...
У меня было ощущение, что какая-то невидимая ниточка между нами протянулась, я почувствовала эту связь. Та, прежняя Нонна не позволила бы этого. Эта духовная связь дороже всего на свете. Это та драгоценность, которую я пронесла по жизни и буду нести дальше...
Беседовала Ирина Зайчик
